Текст книги "Штрафники вызывают огонь на себя. Разведка боем"

Автор книги: Роман Кожухаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

XX

Возле дома показалась женщина.

– Бианка! Бианка! – тревожно позвала она девочку. Женщина выглядела высокой, крупнотелой. Ступая тяжело, она направилась к девочке, все время окликая ее. Но та словно не слышала. Все так же, исполненными ужаса глазами, она смотрела на истекавшую молоком и кровью козу.

И вдруг она бросилась к умиравшему животному. Девочка бежала по полю, а вдогонку за ней летели истошные крики женщины. Та попробовала перейти на бег. Наверное, у нее были больные ноги, потому что она с большим трудом их переставляла.

Не то что девчушка. Эта бежала стремительно, как молодая козочка. Пулеметная очередь срезала ее резко, будто плетью огрела. На этот раз фашист был точен. С первого раза попал в свою мишень. Девочка словно споткнулась, будто у нее землю из-под ножек выбили. Упала как-то совсем по-детски, выставив ручки вперед. Она замерла метрах в трех от козы и больше не шевелилась.

– Что ж он делает, гад… – услышал Андрей голос возле себя. Это был Талатёнков. Чуть не весь взвод и минометный расчет, устроившись в ряд, наблюдали из-за насыпи за происходившим на поле. Жуткий женский крик нестерпимо резанул по ушам. Она кричала, не переставая, истошно и безумно, не склеивая звуки в слова, а завывала, как раненая медведица. И так же жутко бежала, неповоротливо, по-медвежьи переставляя свои толстые ноги.

Очередь взрыхлила землю в нескольких миллиметрах от кричащей женщины. Одна из пуль, видимо, попала в руку. Она схватилась за локоть. Но воющий крик и движение вперед, к лежавшим в поле, не прекратились.

– Вот сволочь… – не выдержав, откликнулся кто-то из взвода.

И тут случилось такое, от чего вздрогнули даже видавшие виды бойцы. Мощный сноп земли вдруг взметнулся с грохотом вверх, увлекая за собой женщину. Будто чьи-то страшные невидимые руки сорвали с нее в воздухе разом всю одежду и швырнули пугающе белый ком голого тела метров на десять в сторону.

XXI

Аникин сполз к основанию насыпи. Забытый бинокль болтался на груди. Многие из взвода тоже отвернулись, потрясенные увиденным. Пальцы сами машинально скрутили самокрутки, и легкие наполнились забористым дымом венгерского самосада. С каждой затяжкой спасительного никотина стало понемногу отпускать.

– Вот гады… – первым очнулся Талатёнков. – Нет, вы видели?

– Че ты раскудахтался? – хмуро буркнул Крапивницкий. – Чай, не слепые… Конечно, видели…

– Товарищ командир, – обратился к Аникину Караваев. – Разрешите по этому гаду вдарить. Я его…

Караваев теперь, после ранения Пташинного, из подающего переквалифицировался в полноправные пулеметчики.

– Отставить вдарить, – негромко, но твердо ответил Аникин. – Мы с ними позже посчитаемся.

– Так как же, товарищ лейтенант… – с досадой не унимался Караваев. – Он, гад, от развлечения девчушку угробил… Нельзя жить ему…

– От развлечения? – переспросил Аникин. – Это ты, Каравай, недооценил гада. Ты видел, что с женщиной стало?

– Ну?… – непонимающе, оглядываясь на товарищей, переспросил новоиспеченный пулеметчик.

– Вот тебе и ну, Каравай… – тяжело выдохнул Аникин.

– А ведь командир прав! – первым догадался Талатёнков. – Там же мина была! Это что получается, товарищ командир, поле заминировано?

– То-то и получается… – подтвердил Аникин. – Получается, что если бы сунулись сегодня по ночи к местечку, угодили бы в аккурат на минное поле.

– Выходит, девчушка эта, с козой, нас от мин уберегла… – выдохнул Караваев.

– Я так думаю, что Ганс этот, который на пулемете у немцев сидит, вовсе не развлекался, – глубоко затянувшись и выпустив густое облако дыма, предположил Аникин. – Думаю, что у него приказ был минное поле охранять. Чтоб ни одна живая душа туда не забрела. Чтоб мы раньше времени не узнали, что поле заминировано. Вот что я думаю…

– Да, не повезло Гансу с козой… – покачал головой Талатёнков и добавил, значительно бодрее: – Стреляет он неважно…

– Щас, Телок, как дам тебе в ухо, – процедил Крапива.

