Текст книги "Этот бессмертный (сборник)"

Автор книги: Роджер Джозеф Желязны

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Тогда скажите, что вам от меня нужно, и я отвечу вам сразу на этом самом месте, – меня все в нем начинало раздражать.

Он вытащил из внутреннего кармана запечатанный конверт, украшенный многочисленными штампами и значками службы безопасности, которые я не стал внимательно изучать даже после того, как он передал конверт мне.

– В случае, если вы откажетесь вернуться вместе со мной на Землю, я должен вручить вам это.

– А если бы я согласился лететь, что бы вы сделали с конвертом?

– Вернул бы его начальнику.

– Чтобы он вручил его мне?

– Вероятно.

Я разорвал конверт и вытащил листок бумаги.

В сумеречном свете вечера я поднес листок поближе к глазам, чуть прищурившись. Это был список шести имен, и я тщательно следил за выражением лица чиновника с Земли, пока читал его.

Это были имена людей, которых я ненавидел или любил из давно покрывшегося пылью списка некрологов.

А кроме того, все они фигурировали на шести фотоснимках, которые мне в недалеком прошлом довелось узреть.

Я выдохнул облачко дыма, свернул лист, положил его в конверт и опустил его на стол между нами.

– Что все это должно означать? – поинтересовался я немного спустя.

– Все они – потенциально живы. Я прошу вас уничтожить список при первой же возможности.

– Ладно. А почему они считаются потенциально живыми?

– Потому что были похищены их Воспроизводящие Ленты.

– Каким образом?

– Мы не знаем.

– И вы прилетели сюда…

– …потому что вы единственная зацепка, которую мы смогли обнаружить. Вы знали их всех.

Первой моей реакцией было недоверие, но я не подал виду и ничего не сказал. Воспроизводящие Ленты, как я полагал, невозможно было украсть или раздобыть каким-то иным способом. Тридцать дней длится их короткая жизнь, а потом не остается и следа. Я сам пытался добраться до такой Ленты однажды – и ничего не вышло. Их охранники не поддаются подкупу, их хранилища абсолютно недоступны.

И по этой причине я тоже никогда теперь не посещаю Землю. Я не переношу необходимости носить воспроизводящую панель даже короткое время. Все рождающиеся на Земле получают такую панель с первого дня жизни – она подсаживается в их тела. Лица, посещающие Землю или временно живущие там, обязаны носить панель, пока не покинут Землю.

Эти панели транслируют электромагнитную матрицу нервной системы. Они записывают подвижный отпечаток человеческого бытия, каждый из которых так же уникален, как и отпечатки пальцев. Их назначение – передать финальное состояние матрицы в момент смерти человека. Смерть – спусковой крючок, пуля – психика человека, цель – сенсоры машин. Это очень сложная и громоздкая машина, и она записывает принятые сигналы на отрезок Ленты, который спокойно умещается на вашей ладони. Все, чем был человек или надеялся быть, теперь станет весить меньше унции. И через тридцать дней Ленту уничтожают. Так-то вот! И все.

Но бывали случаи – очень редкие и хранящиеся в секрете, – когда Ленты постигала иная участь. Назначение всего сложного и дорогостоящего процесса состоит в следующем: имеются люди, которые, умирая внезапно, во время пребывания на планете Земля, уносят в эту слезную долину небытия информацию, необходимую экономике-технологии или национальным интересам Земли. Вся система воспроизведения и направлена на возвращение этих ценных данных. Но даже сверхмощная машина не в состоянии извлечь из Ленты всю необходимую информацию. Поэтому у каждого носителя панели берется и замораживается образец ткани. Эту ткань вместе с Лентой хранят тридцать дней и тоже уничтожают. Если необходимо совершить воспроизведение, то из образца ткани выращивается целое новое тело с помощью РУРа, Резервуара Ускоренного Роста, которое полностью дублирует старое. Но мозг нового тела – чистый лист. На этот чистый лист накладывается записанная матрица сознания, и новый индивид обладает теперь всеми мыслями и памятью погибшего оригинала вплоть до самого момента смерти. И он способен сообщить информацию, которую Мировой Конгресс намеревался воспроизвести. Вся система находится в квадратной, в четверть мили площадью, крепости в Далласе и охраняется как зеница ока.

