Текст книги "Лишь тень (СИ)"

Автор книги: Роман Корнеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Не ответила. Быть может, она так до последнего мгновения и не понимала, в какую пропасть заводит беспросветная моя любовь. А может быть, и понимала, да только колебалась, не смея обрубить все концы, балансируя на грани разрыва и согласия. Оба исхода были бы лучше того, что вышло в итоге. Я же просто не мог освободиться, лучше было умереть.

– Ты тоже чувствуешь это место?

«Какое», – хотел, было, спросить я, но осёкся. Какое же ещё, если не этот мой сад видений.

– Да. Но только… как-то всё странно.

– А тут и есть – странно. Почти всё время. Человеку, здесь не побывавшему, не пересказать это словами, он просто не поймет. А мне… ты знаешь, отчего я к тебе здесь подошла?

«Подошла»… если бы я не спал в тот момент, я бы фыркнул в ответ. Как странно иногда выходит. Сам с собой, по сути, разговариваешь, да ещё и собственным словам удивляешься. Но всё-таки, подумал я, что имело в виду моё больное сознание, говоря «подошла»? Если уж следовать логике бреда, то «прилетела», «прибежала», при здешних-то просторах.

– Нет, не знаю.

– Я ведь всё это время частенько за тобой наблюдала. Но чего стоит разговор с человеком, который тебя если и узнает, то всё потом забудет. Нелепость!

Нелепость… что-то мне в этой логике не нравилось.

– Но отчего ты сейчас здесь? Ведь сама же…

Она тряхнула головой, пощекотав меня волосами.

– Нет, в этот раз ты пришел сюда не на зов, а сам, добровольно. И техника твоя эта не просто так сломалась, можешь мне ерунду не говорить.

Какую ерунду… не могу же я начать совсем бредить, если и без того посредине бреда!

– Ты ничего теперь не сможешь забыть.

Воображаемая Мари сказала это с таким нажимом, что меня мгновенно бросило в озноб.

– И что же…

Она опять не дала мне договорить.

– А ничего. Ты меня ещё попроси выдать тебе план действий. Не получится, хотя… ты и сам себе все планы предоставишь. Потом. Уж характер твой я знаю хорошо, вон, как ты всё время пытаешься докопаться до моего времяпрепровождения!

И мы замолчали, переваривая сказанное. Тут действительно было над чем поразмышлять. Вот только времени на размышления оставалось, ой, как мало.

Мари вдруг резко крутанулась на месте, бросая себя навстречу мне. Сжав, наконец, её тело в объятиях, я всё недоумевал, отчего бы ей так не поступить сразу. Что-то в этом было не то.

– Мне скоро уходить, так что поспеши, любимый…

Я уже, срываясь дыханием на шумное сопение, расстёгивал её блузку, влекомый туда, под все эти ненужные оболочки, к живой, тёплой, девственно-прекрасной моей Мари.

О, слова о спешке оказались ненужными, время растянулось в тонкую натянутую струну, она звенела о наши оголённые нервы, она пела в такт нашим напряжённым мышцам, она слышалась в шумном звуке касания двух мокрых тел.

Мы бились друг о друга, как о стены незримой темницы, в глухом стремлении прорваться за преграду тугой плоти, туда, в иной, неизвестный нам внутренний мир любимого человека. Отведённый нам единственный миг растянулся в бесконечность, даря радость, счастье и яростное наслажденье, могучим потоком бьющее навстречу небесам. Внезапно в глаза ударила пронзительная вспышка света среди полуночного мрака, и я отчётливо увидел в каком-то дюйме от своего лица, как трепещет белая грудь Мари, как ходит она ходуном под ударами её бешено бьющегося в унисон со мной сердца. Когда у меня иссякли силы, я просто рухнул рядом с ней, не в силах отдышаться. Каким-то непостижимым образом я вполне отчётливо увидел в этой кромешной тьме, как она встала, потягиваясь подобно наевшейся до отвала кошке, как она оделась не спеша, как улыбнулась мне напоследок неуловимой своей улыбкой.

