Текст книги "Корабль судьбы. Том 2"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

– Это просто сон, – снова прошелестел голос. Он подтянул одеяло и укрыл ее. – Тебе ничто не грозит. Ты спишь.

– Сп-пасибо… – пробормотала она, ничего уже не понимая.

Но вот он снова нагнулся и поцеловал ее в губы, властно и жестко, и она ощутила вес его тела. Когда он отстранился, она почувствовала, что плачет. О ком были ее слезы? О Брэшене? Нет, она ничего уже не могла понять, ни на чем задержаться мыслью даже на миг.

– Пож-жалуйста… – из последних сил взмолилась она. Но его уже не было подле нее.

Стало совсем темно. Он что, лампу задул? Он в самом деле ушел или… Альтия стала ждать, но тишины и темноты ничто не нарушало. Сон. Ей все приснилось. Зато теперь она бодрствовала. И она была в безопасности на своем корабле. Легкая качка свидетельствовала о том, что Проказница уверенно режет волну. Альтия узнала этот дивный, словно бы танцующий ход корабля, напоминавший покачивание колыбели. Альтии ни разу не довелось танцевать с Брэшеном. А теперь его больше не было.

Альтия всхлипнула и заплакала, но слезы не принесли облегчения. У нее только больше закружилась голова. Она окончательно разучилась соображать. Все кругом было необъяснимым образом неправильно, и разбираться, что тут к чему, выглядело безнадежным занятием. Она была нужна Брэшену, с нею он становился сильнее. А в итоге она его подвела. И он умер. Умер и ушел навсегда. И папа тоже умер и ушел навсегда. Она вновь стояла на коленях на палубе рядом с телом отца и, как тогда, видела безвозвратную гибель привычного мира.

– Почему? – спросила она в пустоту. – Почему так? И вот тут внезапно навалившаяся тяжесть выдавила воздух из легких, а рот зажала жесткая ладонь.

– Ну-ка тихо, – прошипел в ухо голос, принадлежавший, казалось, самой темноте. – Лежи тихо, и никто ничего не узнает. Никто и никогда – если у тебя хватит ума!

Вот и вернулся старый кошмар, и Альтию едва не стошнило. Она пустила в ход всю силу, отталкивая насильника, и ей вроде бы даже удалось это, но когда она попробовала отползти, сзади раздался негромкий смешок. Человек схватил ее, стоявшую на четвереньках, и сорвал одеяло. Под одеялом на ней ничего не было. И когда это она успела раздеться? Она не помнила. Ее руки и ноги были какими-то тряпочными, безвольными и бессильными. Как она ни рвалась, тело не слушалось. Она попробовала закричать, но все та же рука накрыла ее рот вместе с носом да еще и запрокинула ей голову. Было больно, она не могла дышать. И вообще ничего уже больше не понимала: где она, что с ней происходит. Она могла думать только о том, как бы вздохнуть. Она ухватилась за запястье душившей руки и бессильно попробовала оторвать ее от лица. Перед глазами во мраке мелькали искры, она чувствовала, как его колени грубо раздвигают ей ляжки. Ее шея должна была вот-вот затрещать, но недостаток воздуха заслонял даже боль. Его рука передвинулась, освобождая ей ноздри. Альтия судорожно задышала, между тем как он вторгся в ее тело, вторгся грубо и глубоко. Альтия беззвучно закричала и принялась извиваться. Но высвободиться не могла. Вот так и Дейвон когда-то держал ее. Прижимая до того крепко, что она дышать не могла. Малоприятное воспоминание о том первом женском опыте выплыло на поверхность, и два кошмара слились воедино, и она боролась с обоими сразу, и боялась закричать, чтобы кто-нибудь не увидел, что с ней творится. Иначе она будет опозорена, о ее позоре узнает отец; и ведь она была сама во всем виновата. Она всегда была сама во всем виновата. Она снова стояла перед Кефрией, и заливалась слезами, и умоляла сестрицу понять: «Я была так напугана, я думала, что люблю и желаю его, а потом поняла, что ошиблась, но не знала, как отделаться от него…» – «Ты сама во всем виновата! – шипела Кефрия. Она пришла в такой ужас от грехопадения младшей сестры, что даже не попыталась пожалеть ее, тем более понять. – Ты сама его соблазнила, тебе некого винить, кроме себя!» Вот так все случившееся оказалось не несчастьем Альтии, а ее злонамеренным преступлением. И теперь тот давний кошмар возвратился и воскрес, и мужская плоть ненасытно пронзала ее снова и снова, и ей нечем было дышать, и панический страх при одной мысли, что кто-то может узнать… Нет, нет, никто не должен узнать! Альтия стиснула зубы и даже не дрогнула, когда свободной рукой он принялся грубо мять ее грудь. Это был кошмар. Сон. Ей следовало проснуться. Она все пыталась ползти, но он крепко впился в нее, и спасения не было. Она только въехала головой в переборку, сильно ударившись. Она снова заплакала. «Брэшен, – повторяла она про себя, – Брэшен!..» Она ведь успела пообещать себе, что других мужчин в ее жизни больше не будет. «Брэшен…» Ладонь насильника по-прежнему зажимала ей рот, а его плоть была ненасытна и не ведала устали. Она содрогалась от боли, она не могла толком дышать.