– За что? – обидчиво возразил Талатёнков.

– За что? Чтобы было…

– Ладно, хорош собачиться, – прервал этот конструктивный диалог Аникин. – Нам сейчас надо на ночь настраиваться. И думать, как это чертово поле обойти. Так что свою злость поберегите. Она вам сегодня ночью наверняка пригодится.

XXII

Когда начало смеркаться, взвод разжился обещанной старшиной кашей. Действительно, Нарежный не обманул. После того как Крапиве пришлось расстаться с запасами упряжи, командир хозотделения до отвала накормил аникинских бойцов пшенкой с мясом. Излишки ужина получились из-за того, что были выданы и порции раненых бойцов. А их за день убыло из взвода трое.

Аникин, заглянувший к старшине, чтобы убедиться, что все договоренности выполнены, встретил ездового Васю. Тот уже успел обернуться из медсанбата и теперь занимался лошадью, примеривая к ней одну из новоприобретенных сбруй.

– Всех передал в руки медсестричек… – с улыбкой доложил ездовой. – А что касается Пташинного… Его первого в оборот взяли. Сразу в операционную палатку понесли. Вроде получше ему стало под конец дороги. Бормотать перестал, даже заснул.

– Заснул? – недоверчиво переспросил Аникин. – Может, он того, заснул…

– Да не-е, товарищ лейтенант… – беззаботно растянул Вася. – Он же храпел.

– Храпел? – опять переспросил Андрей.

– Ну да… у него, правда, как будто из груди хрипело, ну, из раны. Но то, что он спал, это я вам правду говорю…

Впотьмах на пути от хозчасти путь Андрею вдруг перегородил темный силуэт. Аникин даже не успел испугаться, так быстро этот некто темный протянул к нему руку. Андрей почувствовал, как его ладони коснулись холодные тонкие пальцы. По этому прикосновению он сразу узнал, кто был перед ним.

– Ты совсем замерзла… – произнес Аникин, прижимая к себе Анюту. Она послушно замерла, тесно-тесно прильнув к нему. Будто пряталась от чего-то. Может быть, от войны?

Они стояли так, молча, около минуты. И никаких слов не нужно было.

– Идете в ночь на задание? – наконец произнесла Анна. Голос ее немного подрагивал. То ли от того, что озябла, или…

Андрей взял ее тонкие пальцы в пригоршню и задышал, стараясь их отогреть.

– Откуда тебе известно? – спросил он и шутливо добавил: – Это секретная информация…

XXIII

Анна вместо ответа вдруг прильнула губами к его рукам и начала часто-часто осыпать их поцелуями. Андрей наклонился и перехватил ее губы. Они пахли табаком, но этот запах удивительно преображался под воздействием более сильного аромата – свежей молодости, которую не могли заглушить ни беспросветная армейская жизнь, ни страдания и кровь войны.

Что-то соленое добавилось к пьянящему вкусу ее сладкого рта. Слезы! Анна плакала.

– Зачем, не надо… – прошептал Андрей, когда их долгий поцелуй наконец разомкнулся. – Меня рано оплакивать.

– Не знаю… прости, прости, милый, – всхлипывая, начала оправдываться Анна. Голос ее был совсем другой – никакого не строгого военврача, а нежный, воркующий, звучавший, как самая сладкая в мире музыка.

– Просто… просто мне так хорошо с тобой… – приглушая всхлипывания, добавила Анна. – Сегодня, в блиндаже… Это было так хорошо…

Еще не остывшие воспоминания водоворотом терпких чувств взвихрились в Андрее, и он вдруг остро ощутил, как сильно он ее хочет.

– Анна, Анна… – машинально шептали его губы, пока она осыпала его лицо поцелуями. Для этого ей нужно было подняться на носки, и Андрей ощущал, как упруго натянулось в струнку ее худенькое, юное тело.

Его руки, коснувшись нежных щек Анюты, скользнули к неподатливым пуговицам шинели. Пальцы расстегнули их одну за другой, а потом проникли к ее груди, спине, бедрам. Когда его ладони накрыли упругие полушария ее груди, Анна вся задрожала и неистово зашептала прямо ему в лицо:

– Да… возьми, возьми меня… прямо здесь…

От этих слов Андрея с ног до головы будто окатило кипящим спиртом. Пламень разошелся по телу и собрался в низу живота. Его руки, словно сами по себе, нашли край ее юбки. Под низ у Ани были одеты толстые шерстяные колготы. Ладони Андрея вдруг обжег холод гладкой кожи Анютиных бедер. Она сама вдруг повернулась к нему спиной.

