Текст книги "Дни гнева, дни любви"

Автор книги: Роксана Гедеон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Если ваши надежды не оправдались, сударь, вы можете тотчас покинуть и меня, и этот дом.

Я сказала это, чтобы унизить его, ибо знала, что он не решится на это: слишком много для него значит Собрание и его «карьера». Если бы он был благороден, он воспользовался бы выходом, на который я намекнула, но не стал бы унижаться. Шли минуты, а он не уходил. Волна презрения захлестнула меня.

– Сударь, – сказала я, – мне жаль вас. Только поэтому вы можете остаться в моем доме до тех пор, пока не перестанете нуждаться во мне и в сохранении нынешней благовидной ситуации. Само собой разумеется, что с этой минуты я получаю полную личную свободу. Вы согласны на это?

Франсуа взглянул на меня, и в глазах его полыхнула ярость. Возможно, если бы он ударил меня сейчас, я, ей-Богу, почувствовала бы к нему некоторое уважение. Он не ударил. Он в этот миг почти ненавидел меня, но ни на секунду не забывал о том, что нуждается во мне. Это и казалось мне самым гнусным.

– Надо полагать, мы договорились, сударь.

Я оставила его в столовой, ибо не представляла себе, что мы еще можем сказать друг другу. Отношения наши были выяснены, но окончательного разрыва не произошло, и это меня больше всего тяготило. Со своей стороны я ведь тоже не могла настаивать, ибо понимала, что Франсуа еще может быть чем-то полезен.

Я вышла из дома в ночной сад. Прохладный воздух ударил мне в лицо, оглушил майскими запахами цветущего жасмина. Постояв немного у террасы, я пошла дальше, к глухой калитке, где засыпали мокрые от дождя кусты самшита. Где-то далеко-далеко серебряным ручьем разливалась песня соловья. Феерический свет луны озарял сад… Брызги воды с потревоженных ветвей упали мне на лицо. Я почему-то всхлипнула. Качались перед глазами листья цикламена.

Разговор был закончен. Отношения были выяснены.

Я была несчастна.

3

Мария Антуанетта, полузакрыв глаза, слушала мой рассказ о встрече с Леопольдом II так, будто искренне наслаждалась каждым сказанным мною словом. В руке ее, свесившейся с подлокотника кресла, до сих пор было письмо брата, которое она прочитала по меньшей мере раза три.

Мечта о побеге из Парижа была так близка к осуществлению, что даже меня охватывало какое-то радостное чувство, а о королеве и говорить нечего. Мой рассказ подошел к концу, я замолчала, несколько даже сожалея, что больше мне нечего сказать. Мария Антуанетта порывисто поднялась, лицо ее снова вспыхнуло, и она рассмеялась, обняв меня.

– Моя дорогая, как хорошо, что вы можете понять меня. Скоро закончатся все наши мучения. Мы уедем, теперь уж точно уедем. Мы вырвемся из этого плена, избавимся от унижений, и все это в значительной степени благодаря вам, дитя мое.

– Мадам, вы переоцениваете сделанное мною, – сказала я смущенно, – к тому же впереди столько трудностей. Вы еще даже не получили паспортов.

– Мы все получим, Сюзанна. И все у нас получится. Вот только я теряюсь в догадках: как мне отблагодарить вас?

Я улыбнулась.

– Мне очень приятно оказывать услуги вашему величеству, но не очень приятно говорить вам, что как раз сегодня я намерена просить вас кое о чем.

Королева засмеялась, нежно обнимая меня за плечи.

– Вы скажете мне вашу просьбу позже, Сюзанна. Я обещаю вам, что любое ваше желание будет исполнено. А сейчас… сейчас я немедленно сяду писать письма королю Швеции и Акселю де Ферзену.

Сразу взволновавшись, она прошлась по кабинету, ломая пальцы.

– Аксель тут же будет здесь. О, я уверена, он поможет нам, как никто другой.

Я тактично промолчала, хотя и не разделяла этого мнения. Ферзен всегда казался мне слишком ветреным. Впрочем, не могла же я отрицать, что раньше, в самые тяжелые минуты, он всегда являлся по первому зову королевы и готов был защищать ее до последнего.