– Вы полагаете, что это я похитил Ленты? – спросил я.

Он скрестил и снова расправил ноги и отвел взгляд в сторону.

– Согласитесь, что здесь имеется некая система, и она каким-то образом связана с вами.

– Все это так, но я не крал Лент.

– Но согласитесь, что однажды вы уже были под следствием по обвинению в попытке подкупить работника правительства и получить в свое владение Ленту вашей первой жены, Кэтрин?

– Это зафиксированный факт, и я не буду его отрицать. Но обвинение было отброшено.

– Верно. Вы могли позволить себе нанять слишком много отличных адвокатов, и Ленту вы, в конце концов, так ведь и не получили. Но позже она была похищена, и лишь годы спустя мы обнаружили, что она не была уничтожена в назначенный расписанием день. Вас к этому делу мы не могли привязать никоим образом. Но и связаться с вами тоже не могли.

Я улыбнулся, заметив, как он сделал ударение на слове «связаться». У меня тоже есть своя система безопасности.

– И что же, по-вашему, я сделал бы с Лентой, если бы завладел ею с некоей целью?

– Вы богатый человек, мистер Сандау, один из немногих, кто может позволить себе дублировать оборудование для воспроизведения. И ваше обучение…

– Признаюсь честно, что такое желание у меня однажды было. Но поскольку я не получил Ленту, то попытка так и не была осуществлена, к сожалению.

– Тогда как вы объясните остальные происшествия? Последовательные хищения, происходившие на протяжении веков. И все они касаются ваших друзей.

– Я не обязан ничего объяснять. И тем более вам. Но я скажу вот что: я их не трогал. И до настоящего момента даже не имел понятия о том, что они похищены.

«Но великий Боже! Это же та самая шестерка!»

– Принимая во внимание ваше утверждение за правду на настоящий момент, – продолжал он, – не могли бы вы дать нам какой-нибудь ключ к вопросу: кто так заинтересован в этих людях, чтобы пойти на подобные криминальные действия?

– Не могу вам ничем помочь, – ответил я, видя в своем воображений Остров Мертвых и понимая, что мне самому придется выяснять эту загадку.

– Мне кажется, – произнес Бриггс, – что я должен напомнить вам о том, что это дело не будет закрыто до тех пор, пока мы не добудем достоверных сведений о местонахождении Лент.

– Понимаю, – согласился я. – Не скажете ли, сколько незакрытых дел на счету вашего Департамента к настоящему моменту?

– Количество не имеет значения. Дело в принципе. Мы никогда не сдаемся.

– Нет, просто я слышал, что таких дел мало, – заметил я, – и все они очень уж заросли пылью.

– Как я понимаю, вы отказываетесь сотрудничать с нами?

– Не отказываюсь. Просто не в состоянии, так как ничего не могу вам рассказать.

– И на Землю вы со мной не вернетесь?

– Чтобы ваш шеф повторил все, что вы мне только что сказали? Нет, спасибо. Передайте ему, что я очень сожалею. Скажите, что я помог бы, если бы был в силах.

– Хорошо. Тогда я подумаю. Мне пора. Благодарю за обед.

Льюс Бриггс поднялся.

– Останьтесь до утра и отлично выспитесь в удобной кровати, – предложил я ему.

Он покачал головой:

– Спасибо, не могу. Я должен отчитываться за каждый день, проведенный на задании.

– А как считаются дни, когда вы в субпространстве?

– О, это сложная система, – ответил Бриггс.