– Видишь, милый, я приготовилась… – обернувшись, произнесла она дрожащим от нетерпения голосом. А потом она закусила губу, чтобы не вскрикнуть, и губы ее зашептали, словно во сне:

– Да, вот так… Я знала… знала, что так будет…

XXIV

Группа бесшумно пробиралась вдоль поля к южной окраине Вечеша. Мягкая почва пашни проседала под ногами, мешая двигаться.

– Ух и холодина, товарищ командир… – прошептал Талатёнков Аникину в тот момент, когда Андрей, споткнувшись, на секунду замешкался. Телок шел замыкающим.

– Тише ты… – шепотом одернул его Андрей.

– Да я же и так тише некуда… – запричитал Талатёнков, однако значительно снизив голос. – Чую, товарищ командир, снег повалит. Нога моя простреленная ноет так, что выть хочется…

– Ты давай еще повой… – шутливо шепнул Аникин. – Одинокий волк…

– Вы вот смеетесь, а нога моя еще ни разу меня не подводила, – продолжил Талатёнков. – В смысле перемены погоды… Почище любого барометра предсказывает… Говорю вам, снег будет…

Действительно, к ночи резко похолодало, да еще потянул низкий ледяной ветерок, пробиравший до косточек. Руки, сжимавшие оружие, стыли от холода и этого пронизывающего студеного, набиравшего силу ветра.

Только Аникин не чувствовал ни ветра, ни холода. Горячее тепло так и держалось в нем после расставания с Анютой. Казалось, этот усиливающийся ветер доносит до него слова Анны, последние, которые она шептала ему на ухо, как заклинание:

– Вернись, только, пожалуйста, вернись…

Вот ведь как бывает, не ударило бы его во время взрыва щебнем по уху, не попал бы к военфельдшеру Лозневой. Она сначала испугалась, думала, от контузии перепонки лопнули. А потом, когда осмотрела внимательно, оказалось, что рана пустяковая. Ушиб и царапина.

Даже не верится, что все это сегодня случилось. Вернее, уже вчера. Да какая разница, теперь-то она всегда с ним, ее губы, глаза, ее тело… Все это в его сердце, как в вещмешке, аккуратно сложено. «Вернись, только, пожалуйста, вернись…» И чего она так вдруг прикипела к нему? Наверное, давно хотела эти слова сказать. Видать, уже здорово достал ее товарищ майор. Ему-то что, ему комфорт нужен в окопной жизни, а в тылу у него жена и дети. А ей… Ей выживать надо, к обстоятельствам приспосабливаться. А на войне обстоятельства, надо понимать, не самые располагающие. Да еще в штрафной роте…

* * *

– Товарищ командир… товарищ командир…

Андрей из своих теплых мыслей вновь вынырнул на поверхность студеной ночи. Крапивницкий, возникнув из непроглядной темноты, отогревал дыханием свои окоченевшие пальцы.

– Все, товарищ командир, к домам подобрались… Дальше?…

– Дальше действуем, как договаривались…

– А как мы договаривались? – непонимающе переспросил Крапивницкий.

– Если, Крапива, ты решил мои нервы проверить, то место выбрал неподходящее… – угрожающе прошептал Андрей.

Из стылого полумрака появился силуэт. Аникин не сразу узнал Болтяна, парнишку из свежего пополнения роты. Он накрыл голову каким-то шерстяным шарфом на манер капюшона.

– Товарищ командир, есть дом на примете… Керосинка горит. Посмотрели… Женщина, дети – двое: девочка лет семь и еще ребенок, помладше… Вроде никого больше… Расположение удобное. Двор огородом прямо на окраину выходит…

– Ладно, пошли… Особо выбирать не приходится… – скомандовал Андрей. Группа исчезла в ветреной полумгле. Вдогонку черным силуэтам закружило редкое белое крошево. Один за другим подули сильные порывы ледяного ветра, и вот уже рой белых крупных хлопьев повалил из непроглядного неба. Как и обещал Талатёнков, пошел снег.

Глава 4. Цена искупления

I

Взвод Шульца окопался неподалеку от проселочной дороги. Серо-желтая грунтовая лента спускалась с небольшого холма и километра два тянулась через поля до маленьких домишек. Они выстроились вдали аккуратным рядком. За ночь намело снега, и теперь поле белело под нерадостным серым небом, как безразмерный, застеленный чьей-то огромной рукой саван.

– Да, невеселенький пейзаж… – отняв глаз от оптического прицела, констатирует Вайс.