Любовные отношения Марии Антуанетты с графом де Ферзеном были близки к супружеским. Людовик XVI знал об этой связи уже давно, а года два-три назад между королем и королевой, по слухам, состоялся откровенный и доверительный разговор, после которого Людовик XVI отказался от всяких супружеских прав на жену и после которого уже никогда не переступал порога ее спальни. Мария Антуанетта, как говорили, обещала мужу сохранять внешние приличия. Таким образом, Ферзен стал как бы шведским супругом королевы.

Как бы там ни было, я могла засвидетельствовать, что с тех пор Людовик XVI и Мария Антуанетта жили на редкость дружно, и каждый из них поклялся другому, что не покинет Францию в одиночку. Эта клятва, возможно, очень осложняла побег, но с ней приходилось считаться.

Мария Антуанетта писала, а я терпеливо ждала, думая, что королева, быть может, захочет со мной посоветоваться. В этот миг дверь кабинета отворилась, и вошла госпожа Кампан, камеристка.

– Государыня, тот молодой человек, которого вы вызвали, уже явился и ждет.

Королева оживленно поднялась, взглянула на меня, и в глазах ее блеснуло лукавство.

– Знаете, Сюзанна, – сказала она, – так получилось, что не вы первая сообщили мне приятные новости.

– Не я? Но кто же тогда мог знать, что…

– Вы первая привезли нам письменные подтверждения согласия моего брата нам помочь. Но устно мы узнали об этом раньше.

– Ваше величество, я не понимаю, как это может быть. Император именно мне передал бумаги и именно на меня возложил честь передать их вам.

– Сейчас вы все поймете, дорогая. Поверьте, это ничуть не умаляет ваших заслуг.

Она подошла к двери и приказала:

– Госпожа Кампан, прошу вас, пригласите графа.

Повернувшись ко мне, Мария Антуанетта добавила:

– Этот молодой человек раньше помогал нам за границей, и очень хорошо помогал. Но вчера он доложил о своем прибытии и заявил, что готов служить нам здесь. Я приняла его услуги.

За дверью послышались быстрые шаги, и через секунду я с изумлением увидела на пороге кабинета графа Дюрфора.

Как всегда, одетый с иголочки, в белокуром парике, надушенный, в белых перчатках и при шпаге, он низко склонился сначала перед королевой, а потом – так же низко – передо мной.

– Государыня, я готов выслушать ваши распоряжения. Ошеломленная, оскорбленная до глубины души тем, что вижу его перед собой, я сдавленным голосом обратилась к королеве:

– Как же это, ваше величество? Человек, которого вы имели в виду, – граф Дюрфор?

– Да, моя дорогая, – с улыбкой отвечала королева, – и мне жаль, что вы не слышали, как восторженно он о вас говорил…

Заметив мой холодный взгляд, королева перестала улыбаться.

– В чем дело, господа? – спросила она, обращаясь к нам обоим. – Вы даете мне понять, что я напрасно свела вас вместе? Ответьте мне, господин граф!

Дюрфор снова поклонился.

– Ваше величество, – сказал он, – я не знаю, что ответить вам по этому поводу.

– Мадам, – заявила я, вне себя от гнева и унижения, – прошу прощения, но я чувствую себя не в силах оставаться в одной комнате с этим человеком.

Мария Антуанетта покачала головой.

– Право же, все это странно. Сюзанна, может быть, вы объясните мне, в чем тут дело?

– Ваше величество, умоляю вас не настаивать; если я начну говорить, это будет слишком позорно для графа Дюрфора. Позвольте мне удалиться.

Дюрфор ступил вперед.

– Государыня, позвольте удалиться мне. Я пришел к вам после принцессы, я мужчина – из всех соображений будет лучше, если удалюсь я и избавлю принцессу от испытания видеть меня.

Королева сделала растерянный жест рукой, показывая, что отпускает его. Когда дверь за ним закрылась, Мария Антуанетта внимательно взглянула на меня.

– Ну, теперь мы одни и…

– Простите, что прерываю вас, ваше величество, но, поверьте, мне унизительно даже слышать имя этого человека.