Итак, я принялся ждать почтальона. Это большая факсимиль-машина, которая превращает полученные по лучу сообщения в письма и передает их Секару, а тот их сортирует и опускает в мою приемную корзинку. Тем временем я готовился к посещению Иллирии. Я проводил Бриггса до самого взлетного поля, видел, как он сел в корабль, и проследил за взлетом по своей системе мониторов, пока его корабль не покинул систему Вольной. Я предполагая, что в один прекрасный день я снова увижу Бриггса или его начальника, если мне удасться и в самом деле разузнать, что происходит, и вернуться потом домой. Мне стало ясно, что кто бы ни ждал меня на Иллирии, банкетов в мою честь он давать не станет. Вот почему подготовка состояла в основном в выборе оружия. Пока я перебирал и откладывал смертоносные игрушки младшего разряда из моего арсенала, я размышлял о воспроизведении Лент.

Бриггс был прав, конечно. Только очень богатый человек может продублировать дорогое воспроизводящее оборудование – такое же, что упрятано в Далласе. Потребуется и некоторая исследовательская работа, потому что тонкости процесса до сих пор содержались в строгом секрете. Я искал подходящие кандидатуры среди моих конкурентов. Дуглас? Нет. Он меня ненавидел, но к таким изощренным способам, чтобы разделаться со мной, прибегать бы не стал. Креллсон? Этот пошел бы на все, если бы мог, но я держал его под таким скрупулезным наблюдением, что был уверен – ничего столь масштабного он не предпринимал. Леди Гноил с Ригаля? Практически она впала в старческое слабоумие. Империей руководят дочери, а они вряд ли пойдут на такие расходы ради мести. И в этом я тоже был уверен. Кто же тогда?

Я проверил свои записи – в них финансовые операции такого масштаба не отмечались. Поэтому я послал курьер-грамму в Центральное Региональное Отделение Местного астрорайона. Но прежде чем пришел ответ, я получил сообщение от Марлинга – ответ на мою депешу с Дрисколла.

«ПРИЛЕТАЙ НА МЕГАПЕИ НЕМЕДЛЕННО».

Вот и все. Никаких формальных украшений, характерных для стиля пейанца. Одно лишь повелительное наклонение. Значит, требовалось поспешить. Или Марлингу стало хуже, что я мог предполагать, или мой запрос вызвал большие волны.

Я приказал послать курьер-грамму о моем вылете и отправился в путь.

Глава 4

МЕГАПЕИ. Если вы выбираете место, чтобы отойти в мир иной, то вполне разумно выбрать место поудобнее. Пейанцы так и сделали и поступили мудро, как мне кажется. Место это было довольно заброшенным, но они сначала как следует поработали над ним, а лишь потом переселились сюда и принялись в спокойствии доживать свои дни.

Диаметр Мегапеи составляет семь тысяч миль. В северном полушарии имеется два больших континента и еще три поменьше – в южном. Больший из северных континентов напоминает высокий чайник с отломанной ручкой, который наклонили, чтобы налить чаю. Второй похож на лист плюща, от которого некая прожорливая гусеница отгрызла приличный кусок на северо-западе. Эти континенты разделены восемью сотнями миль, и днище меньшего на пять градусов забирается в тропическую зону. Континент-чайник размерами приблизительно равен Европе. Три континента в южном полушарии выглядят как континент в целом: неправильной формы осколки зелени и коричневого, окруженного кобальтом моря, – и ничего больше. По всему шару планеты разбросано немало больших островов и множество маленьких. Полярные шапки невелики. Температура приятная, потому что плоскости эклиптики и экватора весьма близки. У всех континентов красивые берега и мирного вида горы, разнообразие пейзажей великое – буквально на любой вкус.

Тут нет больших городов, и город Мегапеи на континенте Мегапеи планеты Мегапеи – совсем небольшой город, следовательно, Мегапеи – это континент, который похож на надгрызенный лист. Город Мегапеи расположен на берегу моря в средней точке выеденного куска. Между двумя ближайшими жилищами в черте города – расстояние не менее мили.

Я совершил два оборота на орбите, потому что хотел посмотреть вниз и полюбоваться искусной работой пейанцев. И по-прежнему не мог найти ни единой детали, которую стоило бы изменить. Во всем, что касалось древнего искусства, они были моими учителями и, видимо, останутся ими и на будущие времена.