– И еще этот чертов холод… – стараясь спрятать руки поглубже в рукава шинели, откликается Хаген.

– Отто, что у тебя с табачком? – с надеждой спрашивает Вайс.

Табака осталось несколько щепоток. Отто, согрев ладони, экономно отсыпает снайперу Вайсу одну шепотку. Пока тот набивает свою трубку, Хаген рассматривает подступы к местечку через оптический прицел его винтовки. Даже на несколько секунд отдать в чужие руки свою любимицу Вайс согласился неохотно. Он очень дорожит своей винтовкой – трофейной русской «самозарядкой», постоянно нахваливает ее убойную силу, точность и хорошую оптику. Но свой табак у него закончился, и сейчас он с самозабвением занят раскуриванием трубки.

В студеном декабрьском воздухе с высоты холма, на склоне которого залег первый взвод, все просматривается до мельчайших деталей. Небольшое местечко, но домишки аккуратные. Да еще этим снегом будто повымело все вокруг. Метель ночью зарядила серьезная.

Над городишком возвышается пирамидальная башня с острой крышей. Колокольня, которую венчает перекрестье. Похоже, что это кирха. И само местечко выглядит как на рождественской картинке: ухоженные домишки, черепичные крыши, ровные ряды деревьев торчат голыми ветками. Кое-где из печных труб курится сизый дымок. Ага, значит, есть признаки жизни. А то никто из жителей не показывается. Как будто повымерло все. Еще бы, после того, что вчера устроил Вейсенбергер, пулеметчик из их взвода…

II

Щуплый молокосос, а в голове – будто ледышка вместо мозгов. Они все такие, сосунки из последних новобранцев. В глазах, кроме лютой злобы, ничего нет. Как будто не человек, а «МП-40». Пистолет-пулемет, машина для убийства. Прикажут: стреляй, словно на спусковой курок нажмут, и начнет пулять, без всяких раздумий. Вейсенбергеру было поручено охранять периметр минного поля. Чтоб никто не шастал. Честно сказать, приказ для висельника. Ясное дело, что на поле могли оказаться только местные, из Вечеша. Взбрендило же вчера этой козе потащиться на мины. Да, от судьбы не уйдешь… А все-таки хорошо, что снег прошел. Накрыло трупы этой девочки. И женщины. Вот тебе и саван…

Возвышенность, обсаженная тополями, создавала видимость защиты для стрелков. Пока Отто рассматривал пустынные окраины, Вайс несколькими жадными затяжками превращает в пепел содержимое чубука.

– Ладно, давай мне… – Снайпер нетерпеливо вырвал свою винтовку из рук Хагена.

– Полегче нельзя?… – беззлобно огрызнулся Хаген. Вайс не обращает внимания на его реплику и внимательно осматривает затвор и оптику винтовки. Как будто Хаген мог ее повредить за эти секунды…

– Хорошо, что снег прошел… – философски заметил снайпер, докурив.

Вайс будто читает мысли Хагена.

– Не по себе все время видеть, как они там лежат, неприбранные, посреди поля, – добавляет он. – И специально взгляд уводишь, а глаза сами опять находят.

– Ага… – согласно кивнул Отто. – Особенно женщина… Жутко… Голая, на земле, на морозе…

– Мне снилась сегодня ночью… – признался Вайс. – Будто гонится за мной, прямо как есть, без ноги. И кричит. Как вчера закричала, когда… И будто груди ее скачут, вверх-вниз, и вся она такая ослепительная, голая… Уф… Такого страшного сна я в жизни не видел…

Аромат табачного дыма еще висит в неподвижном стылом воздухе. Отто улавливает его ноздрями, и ему кажется, будто становится теплее. Это только иллюзия. От холода, которым тянет от промерзлой земли, невозможно укрыться. Отто решает свернуть себе самокрутку и тянется за листком в карман шинели. Там у него припасено несколько листков из молитвенника. Взвод разжился бумагой для самокруток еще в Мишкольце, перед маршем.

III

В Мишкольце в роту неожиданно прибыл полковой священник. Стрелки появлению капеллана обрадовались, несмотря на то что в роте почти все были католиками, а капеллан – протестантский. Адлер, великий специалист по внутриармейским вопросам, сразу это определил. Он заметил, что священник приехал с походной сумой. Такие полагались протестантам. Католические капелланы, по словам знатока Рольфа, наведывались в войска с ранцами за спиной.