– Хорошо. Если вам это неприятно… Хотя с другой стороны, я дала ему столько поручений…

Заметив выражение моего лица, натянутое и бесстрастное, она замолчала не договорив. Я перевела дыхание. До сих пор неожиданное появление Дюрфора в Париже не давало мне разобраться, что же все-таки заставило этого человека приехать сюда. В Вене он и словом не обмолвился о том, что собирается сменить свою дипломатическую работу за рубежом на беспокойную и опасную службу во Франции. Неужели причиной его возвращения была я? Нет, не следует даже думать об этом. Но если он считает, что я настольно лишена чувства собственного достоинства, что его недавняя выходка уже вылетела у меня из памяти и что я готова растаять от одного его появления, – в этом случае надо раз и навсегда дать ему понять, как глубоко он ошибается.

– О чем вы хотели просить меня, дорогая?

Голос королевы вывел меня из задумчивости, и я, уяснив, о чем она спросила, сразу почувствовала смущение.

– Государыня, мне стыдно признаться, но речь идет о деньгах.

Я знала о дружбе королевы с Полиньяками, с принцессой де Ламбаль, и знала, что они выпрашивали у нее огромные суммы. Для меня эта просьба была необычна, ибо я никогда не просила у королевы ни ливра. У меня было лишь несколько драгоценных безделушек, которые она мне дарила в знак признательности. И вот – полмиллиона ливров…

Мария Антуанетта выслушала меня без всякого удивления.

– Сюзанна, – сказала она решительно, – выходки спекулянта, каким бы богатым он ни был, не должны вас тревожить.

– Но сумма, ваше величество, – она ведь очень велика.

– Пришлите мне все ваши счета, я оплачу их, и это, поверьте, будет самой малой благодарностью за то, что вы сделали.

У меня словно гора с плеч свалилась. Теперь можно будет с насмешкой взглянуть Клавьеру в глаза – ему не удался его замысел. Паулино пересмотрел все наши расходы и выяснил, что я больше ничего Клавьеру не должна. И впредь, разумеется, дела с ним иметь не буду.

– А как же дата побега? – спросила я у королевы. – Вы назначите ее позже?

– Это компетенция его величества, Сюзанна. Когда приедет Ферзен, мы на него возложим и подготовку кареты, и лошадей – все это надо, разумеется, готовить втайне… Я полагаю, мы уедем никак не раньше июня. Но я готова ждать хоть целый год, лишь бы все это состоялось!

Она протянула мне бумагу.

– Смотрите, что написал нам король Швеции Густав III. Я бегло просмотрела написанное. В глаза мне бросилась одна фраза:

«Вам, христианнейший брат мой и кузен, надо навсегда покинуть Париж и обречь на гибель это логово убийц, предав его полному забвению, ибо пока во Франции будет Париж, там никогда не будет королей».

Меня даже передернуло.

– Да это же просто безумие, ваше величество! Разве он не понимает, что было бы, если бы письмо попало в ненадежные руки?

– Да, он неосторожен, но он поддерживает нас. Он оказывает нам самую сильную поддержку в Европе.

– Он знает о ваших планах?

– Приблизительно. И он позволит Ферзену ехать сюда, не теряя ни минуты.

– А как вы думаете выехать из охраняемого Тюильри, государыня? Выход уже найден? Здесь трое ворот, оцепленных стражей.

Королева насмешливо улыбнулась.

– Нам поможет излишняя наивность господина де Лафайета.

– Каким образом? И так ли уж он наивен?

– Он наш тюремщик, Сюзанна, но этот тюремщик позволяет иногда себе глупость быть любезным и галантным. Вспомните о приезде Ферзена…

Меня осенило. Предупредительный господин де Лафайет, начальник Национальной гвардии, как всегда, любезно оставит тайную калитку, ведущую с набережной в Тюильри, незапертой, ибо полагает, что таким образом помогает королеве встречаться с графом де Ферзеном, ее любовником.

И, словно в глубокой задумчивости, королева произнесла:

– Какого бы вы ни были мнения о графе Дюрфоре, Сюзанна, именно он поможет нам придумать маршрут отъезда и будет охранять нас.

– Он сказал это?

– Он поклялся в этом, Сюзанна.

4

Король стоял, склонившись над большой картой и изучая путь от Парижа до Монмеди.