Нахлынула потоком память о тех счастливых давних днях, когда я еще не стал богатым и знаменитым, когда у меня еще не было врагов и завистников. Население всей планеты составляло меньше миллиона. Вероятно, я мог бы затеряться там, внизу, и провести на Мегапее остаток жизни. Но я знал, что не стану этого делать. Пока, во всяком случае. Но иногда приятно погрезить наяву.

На втором витке я вошел в атмосферу, и немного спустя вокруг запел ветер, и небо из индигового превратилось в фиолетовое, потом в темно-лазурное. Несколько прядей облачков повисли в глубине между реальностью и небытием.

Местность, на которую я опустился, была практически двором дома Марлинга. Я замкнул корабль и, захватив небольшой саквояж, зашагал к башне. Идти нужно было примерно с милю.

Когда я брел по знакомой дороге в тени широколиственных деревьев, я тихонько засвистел один раз, и птица повторила ноту. Я чувствовал запах моря, хотя видеть его не мог. Все было таким же, как годы назад, в те дни, когда я поставил перед собой неразрешимую задачу и вышел на борьбу с богами, надеясь обрести забвение и найдя нечто совсем иное. Воспоминания, словно диапозитивы, загорались одно за другим, пока я, последовательно, встречал на пути громадный, заросший мохом валун, или необычное гигантское партоновое дерево, или крибла (существо размерами с небольшую лошадь, похожее на собаку бледно-лилового цвета, с длинными ресницами и короной розовых перьев на голове), который быстро убегал прочь, или желтый парус – когда показалось море. Затем я увидел причал Марлинга на берегу бухты, а позже и саму башню, суровую, высокую, вознесшуюся над плещущими волнами под солнечным небом, гладкую, как зуб, и древнюю, еще древнее меня.

Последние сто ярдов я почти бежал и, добежав, застучал по решетке, закрывавшей вход в виде арки, ведущий в небольшой внутренний двор.

Минуты через две показался некий молодой пейанец и остановился по ту сторону, рассматривая меня. Я заговорил с ним по-пейански.

– Меня зовут Фрэнсис Сандау. Я пришел увидеть Дра Марлинга.

Услышав это, пейанец открыл решетку. Но, по их обычаю, он заговорил лишь после того, как я вошел во двор.

– Добро пожаловать, Дра Сандау. Дра Марлинг примет вас после того, как колокол известит о приливе. Позвольте показать вам место, где вы отдохнете. Я принесу вам туда легкой еды и освежающих напитков.

Я поблагодарил его и последовал за ним по винтовой лестнице.

В комнате, куда он привел меня, я немного перекусил. До прилива оставалось больше часа, поэтому я закурил сигарету и стал наблюдать за океаном из широкого, низкого окна, рядом с которым находилось ложе-кровать. Локти я упер в подоконник, который был серым и более прочным, чем интерметаллидный пластик.

Странный образ жизни, говорите? Раса, умеющая практически все, человек – такой, как Марлинг, – умеющий создавать миры? Возможно, Марлинг мог бы быть богаче меня и Бейкера, вместе взятых и еще помноженных на десять, если бы пожелал. Но он выбрал башню на крутом берегу у моря и лес за ней и решил жить здесь, пока не умрет, что потихоньку и делает. Я не стану выводить мораль и рассуждать о стремлении уединиться от контактов со сверхцивилизованными расами, заполнившими Галактику, или об отвращении к любому обществу соплеменников. Всякое объяснение будет слишком простым. Он жил здесь, потому что хотел жить здесь, и дальше этого факта я заглянуть не могу. И все же мы с ним были родственными душами, я и Мерлинг. И он заметил это раньше, чем я, хотя каким образом мог определить, что Сила действительно тлеет где-то внутри несчастного инопланетника, оказавшегося у ворот его башни много столетий тому назад, этого я понять не могу.

Устав от скитаний, напуганный Временем, я отправился искать совета у расы, которую называли старейшей. Страх, охвативший меня в ту пору, я с трудом могу, описать. Вряд ли вы поймете, что это такое – видеть, как всё умирает и все умирают. Но именно поэтому я и отправился на Мегапею. Не должен ли я, ожидая удара колокола, рассказать вам немного о себе?