– Черт возьми, в ранцы помещается больше барахла, – заметил тогда Вайс. – В прошлый раз при посещении роты капеллан угощал нас сигаретами и шоколадом. Настоящий Санта-Клаус! Черт возьми!

– Не богохульствуй… – шикнул на него Адлер, принимая совершенно благообразный вид. – А то попадешь в преисподнюю…

– Вот-вот, я о том же… – сплюнув, процедил Вайс. – После визита капеллана нас тут же отправили на передовую. Причем в самое пекло… Так что не к добру это посещение святого отца. К чему он нас будет готовить?…

Отто и вся остальная рота не особо задавались вопросом о своем ближайшем будущем. Служба, на которую их согнали, была прекрасной возможностью отдохнуть от бесконечных строительных работ, перемежающихся изнурительной строевой. Гауптманн Шефер был мастер по части доведения своих подчиненных до изможденного состояния. Как выяснилось позже, именно он был организатором приезда полкового священника-протестанта, потому что сам был лютеранином.

Здесь Адлер и проявил чудеса изобретательности. Во время молебна во славу германского оружия он неожиданно вызвался в добровольные псаломщики и с великим мастерством исполнил свою роль, за что получил одобрение пастора. А в довесок – десять молитвенников, которые хитрый Рольф с иезуитским благолепием испросил у святого отца. Как не раз, по многочисленным просьбам, цитировал он позже, «для своей грешной и алчущей света души, равно как и для страждущих духовной пищи собратьев по оружию».

Столь истовое усердие в вере до глубины души растрогало протестантского капеллана. Все десять молитвенников без лишних разговоров были выданы «смиренному брату» Рольфу. Не прошло и десяти минут после окончания службы, как все молитвенники были аккуратно распотрошены на странички и по справедливости поделены между стрелками взвода.

Тончайшая, почти папиросная бумага армейских молитвенников идеально подходила для самокруток. Этот не раз проверенный факт и подтолкнул благоверного католика Адлера всеми фибрами души предаться лютеранской мистерии молебствия.

– И можно ли осуждать меня!? Можно ли бросить в меня камень порицания? – восклицал он, раздавая листки своим товарищам. Рольф все никак не мог выйти из своей роли. – Ведь не столько ради себя старался, сколько ради друзей своих, «алчущих» скорее затянуться. Ступайте, дети мои, и наполните свои страждущие легкие благодатным табачным дымом. Аминь…

IV

Отто отделил листок от стопочки и невольно улыбнулся, вспоминая сцену разделки Рольфом молитвенников. Как будто он пытался накормить голодные толпы пятью хлебами.

Ровные строчки из столбцов, по-солдатски выстроенных на страничке, попались Отто на глаза. Он невольно прочел их, слово за словом: «Человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него: дорога цена искупления…» Отто прочел и задумался. Он вспомнил, как они с Хельгой любили гадать на Библии. Он называл номер страницы и какую по счету строку читать – сверху или снизу. Хельга с азартом принималась листать книгу в поисках нужного номера страницы семейной Библии. Книга была большая, в ветхом черном переплете. По сравнению с ней армейский молитвенник выглядел спичечным коробком. В набожной семье Хельги эту Библию передавали из поколения в поколение, считая бесценной семейной реликвией. Издание 1800 года, лютеровский перевод. Бесценной… Странно, почему ему попались на глаза именно эти слова… Дорога цена искупления. Отто вспомнил о беспросветных, бесконечных днях и ночах в штрафном лагере, в погребальной команде полевого испытательного подразделения. Да, ему удалось вырваться из этого ада, удалось выжить в пятисотом штрафном батальоне. Но он заплатил за свое искупление слишком дорогую цену. И теперь, даже если ему удастся выжить в этой мясорубке, все равно… Это будет с ним уже навсегда, оно не отпустит. Цена искупления оказалась слишком дорога.

Отто перевел взгляд на соседний столбец. «Как овец, заключат их в преисподнюю, – прочел он. – Смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила – жилище их». Могила – жилище их. Про кого пророчит ему эта страничка? Про врагов, про русских, которые вот-вот ударят? Или речь идет об Адлере, о Вайсе, о нем, черт возьми?…

Нет, черт побери, все будет не так! Сейчас Отто скрутит эту чертову страничку в трубочку, набитую душистым венгерским табаком, и за полминуты превратит ее в пепел! Но глаза Отто сами, снова и снова находили эту жуткую фразу. На миг Хагену показалось, что страничка, как живая, догадалась о своем скором и страшном конце и попросту мстит ему, истошно выкрикивая ему в лицо свое страшное проклятие. Могила – жилище их…