Текст книги "(Не) измена. Тайные наследники для миллиардера (СИ)"
Автор книги: Роза Александрия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 11
Маша
Работать у Егора Кирилловича на удивление легко и приятно. Он не проверяет мою работу, не контролирует время прихода и ухода, не жалуется на вкус еды. Наоборот, он только хвалит, но в большую часть времени его просто нет дома. Мне так хочется поговорить с ним, узнать, почему он такой грустный, что случилось с ним, что он так поспешно и надолго покинул страну. Но я понимаю, что мой интерес – это лишнее. Он всего лишь мой начальник, а я его домработница. Он не виноват, что я ждала его появления все три года. Сначала мне казалось, что он придет и обязательно потребует что-то взамен денег, я даже сердилась на то, что не могу не принять эти деньги. Но потом я поняла, что он не придет.
Часто мне казалось, что я вижу его на улице, я улыбалась незнакомцам и хотела поблагодарить, но это оказывались совершенно чужие люди. Думать, что я ему понравилась, у меня не хватало смелости, ведь встретились мы, когда я выглядела как сбежавшая из психушки беременная беспризорница. Я хотела с ним поговорить. Спросить, почему он так сделал, почему помог. Но Егор так мало бывал дома, что поговорить у нас не получалось.
Мирончик и Аля с радостью узнали, что у меня новая работа. Мирон начал придумывать, какой подарок он хочет на день рождения, а Аля по-деловому расспрашивала, куда это меня угораздило устроиться.
Сегодня я отвожу малышей в детский сад, а сама еду в дом Егора. Работы напланировала много, но настроение прекрасное. Нужно было приготовить поесть, а потом заняться уборкой. Мне хотелось перестирать все запыленные шторы, перемыть всю посуду, а после заняться бесчисленными картинами, статуэтками и другими предметами роскоши, которые превратились в не пойми что из-за количества пыли.
К обеду я готовлю еду и убираю кухню, а потом решаю пойти наверх. Когда я протираю фарфоровые статуэтки, мне вдруг вспоминается песенка, которую пела мне мама в детстве. Думая, что дома никого нет, кроме Лойса, который бегал где-то во дворе, я начинаю напевать незамысловатый мотив, но буквально сразу слышу тихий шорох за спиной. От неожиданности вскрикиваю и оборачиваюсь.
Передо мной стоит сконфуженный Егор с картиной в руках. Хоть он и извиняется, что помешал мне, но я чувствую, как щеки заливает румянец.
Вот черт! Распелась тут…
– Я привез картину и ключи от той комнаты, что вы просили, – говорит Егор, будто оправдываясь.
– О, замечательно. Я как раз там и уберусь. А что за картина?
Признаться, я была восхищена коллекцией Егора. У него, кажется, были собраны все реплики картин знаменитых художников, а может, не реплики, кто знает…
– Давайте пройдем в комнату, я все расскажу.
– Хорошо, конечно! Только поменяю воду в ведре…
Меня радует, что мы можем поговорить с мужчиной хоть немного. А уж об искусстве я готова говорить вечно.
Егор заводит меня в комнату, которая до сих пор была заперта. Я видела, что Егор не хочет пускать меня туда. Словно в том месте он запер кусочек своей души. Я не настаивала, не желая давить на старые раны. Но сегодня он сам решился.
Зайдя внутрь, я понимаю, что это простая спальня. Да, удивительно нежная и светлая, но видно, что в ней никто не жил.
– Какая чудесная комната! – говорю я бодро. – Как хорошо, что вы нашли от нее ключи!
– Да… – тянет он тихо.
– Ну что ж, показывайте картину. Оценим, подходит ли она к этой обстановке, или же придется менять обои!
Я улыбаюсь Егору, радостная, что мы вместе, и он улыбается мне в ответ. В этот момент между нами словно протягивается какая-то невидимая нить, связь.
– Вот, смотрите!
Я подхожу к картине и аккуратно беру небольшое полотно в руки.
– Ох, как же красиво… Только не говорите, что это Рембрандт.
– Вы разбираетесь в живописи? – поднимает он брови в удивлении.