– Главное, господа, – это миновать Шалон. Если нам это удастся, можно считать наше путешествие успешным. А сейчас… сейчас мы нуждаемся только в том, чтобы кто-то взял на себя задачу изучить самым подробным образом дорогу до Шалона, составить карту и нанести на нее все почтовые станции.

Мария Антуанетта прервала короля, заговорив о том, кто кем будет переодет во время побега: она – горничной, Людовик XVI – лакеем… Я стояла, ощущая ужасное беспокойство.

Позади меня, совсем рядом – и я знал об этом, – стоял граф Дюрфор. Он вошел тогда, когда все уже собрались, и сойти с места, не нарушив этикета, я не могла. К тому же мне и не к лицу было бегать от кого-то, обращая на себя внимание присутствующих. Поэтому я стояла неподвижно, раздраженная и натянутая, чувствуя ужасную досаду на назойливость этого человека. Все слова королевы проходили будто мимо меня.

– А теперь, господа, следует обсудить размещение верных нам частей под командованием Дамаса, Шуазеля и генерала Буйе… Господин де Шуазель, вы здесь?

Двадцатилетний герцог по-военному выступил вперед, поклонился, шагнул к карте, стал что-то говорить… В этот миг зашелестели перья на роскошной шляпе Дюрфора, которую он прижимал к груди, и почти у своей шеи я услышала его голос:

– Вы такая хорошенькая.

Он сказал это шепотом, но все же мадемуазель де Невей, юная фрейлина королевы, обернулась. Я, ожидая подобной выходки от Дюрфора, была не так удивлена, как разгневана. Кровь прихлынула к моему лицу. Я обернулась и смерила графа таким грозным взглядом, что любой человек на его месте сразу обратился бы в пепел.

Дюрфор с совершенно невинным видом прошептал, так, будто я требовала от него объяснений:

– Я просто не мог удержаться – так хотелось вам это сказать!

Теперь уже шевельнулись и другие дамы. Я быстро придала себе отсутствующее выражение лица, делая вид, что меня это ничуть не касается, и придя к выводу, что впредь лучше не оборачиваться. Неловкость была замята громким голосом короля:

– Господин Дюрфор, может быть, вы возьмете на себя эту задачу?

– Какую, государь? – спросил граф, с готовностью выступая вперед и смело обнаруживая то, что не прислушивался к беседе.

– Задачу изучить путь и составить подробную карту.

– Моя жизнь – к вашим услугам, государь, и, хотя я не имею чести быть военным, вы можете дать мне любой приказ.

Люди, присутствующие на совете, довольно часто видели образцы верности и преданности монархии со стороны многих аристократов, но такая чеканная отповедь, слетевшая с уст графа Дюрфора, известного своим легкомыслием и насмешливостью, произвела впечатление на многих.

– Господин Дюрфор, – сказал Людовик XVI, потирая подбородок, – это задача опасная. За карту, которую вы будете составлять, многие наши недруги ничего бы не пожалели.

– Сир, – громко произнес граф, – я для того и вернулся во Францию, чтобы рисковать собой за ваше королевское величество, и я прошу вас только об одном – дать мне исполнить то, ради чего я сюда приехал.

– В таком случае, граф, инструкции вы получите позже, – сказал король.

Мария Антуанетта, обойдя стол, приблизилась к Дюрфору и протянула ему руку, которую он, опустившись на одно колено, поцеловал.

– Благодарю вас, господин граф, тысячу раз благодарю. Ваши слова и преданность возрождают во мне надежду на то, что, пока у монархии будут такие защитники, как вы, монархия не погибнет.

Да, сцена была впечатляющая. Нечасто гордая Мария Антуанетта на виду у всех позволяла кому-то целовать свою руку. Можно было сказать, что Дюрфор прославился среди остатков парижской аристократии. Король заговорил о другом, Дюрфор вернулся на место с лицом абсолютно спокойным и, пользуясь тем, что в кабинете громко раздавались голоса короля и офицеров, прошептал мне на ухо:

– Вот видите? Прекрасная дама, я почти на войну уезжаю. Неужели вам ничуть меня не жаль?

Это было уже чересчур. Терпеть эти насмешки и дальше я была не намерена. Резко отшатнувшись от графа, я громко, на весь кабинет произнесла:

– Ваше величество, прошу прощения, но поведение господина Дюрфора не дает мне возможности пребывать в этом кабинете ни минутой дольше.