Она потеряла сознание еще прежде, чем все кончилось. Почувствовав наползающую черноту, она с радостью бросилась в этот омут. Может, это смерть явилась за ней? Вот хорошо-то бы…

Кеннит тщательно запер за собой дверь. Руки у него дрожали, дыхание никак не могло выровняться. О да, это было нечто непередаваемое! Он и понятия не имел, что удовольствие способно быть настолько свирепым… Нет, лучше сейчас совсем об этом не размышлять! Не то, пожалуй, ничего другого не останется, как только вернуться туда и все повторить!

Он заставил себя подумать о том, куда бы пойти прямо сейчас. К себе в капитанскую каюту – нельзя; там сидит эта шлюха, а может, и Уинтроу с ней. Эти двое вполне способны что-нибудь заметить в его поведении и начать строить предположения. Нет, лучше некоторое время побыть одному. И хорошенько поразмыслить о том, что он сотворил… насладиться воспоминаниями. Сжиться с ними, привыкнуть. Кеннит до сих пор толком поверить не мог, что сумел до такой степени раскрепоститься. На бак он тоже пока не мог пойти. Рано еще. Там Молния, и она тоже может догадаться о содеянном им. Если еще не догадалась. Она ведь очень плотно связана как с ним, так и с Альтией; чего доброго, некоторым образом участвовала в их неописуемой встрече.

Эта мысль направила его раздумья в новое русло. Интересно, она и вправду участвовала? Может, еще и подталкивала его? Может, именно поэтому он никак остановиться не мог? Может, это благодаря ей наслаждение оказалось настолько могущественным?

Гадая, куда пойти, Кеннит между тем выбрался на ют. Рулевой с любопытством покосился на него, потом снова занялся своим делом. Стояла дивная, безоблачная зимняя ночь, небо было сплошь усыпано звездами. Корабль легко летел с волны на волну. Змеи мчались по сторонам – живой, извивающийся, многоцветный ковер, залитый звездным светом. Кеннит облокотился на поручни и стал смотреть, как разбегается за кормой кильватерный след.

– Ты перешел черту, – холодно заметил едва слышный голосок, раздавшийся у запястья. – И что тебя дернуло поступить так с ней, Кеннит? Ты что, не мог придумать другого способа окончательно избавиться от воспоминаний, кроме как всучить их кому-то другому?

Вопросы, заданные шепотом, некоторое время висели в ночном воздухе. Кеннит ответил не сразу. Он, собственно, и не знал, как на это ответить. Он знал только, что изведал чувство освобождения. Даже более полное, чем когда отправил Совершенного на дно морское. Да. Теперь он был свободен.

– Я сделал это просто потому, что мог и хотел, – тоже холодно ответил он талисману. – Теперь я могу все делать, что захочу.

– Это потому, что ты теперь король Пиратских островов, так, что ли? Игрот, помнится, тоже время от времени так себя называл. И тоже творил все, что взбредало на ум.

Грубая ладонь, зажимавшая ему рот… Боль… Унижение… Кеннит, свирепея, прогнал воспоминание прочь. Этой памяти уже полагалось бы отправиться в небытие. Разве Совершенный не должен был забрать ее у него?

– Не путай одно с другим! – сказал он и услышал в своем голосе оправдательные нотки. Это было отвратительно. – Я ни в чем ему не уподобился. Я нравлюсь ей. И потом, она – женщина!

– А коли так, значит, все можно?

– Да, можно. То, что случилось, было естественно. В отличие от того, что пережил когда-то я сам!

– Кэп? – подал голос штурвальный. Кеннит раздраженно обернулся.

– Что там еще?

– Прости, кэп. Мне показалось, ты мне что-то сказал. Матрос выглядел испуганным.

– Ничего я не говорил, – буркнул Кеннит. – Веди корабль и больше мне не мешай.

А сам спросил себя, сколь много сумел расслышать этот болван. Впрочем, не важно. В случае чего Кеннит всегда мог устроить ему внезапное исчезновение. Допустим, так или иначе подманить к борту, стукнуть по голове – и вся недолга. Кенниту некого было бояться. И он никогда больше никого не станет бояться. Нынче ночью он изгнал последнего демона из тех, что так долго отравляли ему жизнь.

Талисман на запястье тем временем помалкивал, но его молчание несло в себе больше обвинений, чем любые слова.