– Да, немного интересовалась… Когда было время.
Я стесняюсь своего прошлого только потому, что довольно большой его отрезок я сама себе не принадлежала.
– Приятно удивлен! Но нет, это не Рембрандт, хотя стиль написания невероятно похожий. Краска не успела застареть, да и навскидку этой картине не больше двухсот лет.
– Расскажите подробнее, – прошу я, не в силах сдержать любопытство.
– У нее такая необыкновенная история, но я узнаю о ней подробнее. Нужно только время.
– Понимаю, – киваю я. У таких работ должна быть история, иначе все это пыль.
Он приглашает меня присесть на диван и рассказывает удивительную историю о старушке, которая не могла иметь детей и навлекла своим поступком в молодости беду не только на себя, но и на весь свой род. Эта картина служила оберегом их семье, и женщина оказалась ее недостойна. Так она сказала, когда отдала полотно Егору.
– То есть она досталась вам даром? – удивляюсь я.
Разве такое возможно?
– Маргарита Петровна сказала, что я оплатил ее три года назад…Но я что-то не совсем понял, о чем речь.
Я долго смотрю на него в надежде, что он вспомнит меня, но мужчина явно не понимает, почему старушка сказала, что тот оплатил ее три года назад. А ведь она точно имела в виду нас с малышами…
Я улыбаюсь. Неужели на земле еще остались такие бескорыстные люди?
– Что такое? – улыбается он мне в ответ.
– Да так, ничего… Это удивительно… У вас есть дети, Егор Кириллович? – спрашиваю я. Мне почему-то кажется, что такие мужчины, как он, не хотят детей, предпочитая карьеру семье.
– Нет, а у вас?
– О, у меня двое. Мальчик и девочка. Они прекрасны…
Вспоминаю малышей и вдруг замечаю, что Егор хмурится точно так же, как это делает Аля, когда о чем-то задумывается.
Я, наверное, схожу с ума…
– Верю! – шепчет он, и взгляд его падает на мои губы.
***
Внизу живота становится предательски тяжело. Я уже забыла это чувство бабочек в животе. Когда все внутри горит от страсти, а губы пересыхают в желании почувствовать поцелуй. Сердце отбивает рваный ритм, а губы Егора все ближе…
Когда мне кажется, что он вот-вот меня поцелует, раздается звонок телефона.
– Да? – прокашлявшись, резко отвечает он, отпрянув от меня.
Я чувствую себя ужасно. Боже, что он подумает обо мне? Что я вешаюсь на него? Как же стыдно! Мечусь, не зная, куда бежать от своего позора, но Егор останавливает меня жестом, пока говорит по телефону.
Он кладет трубку и говорит:
– Извините, если я вас смутил. Я не хотел… Я уезжаю на неделю по делам, так что готовить пока не нужно.
– Я поняла, да, конечно…
– И, Маша…
– Да? – Поднимаю на него взгляд, и все внутри дрожит.
– Картина. Я хочу, чтобы вы сами выбрали, где мы ее повесим.
Слово «мы» приятно вибрирует в воздухе. Мы…
Закусываю губу, осознавая, что влюбилась. Да что там, наверное, я влюбилась в него еще в день рождения малышей. Ведь никто никогда для меня не делал столько хорошего, как этот неизвестный тогда мужчина. И чем больше я его узнаю, тем больше мое сердце наполняется нежностью к нему.
Но мечты мои прерываются звонком мобильного. Я вытягиваю телефон с кармана и, увидев номер воспитательницы из детского сада, быстро нажимаю зеленую кнопку.
– Да, Людмила Петровна, я вас слушаю!
– Мария? Здравствуйте! У Мирона и Алисы высокая температура. Алису даже стошнило несколько раз. Вы приедете или нам вызывать скорую?
– Я приеду! – кричу я, дрожащими пальцами отключая звонок.
Мечусь по комнате, не зная, что делать, за что хвататься. Наверное, каждая мать так реагирует на болезнь своих детей, но мне кажется, что мое сердце сейчас разорвется. Я всегда была одна с ними, сама не спала ночами, когда у них были ангины и отиты, мне казалось, мой страх за них оставит меня наутро седой. Но всходило солнце, и все казалось не таким страшным.