И как ушла, задумчиво глядя в землю, отчего-то продолжая держать ладони на своём животе, будто прислушиваясь к чему-то, происходившему в ней самой, внутри. Там, куда нет допуска никому, даже самому близкому. Мне – в первую очередь.

Я же был полностью раздавлен тем океаном чувства, что навалился на меня мгновение назад. Я хотел сказать ей, что у неё что-то пристало к щеке, но не имел на это сил.

Мари ушла в очередной раз, и это даже для меня тогдашнего не было чем-то нереальным. Что говорить о том, как я это вижу теперь, столько лет спустя.

Ранним утром, когда я проснулся, вокруг стоял гвалт просыпающихся в гуще листвы птиц. Мне подумалось, что сны, оказывается, бывают очень реальными. Хотя… ведь только во сне человек способен настолько приукрасить реальность, чтобы породить фантасмагорию такого вот сюжета. Лёжа на спине и глядя вверх, я обдумывал то, к чему уже почти привык.

Нашему с Мари странному совместному существованию стоило уделить пару минут и до того, но моё рабочее расписание попросту не давало остановиться хоть на секунду. Мы с Мари просто встречались иногда под одной крышей, говорили друг с другом мало, даже мои попытки за ней следить окончательно перешли в бесполезно-латентное состояние. Я совсем ничего о ней не знал, она обо мне – немногим больше. Мы не ссорились, но уже и не чувствовали друг друга частицей единого целого. Для ссор просто больше не было поводов. Мы не целовались уже, уходя из дома, я уже толком не мог вспомнить вкус её губ, но время от времени мы вполне благополучно оказывались в одной постели. Там мы механически совокуплялись, не в пример моему ночному видению, молча и бесстрастно, как автоматы, доставляя друг другу не столько наслаждение, сколько лишние травмы. Я потом нередко находил на собственных плечах следы её ногтей. Мари же не обходилась без болезненных синяков, оставленных мною на её груди и бёдрах.

Всё шло наперекосяк. И нет, чтоб мы разошлись окончательно, разлюбили, разочаровались друг в друге. Я продолжал, со своей стороны, осознавать, что люблю её всё так же беззаветно, что умру, если её потеряю, и она, я верю до сих пор, чувствовала то же. Мы просто были два магнита, приблизившихся на минимальное расстояние, истративших всю потенциальную энергию, но неспособных, тем не менее, разлететься в разные стороны.

Словно был подписан немой договор. Мы оба ждём. Я – своего. Она – своего. Там поглядим, что будет, а пока… и мне, и ей оставались такие вот вещие сны.

Что это? Поднимаясь на ноги, я вдруг словно увидел на лацкане измятой своей форменной куртки длинный тонкий волос. Именно такие волосы у… Порыв ветра лишил меня последней надежды прояснить ситуацию уже тогда. Я пожал плечами, чего только не учудится. Видение окончательно стало видением.

И я пошёл вперёд, целеустремлённо отыскивая кратчайшую дорогу по этим джунглям. Бояться тут нечего, пробел в моём образовании по поводу естественной природы нашего мира стремительно заполнялся. Стоит спросить… ах, вспомнил я, как же всё неожиданно гладко!.. Да говорили ли мне вообще всю эту чушь про Вольные Территории, сидевшую у меня в голове до этого дня?!

Вот так вот, разглядывая окружающие меня красоты, забыв разбитый аэрон, что остался далеко позади, забыв про то, что чуть не погиб при крушении, я шёл вперёд и вновь наслаждался природой, вспоминая раз за разом то яркое видение посреди тьмы.

Что ты хотела сказать этим всем, больная моя головушка?

Я не знал. Я просто шёл вперёд, не считая пройденные мили.

Обходя очередного лесного великана, я увидел странную вещь, чуждую здесь, парадоксальную, излишне правильную, агрессивно непогрешимую.

Это была Белая Стена. Вид с той стороны, вот уж не думал, что придётся, – промелькнуло в голове.

Я вернулся, так и не осознав всего того, что дало мне это небольшое приключение. Во мне уже играли рефлексы трудяги-специалиста.