Я родился на планете Земля в середине XX века. Это был период истории, когда раса человека успешно отбросила в сторону многие табу и традиции, веселилась некоторое время, а потом обнаружила, что перед человеком по-прежнему стоят все те же старые проблемы жизни и смерти, осложненные тем фактом, что Мальтус оказался прав. Я покинул колледж в конце второго курса и пошел в армию. Вместе со мной записался и младший брат, он только что окончил школу. Таким вот образом я открыл Токийский залив. Затем я снова вернулся в колледж, чтобы стать инженером, но решил, что это ошибка, и решил поступить на медицинский. Увлекся биологией, и в особенности экологией. Мне было двадцать шесть лет, и шел 1991 год. Отец мой умер, мать вышла замуж во второй раз. Я влюбился в девушку, сделал предложение, получил отказ и подал заявление на участие добровольцем в одной из первых попыток достичь другой звездной системы. Мне помогла разнообразная подготовка, и я был заморожен для столетнего путешествия. Мы достигли Бартона, начали: создавать колонию, но не прошло и года, как меня поразила местная болезнь, от которой у нас не было средств. Тогда меня вторично заморозили в той же камере. Двадцать три года спустя я был выпущен на. свет божий. К тому времени прибыло еще восемь транспортов с колонистами, и вокруг простирался новый мир. В тот же год прибыло еще четыре корабля с колонистами, из них осталось лишь два. Остальные должны были продолжить полет к еще более отдаленной системе, чтобы присоединиться к еще более новой колонии. Я раздобыл место на одном из кораблей флотилии, обменявшись с колонистом, который решил, что и первого этапа полета с него хватит. Желание мое было продиктовано, я уверен, единственно любопытством и тем фактом, что среда старой колонии уже была окультурена и укрощена. Прошло столетие с четвертью, прежде чем мы достигли цели, и новая планета мне совсем не понравилась. Поэтому я попросился в экипаж дальнего рейса всего лишь через восемь месяцев, проведенных на планете. Предстоял перелет в двести двадцать семь лет на Бифрост, который, в случае нашей удачи, должен был стать самым дальним форпостом человека в космосе. Бифрост оказался мрачным и неприветливым миром, он меня напугал. Я стал подумывать о том, что мне не суждено стать колонистом, и отправился в новый перелет… Люди расселились повсюду, были установлены контакты с разумными существами, межзвездные путешествия занимали недели и месяцы вместо столетий. Потом я оказался, по всей видимости, старейшим из всех живущих людей и, без сомнения, единственным представителем XX века. Люди рассказывали мне о Земле. Показывали фотографии. И я уже больше не смеялся, потому что Земля стала совсем другим миром. Внезапно я стал очень одиноким. Все, что я учил в школе, было теперь на уровне средних веков. Что же я сделал? Я решил поискать себе места в жизни. Я вернулся в школу, обнаружил, что в состоянии еще учиться. Но страх не покидал меня ни на минуту. Я чувствовал себя не в своей тарелке. И тогда я получил информацию, которая помогла мне избавиться от чувства, будто я – последний житель Атлантиды, бредущий по Бродвею, которая могла дать мне превосходство над странным миром, в котором я оказался. Я узнал о пейанцах, в те времена только что обнаруженной расе, которым были доступны все чудеса Земли XXVII века, включая и способы лечения, прибавившие пару веков к моей средней продолжительности жизни. И я прилетел на Мегапею наполовину не в своем уме, подошел к первой попавшейся башне, постучал в ворота, пока кто-то не вышел, и попросил:

– Научите меня, пожалуйста…

Это оказалась башня Марлинга, чего я совсем не мог знать – Марлинга, одного из двадцати шести Имяносящих, что еще жили.

Когда прозвучал звон приливного колокола, за мной пришел молодой пейанец. Он проводил меня по ступеням винтовой лестницы наверх. Он первым вошел в комнату, и я услышал голос Марлинга, приветствовавший его.