Сейчас же я несусь к машине и, прыгая на переднее сиденье, несусь в сад. Доезжаю за полчаса, проезжая на все красные. Заношусь на всех парах в сад и вижу своих малышей – вялых, с болезненным румянцем на щеках, отчего все внутри переворачивается от страха.
– Что с ними?
– Думаю, вирус, медсестра осмотрела, сказала, горло красное у обоих, но налетов нет.
– Хорошо! Мы справимся!
Я быстро собираю детей и веду в машину. Пристегнув их на заднем сиденье, я тянусь к сумке, чтобы найти мобильный, но понимаю, что забыла ее дома у Егора. Вот блин, так торопилась…
А там же кошелек, деньги, без которых даже в аптеку не заедешь. Что ж, придется возвращаться.
– Алис, Мирон, сейчас заедем на мою работу, нужно забрать мамину сумочку, и сразу домой. Потерпите?
Смотрю в зеркало заднего вида и понимаю, что им совсем плохо. Что же делать? И оставить даже не на кого!
Ничего не остается! Нужно ехать обратно.
Везу детей к Егору, радуясь, что мужчина уехал на несколько дней. Не думаю, что ему бы понравилось то, что я притащила своих детей к нему, да еще и болеющих. Приезжаю к дому и оглядываюсь назад. Мирон заснул, а Аля совершенно позеленела.
– Мамочка, меня тошнит!
Бегом выскакиваю из машины и вынимаю дочку из кресла. Алису тут же рвет. Когда в желудке у нее уже ничего не остается, она безвольно виснет у меня на руках.
– Мамочка, можно поспать немного? Твой начайник не будет лугаться? Мне кажется, я не смогу плоехать в машине ни минуты.
– Да, конечно, зайчонок. Конечно, не будет!
Вынимаю Мирона и несу двоих малышей в дом. Не зная, где у Егора спальня, я боюсь залезть на чужую территорию, поэтому отношу детей в ту комнату, которую мне сегодня открыли. Похоже, там никто не жил до этого, поэтому ничего не случится, если мы там переночуем. К тому же вещей в комнате нет, порядок не нарушим.
Я раздеваю детей и, порывшись в аптечке Егора, нахожу нужные лекарства от температуры. Дав детям выпить по таблетке, я раздеваю их до маечек с трусиками и, постелив на диване, укладываю спать. Сама же сажусь на пол рядом, каждые три минуты щупая лбы двойняшек.
«Надо бы вызвать скорую или детского врача…» – мелькает мысль. Но температура начинает падать, и я, расслабившись, сама засыпаю прямо на полу, оперевшись на край дивана.
Просыпаюсь, уже когда на улице непроглядная ночь. Дети сопят мирно и тихо, жар прошел. Но что меня разбудило? Встаю и, протерев глаза, слышу какой-то странный звук снизу. Проснуться быстрее мне не помог бы даже кипяток, вылитый на голову. Я аккуратно выхожу из комнаты, стараясь не шуметь, и тихонько спускаюсь на звук. Тут же из темноты показывается мохнатая фигура Лойса. Глажу его по загривку: мой мальчик тоже услышал шум и вышел защищать меня. Луна освещает лестничные пролеты, но дальше внизу ничего не видно. Неужели грабители?
Мы спускаемся на второй этаж, и темнота полностью окутывает нас. Вдруг неожиданно загорается свет, и я вскрикиваю, закрывая рот рукой.
– Мария? – удивленно спрашивает Егор.
Как он здесь оказался? Он же должен был уехать на несколько дней. Что я ему скажу…
– Что вы здесь делаете? Я думал, вы забыли закрыть дом или сюда пробрались грабители.
– Я… – тяну, не зная, что сказать.
– Мамочка? Мне страшно, ты где? – звучит тоненький голосок Алисы сверху.
Я перевожу испуганный взгляд на хозяина дома, а тот мне отвечает откровенно удивленным.
– Это ребенок? Мария, здесь ваши дети? – повышенным тоном спрашивает Егор, и я просто на грани обморока.