Я спешил. Опять куда-то спешил.

[обрыв]

Часть 5

Думал, придётся объясняться со спецами тренировочного центра, но весь спектакль, который я начал репетировать ещё по дороге, ярдов за двести до монументальных дверей этого заведения, странным образом выродился в кивок головы дежурного на центральном посту. «Хорошо, что вы воспользовались вчера отгулом, не дело, когда Пилот так себя выматывает». Надо же, я и забыл, что такие отгулы существуют. Все мои попытки обнаружить сарказм в доносившемся до меня из динамиков голосе увенчались полным провалом. Можно было подумать, что все эти люди собрались здесь не ради меня одного, а так, поболтать на досуге. Моё вчерашнее отсутствие осталось повешенным в воздухе. Я всё время забываю, что Пилот для остальных людей существо горнее, едва ли материальное, продукт астральных сил, кто станет его судить?

Мне почему-то стало невероятно гадко на душе. Я вспомнил себя, стоящего у малюсенького окошка, прорезанного в броне ангара, и глядящего восторженными глазами на огромную машину. Она затмила мне всё на свете. Так вот и они. Все они с некоторых пор видят во мне лишь символ, ярлычок, через который можно получить доступ к этой машине. Ты помнишь, когда в последний раз с тобой делились мыслями, переживаниями? Ты помнишь последнюю шутку, направленную в твою сторону? Ты помнишь, чтобы кто-то тебя чему-то научил, посоветовал, посочувствовал?

Нет. Одна машина кругом. Осознание зрело, видимо, давно, но только эта катастрофа, эта нескончаемая прогулка по девственному лесу смогла дать толчок невесёлым моим размышлениям. Когда я садился в кресло эмулятора, меня скрутило особенно сильно. Страх пронзил меня до самых костей, это было похоже на чудовищный приступ клаустрофобии, мёртвые стены камеры, так разительно отличающиеся от живого тепла стволов деревьев, нависли надо мной. Казалось, что я – не человечек, сжавшийся от страха, а я – эти самые стены, эти самые машины. Затерянный в бездонном чреве бессчётных «продуктов человеческого гения». Для того ли вас создали? Пожирать чужие души – сложная цель, её так непросто достичь… оттого ли вы такие могучие и совершенные?!!

Отпустило. И довольно быстро. Я снова мог спокойно и трезво рассуждать, я даже справился с очередной порцией тестовых полётных заданий. Но старого ажиотажа, когда я сломя голову бросался исполнять любую поставленную передо мной задачу, уже не было. Я вдруг разом стал трезв и рассудителен. Заодно придумав непробиваемое чужой логикой объяснение происходящему со мной. Я просто устал. Мне нужен был небольшой отдых. Пусть всё равно – на бегу, лишь на чуток медленнее. Но этого было и достаточно.

Вечером план дальнейших действий был готов. То есть мне его и придумывать-то, собственно, особой нужды не было. Просто следовало чётко осознать, что именно я делаю, к чему стремлюсь, понять, что теперь-то нужно идти до конца, не боясь увидеть того, что там окажется. А дальше всё становилось вполне прозрачным.

В своё время меня наши отношения с Мари интересовали больше чего бы то ни было, я-то, наивный, всегда старался разграничивать космологические проблемы и личную жизнь. Но всё оказалось совершенно не так. И теперь я был готов искать ответ где угодно, и использовать для этого все доступные мне как Пилоту средства. Пусть Совет думает, что хочет. Ему всё равно придется, раньше или позже, передать мне одному все полномочия.

Домой я вернулся в половине девятого вечера, когда по комнатам разносились манящие ароматы готовящегося ужина. Но Мари не было, дом оставался всё таким же тихим, каким я его оставил, уходя.

Я сразу направился к терминалу. Пусть думает, когда придёт, что хочет. Всё равно время объяснений ещё не пришло. Наступит ли оно хоть когда-нибудь, я не был уверен, но попробовать – стоило.