Мария Антуанетта вскинула голову – лицо ее было бледное и строгое. Она не любила скандалов, тем более таких, смысла которых не понимала.

– Как вам будет угодно, – сдержанно сказала она мне. – Для остальных присутствующих я хочу сказать, что беру графа под свою защиту и свидетельствую, что он если чем-то и досадил принцессе, то сделал это без злого умысла.

Я поклонилась настолько сухо, насколько сухи были эти слова королевы, и вышла, в душе страшно негодуя. Подумать только, она этого человека ставит выше, чем меня! Меня! Он здесь без году неделя, он все эти годы прохлаждался за границей, а я… я… Господи, да что там говорить!

Крайне разозленная, я спускалась по лестнице, все время горько сетуя на то, как непостоянны королевские привязанности. Граф Дюрфор настиг меня прямо на ступеньках. Он еще даже не успел ничего сказать, как я остановилась, окидывая его испепеляющим взором.

– Похоже, сударь, вы прибыли для того, чтобы причинять мне всяческие неприятности. Как смеете вы даже приближаться ко мне, зная, что для меня это невыносимо?

– Только любовь дает мне на это право, несравненная кузина! Я так люблю вас.

Я поднялась на ступеньку вверх, до боли сжимая в руке веер.

– Вы не смеете тут передо мной паясничать! Я вам не ваша жена, чтобы терпеть все ваши выходки. Отправляйтесь в Турин и устраивайте ей все эти сцены!

– Любовные сцены, кузина! Да разве Люсиль их достойна? Прошу прощения, но это все равно что петь дифирамбы овце.

– То, как вы отзываетесь о своей жене, еще раз подчеркивает вашу гнусность. Не мудрено, что она вас бросила.

– Последнее замечание, кузина, вовсе не так точно, как вам кажется. А я…

Глядя на меня почти с обожанием, Дюрфор страшным шепотом продолжил:

– Я ведь ради вас сюда вернулся!

– Ну, знаете! – сказала я в сердцах, снова уловив в его голосе какую-то насмешку. – Оставьте меня в покое! Или вам мало скандала в кабинете?

– Мало? По правде говоря, это вовсе не то, чего я добивался.

Решив, что говорить с ним – это попросту терять время, я пошла прочь, втайне удивляясь, что почему-то уже не так сержусь, как прежде. Неужели это правда? Неужели он действительно ради меня приехал в Париж? А с другой стороны – как он смеет? Преследует меня, чуть не рассорил меня с королевой…

Размышлять обо всем этом было бесполезно. Я взяла у лакея свой плащ, шляпу и перчатки и хотела было направляться к зеркалу, но его голос остановил меня.

– Мадам, – сказал лакей, – у меня есть для вас сообщение.

– Какое? – спросила я изумленно.

– Господин Дюрфор велел передать, что приносит вам свои извинения в том случае, если имел несчастье чем-то вас обидеть.

Шумный вздох вырвался у меня из груди. Ну вот, теперь и все лакеи Тюильри поставлены в известность. Поистине этот человек сошел с ума. О таких поступках мне даже слышать не приходилось!

– Прошу вас впредь, – важно и сурово сказала я лакею, – никаких сообщений от господина Дюрфора мне не передавать.

– Как вам будет угодно, мадам.

У тяжелой цепи, пересекавшей первый двор Тюильри, меня ждал новый сюрприз. Теперь меня уже никто не предупреждал заранее. Просто от группы солдат, игравших в карты, отделился какой-то гвардеец, приблизился ко мне и, оправляя мундир, заявил:

– Мадам, не сердитесь на господина Дюрфора – об этом вся Национальная гвардия просит!

– Ну и сколько же вам заплатил господин Дюрфор за то, чтоб вы все это высказали? – спросила я в бешенстве.