– Дра Сандау решил проведать вас, – сообщил пейанец.

– Тогда проси его войти.

Молодой пейанец вышел от Марлинга и произнес:

– Он просит вас войти.

– Благодарю.

И я вошел.

Как я и предчувствовал, Марлинг сидел спиной ко мне, Лицом к окну на море. Три широких стены его веерообразной комнаты были светло-зелеными, и кровать его была низкой, длинной и узкой. Одна стена была громадной консолью, немного запылившейся, а на столике возле кровати, который вполне могли не двигать с места уже несколько веков, по-прежнему стояла оранжевая фигурка животного, похожего на прыгающего рогатого дельфина.

– Добрый день, Дра, – промолвил я.

– Подойди сюда, чтобы я тебя увидел.

Я обошел его кресло и остановился перед ним. Он похудел, а его кожа стала темнее.

– Ты быстро прилетел, – заметил он, а его глаза всматривались в мое лицо.

Я кивнул:

– Ты сказал «немедленно».

Он зашипел и защелкал – у пейанцев это означает смешок.

– Что думал ты о жизни в последнее время?

– Что она достойна уважения и боязни.

– А как твоя работа?

– Одну я закончил, за вторую пока не брался.

– Садись.

Он указал пальцем на скамью рядом с окном, и я перешел туда.

– Расскажи мне, что случилось?

– Фотографии. Я стал получать снимки людей, которых знал раньше и которые были уже давно мертвы. Все они умерли на Земле. И совсем недавно я узнал, что их Воспроизводящие Ленты были похищены. Затем я получил вот это.

Я протянул ему письмо, подписанное «Грин Грин». Он поднес его к глазам и медленно прочел.

– Ты знаешь, где находится Остров Мертвых?

– Да. Это на планете, которую я сам создал.

– Ты полетишь?

– Должен полететь.

– Грин Грин, я думаю, – это Грингрин-тари из города Дипек. Он тебя ненавидит.

– Почему? Я его даже не знаю.

– Это не имеет значения. Его оскорбляет одно твое существование. Естественно, он намерен отомстить, что очень печально.

– Действительно, особенно если это ему удается. Но каким образом мое существование нанесло ему обиду?

– Ты единственный чужепланетник, ставший Имяносящим. Одно время считалось, что лишь пейанец способен овладеть искусством, которым овладел ты, и далеко не каждый пейанец был на это способен. Конечно, Грин Грин сам прошел обучение и завершил его. Он должен был стать двадцать седьмым. Но он провалился на последнем испытании.

– На последнем испытании? Я предполагал, что это почти чистая формальность.

– Возможно, тебе так показалось, но на самом деле все иначе. И вот, после полувека занятий с Делгреном из Дилпеи, он не был принят в наши ряды. Он часто повторял, что последний принятый в Имяносящие не был пейанцем. Потом он покинул Мегапею. При его занятиях он, конечно, быстро, очень быстро разбогател.

– Как давно это было?

– Несколько столетий тому назад. Кажется, шесть.

– И ты думаешь, что все это время он продолжал ненавидеть меня и планировать святую месть?

– Да. Спешить было некуда, а хорошая месть требует тщательной подготовки.

Всякий раз испытываешь странное чувство, когда пейанец говорит что-то в этом роде. Сверхцивилизованный народ, они тем не менее сделали месть и вендетту целью жизни. Несомненно, это одна из причин малочисленности пейанцев. Некоторые из них ведут даже книги вендетт – составляют длинные, подробные списки людей или лиц, с которыми следует свести счеты, чтобы не позабыть кого-нибудь, кого они намерены наказать. Сюда же включаются отчеты о ходе каждой операции по отмщению. Месть ничего не стоит для пейанца, если только это не сложная, тщательно подготовленная и приведенная в действие система, которая приводит к точно рассчитанному результату через много лет после того, как была нанесена сама обида. Мне объяснили, что все удовольствие заключается именно в планировании и предвкушении финала. Смерть самой жертвы, а также безумие, унижение или обезображение – как результат акции, – считаются вторичными эффектами. Марлинг однажды признался мне, что вел одновременно три подготовки к мести, в общей сложности растянувшихся на тысячелетия. Это и в самом деле образ жизни. Это занятие дает пейанцам массу положительных эмоций, когда все остальные дела идут отвратительно. Удовлетворение приносит само наблюдение за тем, как развитие акции переходит с одной ступеньки на другую, как один маленький триумф за другим ведет к окончательной развязке. И в тот момент, когда со старанием вырезанная и отполированная дубина опускается на голову жертвы, автору надлежит испытать громадное эстетическое наслаждение, а как утверждают некоторые, он может пережить и мистическое озарение. Детей знакомят с этой системой в самом раннем детстве, чтобы они успели изучить ее как следует – это необходимо для достижения ими преклонного возраста. Мне пришлось изучать ее наспех, и до сих пор я хромал по некоторым наиболее тонким вопросам.