Проведя первый раз ладонью по холодной панели, я уже забыл все сомнения. Статус Действительного Пилота предоставлял мне незамедлительный доступ к такому океану информации, о каком я и не мог раньше подозревать. Начать я решил с простого. А именно – тривиальным образом загрузил терминал информацией обо всех людях, хотя бы минимально подходящих под описание, засевшее у меня в памяти с того давнего дня. Эх, если бы можно было просто спросить Мари… но – ничего не выйдет. Я отчего-то вспомнил ту жалкую попытку аналогичного поиска, что была мною предпринята пять, или сколько там, месяцев назад. Тогда мне не хватило настроя копаться в цифрах, которые, я знал, для кого-то заключали всю его жизнь. Теперь… я уже довольно долго пробыл Пилотом, чтобы научиться в полной мере обособляться от реальной действительности. Что в цифрах? Здесь нет живых людей, сколько ты их себе не воображай.

Вернулась Мари, и я, каюсь, даже не заметил, когда. Она стояла у двери, стояла совершено неслышно, даже дыхания не уловить. Когда я всё же поднял глаза навстречу обращённому ко мне взгляду, она лишь кивнула, безмолвно соглашаясь со мной. Откуда ей было знать, чем именно я сейчас занят? Не знаю, по всей видимости, Мари понимала в те дни меня гораздо лучше, нежели я её. Вышла она так же беззвучно, как и вошла, оставляя меня наедине с жаждущим удовлетворения любопытством.

То, что поиск ни к чему опять не привёл, трагедией для меня не было, я ожидал чего-то подобного, иначе всё было бы слишком просто.

Я напряг память и постарался выудить оттуда детали, истёршиеся по прошествии времени. Что меня так поразило в его облике? Было что-то эдакое в том парне, в противоположном случае мой интерес к его персоне вырождался в тривиальную ревность, собственнического рудиментарного инстинкта. Подобной гнуси за мной не водилось, да мы с Мари, в общем-то, иногда спали с другими людьми. Она, я подозреваю, чаще. Но это, естественно, никакой роли в наших взаимоотношениях играть не могло. Но тогда… Я стоял, как последний идиот, на злосчастной платформе и не мог найти себе места от беспокойства. Что такого было в том парне? Отчего его нет ни в одном списке? На эти вопросы следовало ответить в первую очередь. Интуиция, невесть откуда у меня взявшаяся, подсказывала, что это прояснит если не всё, то многое. Однако сколько я ни старался, единственная деталь, которую я сумел извлечь из своих обрывочных воспоминаний – невероятно потрёпанный вид того парня. Он словно неделю дома не ночевал. То есть, одет он был вполне согласно нашим стандартам. А если…

Мои подозрения в результате той бессонной ночи так и остались подозрениями, но я обратного и не ожидал, а вот блокнот чуть не до половины оказался исписан заметками, возникшими по ходу дела замечаниями, новыми вопросами и возможными путями поиска ответа на них.

И жирно, чтобы не пропустить, посредине первой страницы была жирно обведена надпись: «Откуда они приходят?» Кто такие эти «они», я даже толком не догадывался. Но чувствовал, что обязательно пойму. Тому подтверждением был мой нечаянный вояж через Вольные Территории.

Ложась спать, я осторожно поцеловал Мари в щёку. Она не проснулась, но нахмурилась.

Заснул я мгновенно.

[обрыв]

Утро началось так же, как сотня других, что слились для меня теперешнего в однообразную нескончаемую череду. Мы завтракали, перекидываясь ничего не значащими фразами. Единственно, я старался придать своему лицу выражение, пусть не много, но способное передать моей малышке те чувства, которые я к ней испытываю. Забудь про всю эту отчуждённость, пора приходить в себя.

Она искоса на меня поглядывала, но отнюдь не спешила сделать шаг навстречу. Мари мне доверяла, как и прежде, но всё равно давала понять, что время сближения ещё не пришло. Каким добровольным самоистязанием в таком свете выглядели мои воспоминания того странного видения, пришедшего ко мне из глубины леса! Ничто не вечно в этом мире, но отчего-то именно эфемерное романтическое приключение с собственной женой, да ещё, притом, мною же и воображаемой, засело в моём мозгу, да ещё как!