Боже, как ему все объяснить?
Глава 12
Егор
Я вылетаю в Париж первым же рейсом. Мне нужно срочно попасть на аукцион, и желательно заранее. Я должен заблаговременно узнать, оригинал ли нам пытаются продать. Иногда бывают такие копии, что даже опытные коллекционеры обманываются и всю жизнь верят, что у них находится оригинал. Пока не случается так, что та же картина всплывает на черном рынке. Что тогда начинается…
Именно для этого я и работаю. Обожаю свое дело. Я прилетаю в гостиницу, кидаю чемоданы, быстро принимаю душ, переодеваюсь и несусь в галерею. Там уже толпится народ. Все одеты вычурно и ведут неторопливые светские беседы.
Дамы плавно кружат вокруг говорящих о делах мужчин и хищно посматривают по сторонам, выискивая очередную жертву для сплетен. Мужчины же в большинстве своем ждут начала аукциона молча. Изредка переговариваются друг с другом, но не более. Мысли каждого заняты заветным лотом. Для каждого своим.
Выходит ведущий, и все замолкают, рассевшись по креслам. Свет приглушают и озвучивают список представленных сегодня лотов. Также нам раздали на входе специальные брошюры, по которым значилось, что картина, которую я должен осмотреть, будет выставляться на аукцион только завтра. Вот черт!
Как только на сцену выносят первый экспонат, я тихонько поднимаюсь и выхожу в зал. Оглядываюсь по сторонам и, никого не заметив, прохожу по коридору дальше. Экспонаты, которые будут выставляться позже, находятся под круглосуточной охраной в специальном помещении-сейфе. Попасть туда невозможно, но у меня есть свои подвязки.
Нахожу эту комнату и договариваюсь с охранниками, подсунув им денег и пригрозив, если что, расправой, невзначай вспомнив пару бандитских имен. Меня обыскали при входе, и я попал внутрь.
Увидев зал, я направился прямиком к интересующему меня объекту и достал инструмент. Через пять минут изучения я был на девяносто девять процентов уверен, что передо мной оригинал, однако техника мазка была хоть и похожа, но не совсем та же. Так бывает, когда человек либо слишком стареет, либо сходит с ума. Но насколько мне известно, Райлаонд умер не старым, его жизнь унесла испанка, да и сходить с ума он уж точно не собирался. А значит, это подделка.
Вздохнув, я упаковываю обратно лупу, щипцы и выхожу из комнаты. Охранник снова меня обыскал и, молча кивнув, отпустил.
Я выкидываю листовку в ближайшую урну и несусь в аэропорт. Мне нечего здесь делать. В другой раз я бы остался еще на пару дней, погулял по городу, развеялся, но сегодня меня будто что-то тянет домой. Душа не на месте, а причину понять я не могу.
Прилететь я должен уже под утро. Но даже этот неудобный перелет мне нужен. Меня буквально тянет домой. В полете я засыпаю, и то ли перелет, то ли усталость преподносит мне очень странный сон.
Женщина, которая принесла мне картину на работу, стоит передо мной в ситцевом простом платье. Ветер треплет ее развевающиеся рыжеватые волосы. Она молода. Даже слишком. Но откуда-то я знаю, что это именно она. Та самая старушка, давшая обещание своей сестре подарить мне картину.
Девушка улыбается, словно увидела давнего друга, и машет мне рукой. Я чувствую, что мне нужно к ней поскорее. Ведь что-то плохое нависает над ней, и только я могу ее спасти. Черная туча окутывает улыбающуюся девушку, а я все бегу и бегу, не приближаясь ни на метр. Ветер усиливается, и я, наконец, становлюсь ближе. Отсюда я замечаю, что у нее большой живот. Она держится за него и качает, словно ребенка в колыбели.
Буря совсем расходится и, вздымая песок и землю, прячет от меня незнакомку. В последний момент я хватаю ее за руку и вытаскиваю из пучины. Но вижу, что это уже не она. Мою руку держит Маша.
Просыпаюсь я, дёрнувшись от чьего-то прикосновения.
– Сэр, мы подлетаем к Москве, пристегнитесь, пожалуйста.