– Она женщина, – в конце концов шепотом повторил Кеннит. – А для женщин это дело самое простое и естественное. Они привычны к нему.

– К чему? К насилию? Ты же ее изнасиловал!

Кеннит рассмеялся.

– Вот уж не думаю. Я же понравился ей. Она говорила, что я учтивый, вежливый, благородный. Она сопротивлялась только потому, что покорность свойственна шлюхам. А она – честная женщина.

– Так почему все-таки ты сделал это, Кеннит?

Никак он не мог отделаться от этого вопроса. Может, потому, что и сам без конца спрашивал себя о том же? Он-то думал, что поцелует ее разок и тем ограничится. И ограничился бы, если бы она не расплакалась в темноте. Не заплачь она, он нашел бы в себе силы уйти. Короче говоря, она была виновата никак не меньше, чем он сам. Короче говоря…

Кеннит напряженно искал вразумительный ответ. И наконец еле слышно проговорил:

– Возможно, я хотел понять, почему же он делал это со мной. И как он вообще мог так со мной поступать. Откуда в нем были эти метания от жестокости к отеческой доброте, от обучения этикету к приступам звериной жестокости.

Он умолк.

– Вот что, ты ничтожество, жалкий ублюдок, – сквозь зубы проскрипел талисман. Обвинение, которое он затем произнес, было поистине страшным: – Ты же превратился в Игрота! Ты сам-то понимаешь это или нет? Пытаясь победить чудовище, ты сам в него превратился! – Тоненький голосок сделался совсем тихим. – Бойся же теперь себя самого.

Этта отшвырнула неоконченное вышивание, и оно шлепнулось на пол. Уинтроу поднял голову от книги. Вздохнул про себя – и водворил вышивание обратно на стол. Он ждал, и Этта сказала:

– Да, я его люблю. Ну и что? Это не значит, будто я заблуждаюсь на его счет! – Темные глаза были двумя кинжалами, нацеленными на Уинтроу. – Он ведь снова там с ней, верно?

– Он ей поднос с едой понес, – мягко проговорил юноша.

За последние четыре дня – с тех пор как они вернулись на Проказницу – норов Этты сделался положительно невыносимым. Он даже предположил про себя, что виною всему была ее беременность. С другой стороны, когда ждала ребенка его собственная мать, она чуть только не мурлыкала все время, словно кругленькая, всем довольная кошечка. По крайней мере, так ему помнилось. А помнил он, прямо скажем, не многое. И вообще, может, не в беременности было дело, а скорее в странноватом поведении и рассеянности Кеннита? Или она ревновала его за то, что он многовато времени проводил наедине с Альтией? Уинтроу опасливо покосился на Этту, соображая, не начнет ли она швыряться чем-нибудь еще.

– Я предложила пригласить твою тетку пообедать с нами, – проговорила она. – Он мне ответил, что она-де слишком слаба. Но когда я вызвалась сама отнести ей покушать, он мне запретил: якобы из опасения, что она может напасть на меня. По-твоему, есть в этом логика?

– Да, противоречие налицо, – осторожно согласился Уинтроу.

Разговор приобретал опасное течение. Этта всегда сохраняла за собой право говорить про Кеннита всякую всячину, даже в чем-то его винить, но стоило Уинтроу высказать самомалейшее осуждение – и на его голову обрушивался водопад площадной брани.

– Ты хоть разговаривал с ней? – осведомилась Этта, словно он был в чем-то виноват.

– Нет. Не говорил.

Уинтроу не желал сознаваться, что сделал-таки такую попытку. Однако дверь оказалась заперта. Заперта снаружи. На этой двери раньше не было такого замка. Похоже, Кеннит его туда приспособил уже после того, как Альтия оказалась внутри. Уинтроу тихо позвал тетку по имени. Никакого ответа не последовало.

Этта молча взирала на него, ожидая продолжения, но он ничего ей не сказал. Ему больно было видеть ее в таком состоянии: крайне возбужденную и разобиженную. И он спросил, умом понимая, что спрашивает, скорее всего, зря:

– А ты уже сказала Кенниту?

Она уставилась на него так, словно он ляпнул нечто жутко непристойное. И почти защитным движением скрестила руки на животе.

– Время еще не настало ему говорить, – мрачно заявила она.

Что означали эти слова? Что Кеннит более не делил с ней ложе? Но коли так, где же он тогда спит? Уинтроу и сам последнее время спал там, где мог найти для этого уголок. Кеннит волевым порядком отдал Альтии его каюту – и весьма мало озаботился тем, где и как устроится ее прежний хозяин. Уинтроу пришлось дважды обращаться к нему с просьбой, прежде чем он принес ему хоть что-то из одежды. Да, последнее время капитан был определенно сам на себя не похож! Даже команда это замечала. Правда, шептаться по углам и перемывать Кенниту косточки ни у кого покамест храбрости не хватало.