Не время, значит… я подумал, наступит ли вообще это самое время.

Тоненькая тетрадка лежала всё там же, где я её оставил примерно неделю назад. Вооружившись стилом, я подумал немного и отметил в нужном месте семь аккуратных крестиков. Ох, эти крестики. Когда я понял, что ничего не могу поделать со своей вышедшей из подчинения памятью, то решил хотя бы вести статистику. Перелистав несколько страниц, я мог увидеть эти белые пятна воочию. Разбросанные там и сям, они составляли непонятную мне зависимость, странным рисунком отпечатываясь на сетчатке глаз. Как может быть такое: раз за разом из моей жизни изымают целые куски, а я даже не могу выяснить, существовали ли они на самом деле! Единственным материальным доказательством была тетрадь. Я пару раз шумно вдохнул и выдохнул, а затем снова спрятал её в тайник.

В этот день мне предстояло проделать, помимо обычных тренировок и совещаний, несколько вещей, сама надобность в каковых могла бы поставить стороннего наблюдателя в абсолютный тупик. Для меня же сделать шаг в нужном направлении было делом не одного месяца раздумий.

Во-первых, я должен был поговорить с человеком, которого не видел уже бездну времени. (Об этом позже, буду последователен.)

А во-вторых… Эти самые крестики оставались моей постоянной головной болью, что и привело в итоге к серии походов по докторам. Результаты… результаты плачевны, поскольку оказалось, что современная неврология оказалась не в состоянии по одному только результату обследования определить сбои в работе нервной системы. Им требовалось знать симптомы. Чего я, собственно, сообщит им как раз и не мог, так как вполне резонно предполагал, что тут же буду отстранён от подготовки к Полету на не вполне определённый срок. Таким вот образом моя эпопея с докторами некогда и закончилась, но не так давно она получила неожиданное развитие. Закрытое было для меня окошко к осознанию происходящего все эти полгода вокруг меня неожиданно открылось вновь, когда я разузнал о существовании портативной станции биоконтроля поблизости от Центра Управления Полётами. Изначально она разрабатывалась для установки на мой «Тьернон», но была благополучно заменена более совершенной моделью, и теперь там проходили свои текущие медосмотры ночные смены Центра. Тот факт, что до того я не подозревал о существовании станции, говорил, прежде всего, о собственной нелюбви к медицине вообще, и, кроме того, указывал на мой, по обыкновению, сугубо дневной график.

Автоматика оказалась более сговорчивым компаньоном в моём предприятии, я же был намерен воспользоваться, в конце концов, доступным мне уровнем конфиденциальности, чтобы стереть все упоминания о своих визитах.

Сегодня всё должно было завершиться. В мою ли пользу, я тогда не знал, но уж точно мне бы это не повредило.

Размышляя об этом всём, я не заметил, как рабочий день прошёл. Пора.

«Вы проходили все обследования точно в требуемый срок, отчего? Это очень непохоже на людей, так строго следовать указаниям. Вас настолько беспокоит Ваша проблема?»

«Да. Очень беспокоит».

«Хорошо, тогда будем двигаться быстрее. Расскажите ещё немного о первых мгновениях после вашего пробуждения. Вы, надеюсь, понимаете, какие пробуждения я имею в виду?»

«Да, конечно. Вначале необычная энергия, даже ажиотаж, словно я чем-то долго и увлечённо был занят, но затем невероятным образом погрузился в сон, и сам этого не заметив, вроде как стремлюсь продолжить это самое занятие, но вдруг понимаю, что заснул, а теперь проснулся».

«Хорошо, но когда приходит осознание того, что вы не помните то, что вы делали, чем вы вообще занимались перед тем?»

«Непосредственно в тот же миг. Стоит сконцентрироваться на своих внутренних часах и попытаться вспомнить…»

«Да, я помню, вы говорили. Хорошо, тогда перейдём далее… Вы знаете, я ещё раз просмотрел полученные мною результаты вашего обследования. вы уверены в предоставленных вами ответах на мои вопросы?»