– Двадцать ливров, мадам, – скромно признался гвардеец. Я шла через площадь Карусель и никак не могла оправиться после всех этих неожиданностей. Да уж, если Дюрфор решил привлечь на свою сторону всех лакеев и всех гвардейцев Парижа, то мне придется нелегко. Я даже не знала, как к этому относиться. Разумеется, согласно элементарным приличиям, он поступает отвратительно. Настоящий джентльмен после того, что случилось, и на глаза бы мне не смел показываться. А он… Он, по-видимому, решил не обременять себя приличиями. Более того, он наверняка намеревается добиваться моей благосклонности. Что ж, его настойчивость, даже если она и злит меня, для меня лестна.

Да, но та отвратительная сцена в карете… Я до сих пор не могла избавиться от чувства стыда и очень досадовала на Дюрфора за то, что он был виновником этого чувства. Ну уж нет, с человеком, который был свидетелем такого моего унижения, лучше никогда не иметь ничего общего! Так, по крайней мере, я избавлю себя от скверных воспоминаний.

Едва я вошла в дом, мне навстречу бросился Жанно.

– Мама, мама, смотри! У меня теперь есть щенок!

– Щенок? – переспросила я ошеломленно. – Откуда же он взялся?

– Мне его подарили, – сияя от радости, сообщил Жанно. Малыш был в восторге и прижимал к груди крошечного, еще слепого щенка, – как мне показалось, представителя гончей породы.

Я вопросительно взглянула на Маргариту.

– Это подарок господина Дюрфора, вашего кузена, – живо пояснила она.

– Дюрфор был здесь? И ты его впустила?!

– А почему бы не впустить? Я-то знаю, что он ваш кузен. «Я в осаде», – застучало у меня в висках, едва я услышала все это. Да, в настоящей осаде, нешуточной. Боевые действия ведутся всеми возможными способами: через лакеев и гвардейцев, через Маргариту, даже через моего сына. Могу ли я после этого быть уверенной в крепости своих бастионов?

– Маргарита, – сказала я, – ты сделала большую ошибку, принимая его здесь.

– Почему?

На этот вопрос я не знала, что ответить.

Маргарита меня не предупредила, и я сама нашла на столе-консоли в гостиной алую коробку шоколадных конфет, перевязанную широкой шелковой лентой. Бант на ленте был украшен крошечной золоченой пряжкой в виде сердца, пробитого стрелой.

Уже догадываясь, от кого этот подарок, я присела к столу, открыла коробку. Конфеты там были расположены в три ряда таким образом, что я легко прочла: «Кристиан любит Сюзанну».

В гостиную на миг заглянула Маргарита, и я поспешно закрыла коробку, опасаясь, как бы она всего этого не увидела. Оставшись одна, я снова взглянула на коробку. «Кристиан любит Сюзанну» – да, именно так. Надо же такое придумать!

Сил сердиться у меня уже не было, к тому же все эти сюрпризы против моей воли очень льстили мне. Улыбаясь, я взяла одну конфету, отломав, таким образом, у буквы «К» кончик, почувствовала сладкий вкус шоколада и ликера…

Ну чем я могла ответить на все это? Я рассмеялась.

5

Восемь дней спустя, поздно вечером возвращаясь из Тюильри, я шла через площадь Карусель, с каждой секундой ускоряя шаг. Я давно уже не ездила в экипаже, стараясь быть как можно незаметнее, и давно уже осознала всю опасность ночных прогулок по Парижу пешком. Мне хотелось как можно скорее оказаться дома.

Меня остановил голос, раздавшийся со стороны проезда на улицу Эшель.

– Сюзанна, ради Бога, идите сюда!

Вздрогнув, я остановилась. Честно говоря, я была очень испугана. Я даже не очень-то спешила на зов, пытаясь угадать, кто же это мог назвать меня по имени.

– Что вам нужно? – спросила я настороженно. – Кто вы?

– Я Кристиан. Неужели вы не узнали меня? Ну хорошо, если вы так нерешительны…

Голос прервался, и я, наконец-то увидела того, кому он принадлежал. Я увидела графа Дюрфора, который, как мне казалось, был в отъезде и выполнял поручение короля. Он шел пошатываясь, чуть ли не опираясь о стену дома, и как-то странно прижимал к себе правую руку.

– Что с вами? – спросила я встревоженно. – Вы пьяны?

– Разве я похож на пьяного? Мне нужна ваша помощь. Я ранен, черт возьми!