– Все очень просто, – подвел итог Марлинг. – Один из вас должен будет умереть. Этим разрешится ваше противостояние и все противоречия. Если погибнет он, тебе не надо торопиться. Если погибнешь ты, мои наследники отомстят за тебя.

– Спасибо, Дра.

– Не за что.

– А какое к Грингрину отношение имеет Белион?

– Он с ним в союзе.

– Каким образом?

– Эти двое сумели договориться.

– И?..

– Больше я ничего не знаю.

Помолчав, он добавил:

– Посмотрим, Дра.

Я повернулся и смотрел на воду, пока он не заговорил снова, примерно полчаса спустя.

– Вот и все.

– Все?

– Да.

Небо темнело, и скоро уже больше не стало видно никаких парусов. Я слышал море, чувствовал его запах. А вдали блестел звездными искрами его громадный черный бок. Я знал, что вскрикнет невидимая птица, и она вскрикнула. Долго я. сидел не шевелясь, и в моем сознании видел и перебирал многие вещи, которые были оставлены мне давно и которые я почти забыл, и другие вещи, которые я никогда полностью не понимал. Большое Дерево рухнуло, Долина Теней исчезла, а Остров Мертвых оказался лишь обломком скалы: его бросили посреди Залива, и он быстро шел ко дну. Без всплеска. Я был один, я был совершенно один. Я знал, какие слова сейчас услышу, и затем, немного позже, я их услышал:

– Пойдем со мной этой ночью, – промолвил он.

– Дра…

Молчание.

– Именно сегодня ночью? – спросил я.

Молчание.

– Где же пребудет Лоримель Многорукий?

– В счастливом ничто, дабы прийти опять. Как всегда.

– А твои враги и долги?

– Все и всем уплачено.

– Ты говорил о пятом сезоне в будущем году.

– Теперь срок другой.

– Понимаю.

– Мы проведем ночь в беседе, Землерожденный, чтобы до восхода я успел передать тебе мои главные секреты. Садись.

И я сел у его ног, как в те дни, что различимы далеко за дымом памяти, когда я был моложе. Он начал говорить, и я закрыл глаза, вслушиваясь.

Он знал, что делает, знал, чего хочет.

Но от этого моя печаль и страх не уменьшились. Он избран меня в сопровождающие… Я буду последним живым существом, которое он увидит. Это была высочайшая честь, и я ее не заслужил. Я не воспользовался тем, что он мне дал когда-то. Я многое испортил. И я знал, что он знает это. Но это было неважно. Он выбрал меня. И поэтому во всей Галактике лишь он один мог напомнить мне об отце, умершем тысячу с чем-то лет назад. Он простил мне мои промахи.

Страх и печаль…

Почему сейчас? Почему он выбрал это время?

Потому что другого могло и не оказаться.

Было совершенно очевидно, что, по мнению Марлинга, я, скорее всего, не вернусь из рискованного похода. Следовательно, эта встреча должна стать нашей последней. «Человек, я пойду с тобой бок о бок, в любой нужде тобою буду я руководить» – слова произносит Знание, но они отлично подходят и для Страха. У них много общего, если вы на минутку задумаетесь над этим.