«Хм… простите, но я никак не ожидал подобной недоверчивости от машины».

«Это не проявление недоверчивости или неуважения, но, с вашего позволения, я хочу лишний раз убедиться. Вы могли забыть, не уделить должного внимания, в конце концов, осознанно утаить…»

«Я понял вас. Нет, ничего подобного, я подошёл к ответам на ваши вопросы с максимальной серьёзностью и отвечал честно».

«Отлично. Я уже сформулировал ответ на нашу загадку, только он настолько невероятен, что я теряюсь. Все данные говорят о том, что ваша нервная система уже была неоднократно, а, быть может, и будет впредь подвергаться ментокоррекции глубокого уровня. Не зная наверняка, где искать, я бы ни за что не обнаружил изменений. Результаты неутешительны, попытка принудительно высвободить блокированную память повлечёт за собой катастрофические последствия».

Меня словно током передёрнуло.

«Кто и при помощи чего способен это сделать? Да, именно то, что вы упомянули. Высвободить память».

«Я так и знал. Все люди одинаковы. Теоретически, на планете есть несколько аппаратов и специалистов соответствующего профиля, вот только подобные манипуляции для таких случаев, как у вас, требует санкции высшего руководства Совета Здравоохранения. У вас есть таковое на руках?»

«Ясно. То есть нет, разрешения нет. Но, в таком случае, моя амнезия может быть результатом деятельности людей? Я имею в виду вышеупомянутых специалистов».

«Нет! В этом и причина моего удивления результатами исследований. Ни один врач в мире не сможет ни в одиночку, ни группой совершить такое над человеком, да, притом, чтоб никто не узнал. Тем более – совершить это неоднократно! Такое попросту невозможно».

«Ладно. Теперь забудьте всё, что выяснили из наших разговоров».

Хм, вот что мне интересно, когда же я всё-таки сподобился написать ту объяснительную, в которой говорилось, что очередной медосмотр пройден там-то и там-то, что результат…

Видимо, уже тогда моя конспирация стала чем-то подсознательным. Вспоминая своё состояние после выхода из медицинского центра, я мог бы понять что угодно, но только не столь холодную расчётливость.

Неожиданно зябкий вечерний ветер стеганул меня в лицо, но я не обратил на это никакого внимания. Я стоял, ощущая захлопнувшуюся в паре дюймов позади меня дверь, и сдерживал себя от стремления вернуться, убедить себя в ошибочности этого невероятного диагноза. Но назад дороги не было, теперь у меня в мозгу сидел зловредный такой жучок, только и способный, что шептать: ты – не более, чем марионетка, кто-то дёргает ниточки, ты двигаешься, но стоит тебе проявить толику воли, как сразу…

Что именно «сразу», я придумать не смог. Меня колотило так, что было не до холодного осмысления. Сам факт, что кто-то мог копаться у меня в голове, беззастенчиво корёжить там всё, считаясь только со своими собственными планами, не мог не потрясать. Так уж сложилось, что я привык быть открытым внешнему миру, но только всегда оставались уголки сознания, куда старался не заглядывать даже я сам, клочки личного, закрытого для внешних раздражителей, сокровенного. Того, что и составляет настоящую, незаменимую часть личности. Моё истинное я. Всё остальное – не более, чем интерфейс.

Нашёлся человек (или их было несколько?), который посягнул на первооснову самого моего существования. Такого я не мог простить никому. Быть может, из-за этого всё так и случилось впоследствии?

Назад в медблок я не вернулся. И глупостей не напорол, хотя весь вечер меня жутко тошнило от этого мерзкого чувства. Мне нужно было принять к рассмотрению, что именно происходит со мной в эти странные пропавшие раз и навсегда дни, а потом из этих соображений строить линию поведения.

Теперь же неясным оставалось по меньшей мере то, отчего я, пусть трижды потерявший память, так и не смог разъяснить для себя ни один из конкретных эпизодов? Что я такое делал всё это время? Нет, амнезия, пусть искусственная, не объясняла почти ничего – она исключительно давала надежду, что мои поиски обязаны привести туда, куда я и желаю попасть, что они не напрасны, что это не шизофренический бред, а самая настоящая реальность.