Действительно, он казался таким бледным, а в глазах его горел такой страдальческий огонь, что не поверить было невозможно. Я заволновалась. О Господи, где же его угораздило?

– В вас стреляли?

– Да, – произнес он, кривясь, словно от боли. – Да подойдите же, дайте руку, не то я упаду прямо у ваших ног!

Слишком ошеломленная, чтобы что-то толком понять, я поддержала его под руку.

– Вы способны мне помочь? – спросил он.

– А как?

– Мне нужна перевязка. Ваш дом близко, не так ли? Надо отправиться туда.

– В мой дом? О, граф, неужели у вас нет своего дома?

– И в такую минуту вы еще торгуетесь? В Париже мне больше некого просить о помощи!

Пристыженная, я подумала о том, что он, в сущности, не так много от меня требует. Когда я явилась к нему в Мантую, он помог мне гораздо больше.

– Идемте, – сказала я почти заботливо, – здесь рядом. Куда вы ранены?

– В плечо, – произнес он со стоном.

– Но кто стрелял в вас?

– Не знаю. Многие интересуются побегом короля. Я только что вернулся из поездки… Мой лакей убит, я ранен, но карта не попала в их руки. Я передам ее королю.

Весь этот геройский рассказ не вызвал у меня отклика, ибо я не очень-то в него поверила. Вероятно, Дюрфор просто кутил и повздорил с кем-то за стаканом вина. Рассказывать об этом ему неловко, вот он и пускает мне пыль в глаза. Но, в конце концов, он ранен, и это обстоятельство ничуть не меняется от причины, его вызвавшей. Дюрфору все равно нужен врач.

– И вы не знаете, кто это? – снова спросила я, не сумев скрыть незлую иронию.

– Вы еще и улыбаетесь? Что за жестокое у вас сердце! – простонал он. – Да, я не знаю! Я знаю только то, что эти люди, несомненно, очень опасны.

Он был очень бледен, и от него совсем не пахло вином. Подумав, что, может быть, он и не лжет, я стала поддерживать его с удвоенной силой. Мы пересекли площадь, направляясь к моему дому, и я была очень рада тому, что сейчас такое позднее время и не так много прохожих на улицах. Глядя на меня со стороны, можно было бы подумать, что я возвращаюсь домой в компании очень пьяного мужчины.

– Сейчас я разбужу прислугу и пошлю лакея за доктором Лассоном, не беспокойтесь. Это очень хороший врач, он…

Дюрфор внезапно застыл на месте как вкопанный, схватившись рукой за плечо, и вид у него был такой, что я с испугом решила, что сейчас он упадет в обморок.

– Прислугу? Не смейте будить прислугу!

– Почему?

– Никто не должен видеть меня. Может, среди вашей прислуги есть шпионы.

– Уверяю вас, – сказала я, находя эту подозрительность немного смешной, – шпионов нет. По крайней мере таких, какие бы вас знали…

– Я повторяю вам, никого нельзя будить. Ведите меня через черный ход.

– Как, даже через черный ход?

– Да, чтобы никто не увидел. Я открыл только вам, но, похоже, я сделал это… – он слегка пошатнулся после этих слов, – похоже, я сделал это напрасно.

– Ну хорошо, хорошо, – произнесла я, – мы войдем неслышно… Мы все сделаем так, как вы хотите, только не волнуйтесь.

Он с тяжелым вздохом отер со лба испарину, и я подумала, что лучше мне с ним не спорить. Все-таки он ранен.

Мы прошли, вернее, проковыляли через сад. Я с трудом отыскала ключ и отперла дверь, очень надеясь, что нам не попадется навстречу какая-нибудь служанка. Держась одной рукой то за стены, то за мебель, граф шел вслед за мной. Я провела его в гостиную, распахнула окно, помогла ему лечь. Было темно, и я зажгла ночник.

– Вы много крови потеряли? – спросила я встревоженно.

– Нет, не особенно, – пробормотал он.

– Послушайте, граф, – сказала я решительно, – надо как-то сообщить вашим… ну, вашим слугам. Или родственникам, если они есть.

– У меня никого нет в Париже.

– Но дом же у вас есть. Вы должны быть у себя.

– Ах, я вам уже мешаю!