Я выхожу из аэропорта и, вспоминая сон, еще больше тороплюсь домой. Хочется позвонить Марии, но что я ей скажу? «Извините, я просто тревожусь о вас, у вас все в порядке?» Да уж, обрадуется она такому звонку посреди ночи. А еще, учитывая, что у нее есть дети и, скорее всего, муж, это вообще будет выглядеть очень странно.
Я беру машину с платной стоянки, где оставил ее в обед, и мчусь домой. Тишиной встречает меня мое жилище. Тишиной, темнотой и одиночеством.
Захожу внутрь и скидываю ботинки, устало потирая переносицу. Ожидаю, что на меня сейчас набросится Лойс, но его нет. Спит пес. Такого еще не было. Когда бы я ни возвращался, каким бы глубоким сном ни спал мой четырёхпалый друг, он все равно слышит мое приближение за версту и несется, встречает припозднившегося хозяина. «Хоть кто-то по-настоящему любит меня в этом мире», – с улыбкой думаю я, но грусть съедает заживо. Сейчас помоюсь и спать, а завтра уже решу все вопросы.
Я оборачиваюсь, чтобы закрыть дверь, но вдруг вспоминаю, что зашел-то я без ключей. Мария забыла закрыть дом? Нет, не похоже на нее. Неужели что-то все же случилось и меня не просто так тянуло домой? А что, если меня пытались ограбить, но наткнулись на беззащитную девушку?
Как назло, охранников сегодня не было. Один заболел, а другой взял отгул в честь рождения сына. Моя беспечность могла повредить Маше. Сжимаю кулаки и чувствую ярость. Я готов собственными руками удушить любого, кто посмеет причинить ей боль. Таких нежных и хрупких созданий, как Маша, я просто не встречал.
Но чем выше я поднимаюсь, тем отчетливее понимаю: я дома не один.
***
Я поднимаюсь на второй этаж и слышу тихие шаги сверху. Вряд ли грабители ступали бы так, словно они феечки. Да и по звуку человек явно один.
Включаю свет и слышу женский вскрик. Как только глаза привыкают к свету, я вижу испуганную домработницу.
– Мария? – спрашиваю я, ничего не понимая. Она осталась здесь на ночь? Но зачем? Нет, мне почему-то стало гораздо спокойнее, когда я понял, что с девушкой все в порядке. Но разве ей не нужно домой к мужу и детям?
– Что вы здесь делаете? Я думал, вы забыли закрыть дом или сюда пробрались грабители.
– Я… – тянет она тоненьким испуганным голоском.
Мне становится ее жаль. Она такая покинутая, встревоженная, словно очень сильно о чем-то волнуется. Я понимаю, что точно что-то произошло. Неспроста это все. Лойс крутится рядом и будто ждет моего решения, защищая Машу, если я вдруг решу выгнать ее отсюда.
Вдруг слышу детский голосок сверху, и меня пробивает дрожь.
– Мамочка? Мне страшно, ты где?
Скажите, что я не один это слышу! Может, самолет попал в аварию и я сейчас просто брежу?
Но испуганный взгляд Маши говорит об обратном. Я жив и вполне в адеквате, просто Мария здесь со своими детьми. Знаю, что она ни за что не стала бы сюда их вести, значит, у нее действительно что-то случилось. Перед глазами встают картины, как муж-тиран выгоняет их из дома и им некуда идти, но я решаю не додумывать, а спросить прямо:
– Это ребенок? Мария, здесь ваши дети?
Она спускается на пару ступенек ниже и заглядывает в мои глаза.
– Да, извините нас ради бога! Егор Кириллович, я не специально! Не выгоняйте нас сейчас! Дети заболели, и я…
– Мамочка… – звучит снова.
Я прерываю монолог Маши и мягко дотрагиваюсь до ее плеча:
– Идите уложите детей, а потом спускайтесь, поговорим.
Она кивает и уносится наверх, а я остаюсь еще на несколько минут на месте, но потом все же поднимаюсь к ним. Нет, я не хочу мешать или смущать их, мне хочется просто удостовериться, что все нормально.