Додумавшись сквозь зубовную дробь и невероятный ступор логических центров моего мозга до подобных вещей, я прекратил паниковать и почти пришёл в себя. Усилием воли мышцы моего лица расслабились, убрав это перекошенное выражение. Не может быть, уже прошло столько времени!!!

Я поспешил вперёд, загораживая обыденной тривиальщиной чёрную дыру чудовищного нервного шока, поразившего меня какие-то минуты назад. Излечивать я его буду ещё долгие месяцы, да так никогда и не избавлюсь от последствий, но тогда я вполне похоже изобразил бодрую походку. Мне нужно было встретиться со стариком. Тот ждал, покуда я действительно созрею для разговора… долгих полгода. Стоило ли теперь опаздывать?

Аэрон застыл подле моего дома, но я не стал выходить из-под непроницаемой тени деревьев, предоставив гостю возможность отпустить машину. И только когда его голова знакомо склонилась над невысоким моим забором, я сделал шаг навстречу.

– Здравствуйте, Учитель.

Прежде чем ответить, он передёрнул отчего-то плечами.

– Привет. Ты звал меня, и я пришёл.

Странно, отчего такая экспрессия в голосе?

– Учитель, вы тоже меня звали. Не отпирайтесь, я понял это, правда, только сейчас, но иначе я не пошёл бы на этот разговор… Учитель?

Он говорил словно через силу, нехотя выталкивая из себя слова.

– Учитель… я не учитель тебе больше, мы же кажется, в прошлый раз достаточно объяснились по этому поводу. Теперь тебе нужно учиться всему самостоятельно. Это, наверное, любопытное времяпровождение…

– Да, мы объяснились. Но вы так и не сказали, отчего всё это.

– О, юноша, вы действительно стали не в меру пытливы… и ретивы. Не знаю уж, к добру ли.

Я помолчал, заметно заводясь. У меня в жизни и без того было достаточно недоговорённостей, чтобы разводить их дополнительно. Нет, отсюда мы разойдемся полностью раскрывшимися друг перед другом.

– Это из-за вашей отставки с поста в Совете?

Учитель фыркнул. Что же мне не нравится в его взгляде?..

– Совет… если бы я захотел, я бы до сих пор оставался Советником. Меня не отстраняли, я ушёл сам.

– Тогда что же?

Заборчик заскрипел, когда Учитель о него облокотился.

– Как бы это тебе объяснить… даже не знаю, ты застал меня врасплох. Отчего тебе это так интересно? Ну, ладно, можешь не думать лишнего… Просто так уж получилось, я сам для себя решил, что недостаточно верю в то, что вколачиваю из года в год в своих учеников. А так учить нельзя… всё, что потом – было простым следствием моего тогдашнего выбора. Да ещё ты… Мальчик, хочешь совет старшего товарища?

Я кивнул, хотя ждал отнюдь не советов.

– Когда сядешь в кресло Пилота, попробуй поглядеть себе через плечо, узнаешь много нового.

Вы знаете, в те дни я был достаточно заморочен, так что даже не старался задумываться над полученной информацией. Её понимание придет позже, что, может быть, было и плохо, но зато спасало от сумасшествия. Я просто принимал молча к сведению.

– Киваешь… ты вот так же всё время кивал на моих уроках. Что ни скажи, ты киваешь. Временами было трудновато с должным спокойствием переносить эту твою привычку.

– Я киваю вашим словам, Учитель. Сейчас у меня в голове и без того достаточно сомнений.

– Неужели?

Мне показалось, что он искренне удивился. Тогда… Учитель действительно ничего обо мне не знал с того момента, как мы расстались. В таком случае…

– Тогда это тоже – Мари. Больше некому. Вы всё ещё вместе? – старик произнёс это имя с заметным неудовольствием.

– Что значит «тоже»? Почему моя жена – «тоже»?