– Вы мне ничуть не мешаете, – заявила я успокаивающе, ибо дала себе слово его не волновать, – но доктор-то вам нужен. Я должна послать кого-то за доктором. Я хочу помочь вам, но мои познания в медицине очень невелики. Я даже не смогу без служанок сделать вам перевязку.

Он со стоном приподнялся на локте, пристально глядя на меня.

– Вы можете дать мне выпить?

– Воды?

– О Господи, нет, конечно, не воды! У вас есть коньяк? Я должен выпить… для храбрости.

– Для храбрости? – переспросила я.

– Ну, это было так, к слову, сказано.

С каждой секундой приходя в еще большее недоумение, я почти на ощупь стала искать бутылку. У меня где-то был коньяк – тогда, после разговора с Франсуа, я сама выпила… Мои пальцы наткнулись на что-то холодное; я достала бутылку, дрожащими руками плеснула коньяка в какой-то стакан и подошла к графу.

– Пейте. Правда, я не знаю, не повредит ли это вам.

– Мне от этого будет только лучше.

Он выпил коньяк почти залпом, лишь на мгновение зажмурившись, и мне показалось, что лицо его сделалось еще бледнее.

– Давайте посмотрим, что с вами, – предложила я.

– Неужели вы этого до сих пор не поняли?

Я озадаченно посмотрела на него. Почему я должна что-то понимать? Я не врач. Я даже ничуть в этом не разбираюсь.

– У вас очень хороший дом, – сказал он почти непринужденно. – Вы, вероятно, сами его обставили, я узнаю ваш вкус.

– Нет, это сделал мой… Да покажите же мне, наконец, вашу рану! Или вам уже не больно?

– Наоборот, стало еще больнее, – произнес он с таким выражением лица, в котором я ничего не могла разобрать. В этот миг у меня впервые мелькнула неясная мысль о том, что он меня дурачит.

Мысль эта не успела развиться. Ночной ветер, ворвавшийся в гостиную, заставил сильнее вспыхнуть пламя свечей в ночнике. Я очень ясно увидела лицо Дюрфора – такое бледное, красивое. Моя рука почему-то лежала в его руке. Он смотрел на меня темно-синими глубокими глазами так пристально и жадно, что у меня вдруг пересохло во рту. Дюрфор был так хорош собой, что я, пожалуй, впервые в жизни была наполовину заворожена одной лишь мужской внешностью. Я даже невольно потянулась к нему.

Наваждение усиливалось, но я еще попыталась сказать:

– А что, собственно, это все означа…

Мой шепот прервался на полуслове. Рука Кристиана мягко скользнула вокруг моей талии. Он легко поднялся, привлекая меня к себе, и наши лица оказались совсем рядом. С бесконечной нежностью он погладил меня по щеке, коснулся завитка волос возле уха, пальцем обвел округлость подбородка. И, можно сказать, я сама подалась вперед, чтобы встретиться с ним губами.

Он целовал меня. Так хорошо, что я сама себя забыла. Забыла, при каких обстоятельствах мы встретились и что нас окружало. Возможно, я слишком долго была несчастна и одинока. По натуре совсем не созданная для одиночества, я была рада любому проявлению тепла и любви. Тем более если они исходили от мужчины, такого красивого и умного.

Да, все было более чем прекрасно. Даже этот уже знакомый мне запах одеколона, смешивающийся с терпким вкусом коньяка на его губах. Терпким и горьким – это было даже пикантно. И было так хорошо, когда он прикасался ко мне, осторожно расшнуровывая корсаж, – прикасался к груди, талии, плечу, с которого сползала ткань, так, что от этих ласк у меня предательски заныл низ живота и отвердели соски. Вторая его рука вытаскивала шпильки из моих волос.

Но, хотя кровь и стучала у меня в висках, я вдруг ошеломленно подумала: он ведь здоров.

Да, здоров. Несомненно. И плечо у него нисколько не болит – иначе бы он не обнимал меня обеими руками.

– Так вы не ранены? – спросила я почти тупо.

– Сокровище мое, я здоров. И как я счастлив сейчас, что здоров!

– Счастливы?

Сказанное мгновенно дошло до моего сознания. Он не ранен! Он все это выдумал, чтобы… ах, только Богу известно, что у этого обманщика на уме!