Подхожу ближе и слышу тихие голоса в детской. Надо же, она уложила малышей в той самой комнате, которую я готовил для своих детей. Мне казалось, что стены ее никогда не услышат детского смеха, но как оно все повернулось. Удивительно.
Различаю два голоса: девочки и мальчика. Они что-то тихо рассказывают Маше, а та заверяет их, что все хорошо. Хочу уйти и уже даже разворачиваюсь, но застываю, услышав ту самую песню, которую пела Мария сегодня утром. Тонкий, нежный голос окутывает мое сознание. Хочется провалиться в него, как в мечту. Прекрасная женщина в детской поет песню своим малышам. И можно представить всего на секунду, что это моя женщина и мои дети.
Лойс понимающе тыкается мордой в ладонь и жалобно поскуливает.
– Пойдем, не будем им мешать.
Пес спускается со мной на кухню, и я с удовлетворением и радостью обнаруживаю в холодильнике гору еды. Надо же, даже не думал, что настолько проголодался. Странно это. Сколько раз возвращался домой, когда жил с Линдой, и максимум, что было из еды, – это кусок сыра и колбаса. Сейчас же можно устроить целый пир.
Разогреваю себе первое и второе и тянусь за добавкой, когда на кухню выходит смущенная Маша. Она застает меня с ложкой во рту, и я неловко хмыкаю, вынимая ее.
– Извините за мой вид, так вкусно.
– О, вам не за что извиняться. Это я должна просить прощения.
– Прекращайте. Уложили малышей?
При упоминании детей глаза Марии наполняются нежностью и тревогой.
– Да, но температура снова начинает расти.
– Это нехорошо… – тяну я задумчиво.
– Да, еще раз простите. Я завтра заберу их домой. Правда, мне придется взять больничный…
– Никакого больничного я вам не дам! – резко отвечаю, а девушка аж подпрыгивает.
– Но как?..
– Вы остаетесь у меня, и точка. Даже слышать не хочу ни о каком отъезде. Куда вы их по машинам будете таскать с температурой? А если им станет хуже? Нет.
– Но мы будем вам мешать, это же дети, а вы не любите…
– Кто вам такое сказал? – рявкаю снова. Не могу сдержаться. Сам волнуюсь за этих совершенно незнакомых мне малышей.
– Ну, у вас нет детей. Я сделала вывод, что вы не хотите, чтобы вас кто-то или что-то отвлекало от работы. Я понимаю, вы занятой человек…
– Ничего вы не понимаете! – стиснув зубы, рычу я.
– Я вас обидела… – шепчет Маша, и на глазах ее появляются слезы.
Черт, что я за урод? У нее и так душа не на месте от волнения за детей, а тут еще я со своими проблемами прошлого.
Я резко подрываюсь и подхожу к ней. Поднимаю руку, чтобы утешить, но девушка резко уклоняется и зажмуривается, словно я хочу ее ударить.
– Я только хотел…
Маша открывает глаза, и понимание проскальзывает в ее взгляде, да и в моем, видимо, тоже. Но мы молчим.
Наконец я аккуратно, слишком медленно беру ее за руку и заглядываю в большие глаза.
– Маша, где ваш муж?
– Мы развелись три года назад.
– Он вас бил? – спрашиваю я не своим голосом. Я знаю ответ. Никто не будет уклоняться от резких движений, не ожидая удара.
Девушка долго молчит, покусывая губу, она смотрит прямо на меня, не решаясь ответить. Но слезы, ручьями стекающие по ее щекам, отвечают за нее.
– Идите ко мне…
Я хватаю ее в объятия и прижимаю к себе. Глажу по волосам и шепчу все, что приходит на ум. Какая она милая, хорошая, замечательная… Девушка плачет так, будто держала в себе все слишком долго. Слишком долго она была сильной. Моя рубашка насквозь пропитывается влагой, но мне наплевать. Все, что я хочу, – это хоть как-то помочь Маше.
Наконец она успокаивается и замирает. Не думая о том, как это выглядит, я подхватываю ее на руки и несу в детскую. Уложив ее рядом с детьми, укрываю и тихонько покидаю комнату.
Я не брошу их.