– Жена… ну надо же, никак не подумал… Я всё время считал тебя своим лучшим учеником. Благо, и результат налицо. Но вот, Мари смогла меня не только слушать, но и научить чему-то.

– Мари… ваша ученица?

Он хитро сощурился и, мне показалось, засмеялся про себя.

– Да. Ты не знал?

– Она об этом умолчала… но почему?

– Она знает, почему. Отчего бы тебе самому не спросить?

Сарказм давался его губам с такой лёгкостью.

Вот так вот.

– Учитель!..

Но он уже разворачивался, собираясь уходить.

– Она поможет тебе прийти к самому себе. Если Мари вышла за тебя замуж, значит, любит, а любимых не бросают. Мне же пора, я дал тебе достаточно пищи для размышлений.

Учитель в чём-то оставался абсолютно прежним человеком, заставить его сойти с задуманной линии было делом невозможным. Хотя… Мари, с его же слов, в своё время это удалось.

– Учитель, подождите же!

Он всё-таки обернулся.

– Скажу тебе одно… Там, где я сейчас обретаюсь, нет места сомнениям, потому что там нет людей. Ни единой живой души, кроме меня, и это хорошо. А ты… оставаясь здесь, ты обрекаешь себя на сомнения, а именно тебе, Пилоту, сомнения должны быть чужды. Сложность моего положения именно в том, что эти самые сомнения я должен был изжить в тебе на корню, сделать из тебя идеального исполнителя предначертанного всей историей нашей цивилизации…

Мне показалось, что слово «цивилизация» было произнесено с некоторым… презрением что ли. Сейчас я твёрдо знаю, что это было. Тогда я мог только пытаться угадать.

–… но тут уже я и сам стал другим, Мари постаралась. Хотелось только попытаться дать такую же возможность и тебе, нельзя быть бесчестным со своим учеником. И вот, мы стоим здесь… я уже говорил, что не в состоянии оценить нашу сегодняшнюю встречу с позиций абстрактных добра и зла. Может, это-то и плохо.

Что же во внешности Учителя, увиденной мною вдруг с такой чёткостью, когда согбенная фигурка прошла под самой дугой уличного фонаря, показалось мне таким странным?

Одна деталь. Одежда Учителя была невероятно измята, словно он несколько дней не ночевал дома.

– Учитель, постойте!

Однако, даже сообразив это, я не стал догонять удаляющегося Учителя. Пусть идёт туда, к себе, где ему хорошо, я ещё успею понять, где же это место находится. Я так думал.

[обрыв]

Учитель был прав, когда говорил, что дал мне достаточно пищи для размышлений. Прочь неуверенность и комплексы. Я действительно иду правильным путем, пусть и не так быстро, как хотелось сначала. Заканчивающийся день принёс мне больше, чем предыдущие полгода метаний.

Учитель был непричастен к вторжениям в мою память.

Мари – тоже.

Теперь стоило применить эти сведения в деле.

Я немедленно направился к себе в кабинет, где и просидел за терминалом до поздней ночи. Мари в тот день вернулась под утро. Краешком сознания я отметил, какая она бодрая и порозовевшая. Когда её горячие губы коснулись моей щеки, я молча ответил ей встречным поцелуем, сомнамбулическим жестом расстёгивая рубашку. Я потянулся к ней навстречу. Стул, задетый мною, отчего-то загремел о пол, набив уши дребезжанием и звоном.

Её поцелуи, мысленно стонал я, так отличались от памятного видения, пришедшего из глубин леса. Что творилось в маленькой головке Мари в то время… я не имел ни малейшего представления, вот только осознание – я сжимаю сейчас в объятиях вовсе не того человека – невольно оставляло свой зловонный отпечаток.

Спать мне в ту ночь не пришлось вовсе. Наши тела разукрасились свежим рисунком из царапин и синяков. Оторвались друг от друга мы лишь в полседьмого утра, только-только успеть в Центр. Я, не завтракая, поспешил одеться и направился к поджидавшему у калитки служебному аэрону. Отоспаться успею ещё.