Вот почему я боялся.

О печали мы тоже не говорили. Такой разговор оказался бы не к месту. Мы говорили о мирах, которые мы создали, о планетах, нами построенных и заселенных, о всех науках, участвующих в превращении кучи хлама в жилище, и неизбежно мы разговаривали об искусстве. Экологическая игра безмерно сложнее любых шахмат, она за пределами возможностей лучших компьютеров. Это от того, что проблемы здесь имеют скорее эстетическую, чем научную природы. Да, она требует напряжения всех мыслительных способностей, всех семи черепных зал, но прилив чего-то, что лучше всего описывается словом «вдохновение», играет решающую роль. И мы говорили о вдохновении, и ночной морской ветер стал вдруг резким и холодным, и мне пришлось затворить окно и побеспокоиться об огне, который в богатой кислородом атмосфере пылал, как святая реликвия. Я не могу вспомнить ни одного слова из сказанных в ту ночь, лишь глубоко внутри меня сохраняются безмолвные картины, которыми мы обменивались. Теперь это только память. «Вот и все» – так сказал он, и скоро наступила заря.

Он отдал мне корни ГЛИТТЕНА, когда небо лишь посерело в предвестьи рассвета, потом посидел немного, и после этого мы совершили последние приготовления.

Примерно три часа спустя я призвал слуг и велел им нанять погребальников, а также направить людей в горы, подготовить фамильный склеп Марлинга. Использовав оборудование Марлинга, я послал формальные приглашения всем двадцати пяти Имяносящим, что еще жили, и всем друзьям и тем, кого он хотел пригласить на похороны. Потом я подготовил, как требовалось, старое зеленое тело, которое он носил, и отправился на кухню позавтракать. Затем, закурив сигару, бродил вдоль ярко-голубого моря, где пурпурные и ярко-желтые паруса опять прочертили горизонт. Я нашел маленькое приливное озерцо, уселся на берег и курил, раздумывая.

Я словно онемел, так точнее всего можно описать мои ощущения. Я уже был там, откуда только что вышел, и, как и в прошлый раз, я покинул это место с нечитаемыми письменами на душе. Если бы я снова мог почувствовать страх или печаль – что угодно. Но я ничего не чувствовал, даже злости. Это придет позже, я знал, а пока я слишком юн или слишком стар.

Отчего так ярок день и море так искрится у моих ног? Почему соленый воздух так приятно сгорает внутри меня и музыкой звучат в ушах крики лесной жизни за спиной? Природа далеко не так сострадательна, как хотели бы поэты. Лишь люди иногда горюют, если вы закрыли за собой двери и больше не откроете их никогда. Я останусь на Мегапее еще немного, и я услышу литанию Лоримеля Многорукого, пока тысячелетней давности флейты будут покрывать ее, словно покрывало статую. Затем Шимбо еще раз отправится в горы в процессии с остальными, и я, Фрэнсис Сандау, увижу, как открывают впадину, серую, черную воронку склепа. Я задержусь еще на несколько дней, чтобы помочь привести в порядок дела моего наставника, а потом отправлюсь в путь. Если в конце меня ждет тот же финал – что ж, такова жизнь.

Разгоралось утро. Я поднялся и вернулся в башню. Ждать.

В последующие дни снова явился Шимбо. Словно во сне, я помню звуки грома: гром и флейты, и огненные иероглифы молний над горами среди туч.

На этот раз Природа тоже рыдала, потому что Шимбо дернул за проволоку звонка. Я помню серо-зеленую процессию, которая прошла по извилистой дороге через лес, а потом мокрая земля сменилась камнем, и лес кончился. Я шел за скрипящей повозкой с убором Шимбо на голове, плечи жег траурный плащ, в руках я нес маску Лоримеля, глаза ее покрывала полоска черной ткани. Никогда больше не будет загораться его изображение в святилищах, пока кто-то другой не получит Имя. Я понимал, что в этот момент движения процессии он горел в последний раз во всех святилищах во всей Галактике. Потом затворились последние двери, серые, черные, угольные. Какой странный сон, однако?