– А та вторая женщина? Йек? – язвительно спросила Этта.

Он хотел было соврать, потом вспомнил, что Этта знала о его визите к ней. Пришлось сказать правду:

– Она не захотела со мной разговаривать.

Йек по приказу Кеннита держали запертой в одном из рундуков, где хранились якорные цепи. Уинтроу исхитрился посетить ее там. Йек сразу засыпала его вопросами о судьбе Альтии. Когда выяснилось, что ни на один он толком ответить не может, Йек плюнула в его сторону – и намертво замолчала. Между прочим, держали ее в кандалах, хотя и не в самом жестоком их варианте. По крайней мере, она могла сидеть, вставать, ходить по своему рундучку. В действительности Кеннита трудно было за это винить. Воительница была рослой, крупной, очень сильной физически. Ее обеспечили одеялом и не мучили голодом, так что раны от змеиных ожогов постепенно затягивались. Уинтроу даже подумал про себя, что ее участь была не намного хуже его собственной, когда он впервые угодил на борт этого корабля. Даже рундук был тот самый. Скверно было лишь то, что она не желала с ним разговаривать. Он так хотел, чтобы она поведала ему об участи Совершенного: дело в том, что россказни команды весьма сильно отличались от того, что рассказывал ему Кеннит, и Уинтроу хотел разобраться… Он подступил с этим к Молнии, но никакого толку не добился. Носовое изваяние только насмешничало и всячески издевалось над ним.

– Я пытался поговорить о ней с кораблем, – сказал Уинтроу наконец. Этта посмотрела на него осуждающе, но в то же время и с любопытством. – Молния была со мной еще неучтивей обычного. Она в открытую говорит, что ждет не дождется, только бы Альтия убралась наконец с ее палубы. Слышала бы ты, как она о ней говорит! Сплошная ругань вперемешку с угрозами. Как будто моя тетка…

Он не закончил фразу и только покачал головой, тихо надеясь, что Этта не будет настаивать на продолжении. Молния же говорила об Альтии, как говорят о родственнике, которого возненавидели. Нет, она вовсе не пыталась убедить в чем-то Уинтроу. Уинтроу ей более был совершенно неинтересен.

Юноша вздохнул.

– Ты опять грезишь о своем корабле.

Этта так выговорила эти слова, словно он был в чем-то виноват.

– Опять, – согласился он покорно. – Мне очень не хватает ее. Я беседую с Молнией только по обязанности, а удовольствия в этом никакого не нахожу. А у тебя последнее время своих хлопот полон рот. Мне частенько бывает одиноко.

– Хлопот полон рот, говоришь? А не ты сам перестал беседовать со мною, как прежде?

Он-то думал, она всю свою способность сердиться израсходовала на Кеннита. Оказывается, она и для него кое-что припасла.

– Ну, я, собственно… – промямлил он, понимая, что в любом случае дождется себе на голову словесных колотушек. – Я просто навязываться не хотел. Я думал, ты…

Все его прежние предположения и выводы относительно Этты вдруг показались ему такими глупыми и легковесными.

– Ты думал, я буду до того занята собственной беременностью, что мигом разучусь и думать, и говорить! – довершила за него Этта. Выпятила живот и принялась с идиотской улыбкой гладить его. – Так, что ли?

И снова хмуро уставилась на Уинтроу.

– Ну… примерно, – выдавил он.

Виновато потер подбородок и приготовился в полной мере изведать ее ярость.

Но вместо того, чтобы обложить его последними словами, Этта вдруг рассмеялась.

– Ох, Уинтроу, какой же ты еще, в сущности, мальчик, – вырвалось у нее. И проговорила она это с таким теплом и любовью, что он озадаченно вскинул глаза. – Да-да, это я о тебе, – сказала она, заметив его недоумевающий взгляд. – Если хочешь знать… ты же весь зеленый ходишь от ревности с тех самых пор, как я тебе рассказала. Ну прямо как будто я твоя мамка, готовая дать тебе отставку ради нового малыша! – И она тряхнула головой, а Уинтроу спросил себя, уж не доставляла ли ей удовольствие его столь очевидная ревность. – Честно говоря, – продолжала она, – я иной раз тихо со смеху помирала, глядя на вас с Кеннитом. У вас иной раз ну прямо на рожах было написано, что вы – такие же двое дураков, как вообще все мужики. Он – с его чопорной холодностью и якобы мужественным нежеланием сознаться в самомалейшей слабости и нужде. А ты – с этим твоим трогательным щенячьим взглядом, выпрашивающим хотя бы кроху внимания. И, знаешь, это последнее до того льстило мне, оказывается!.. Я сама даже не замечала, пока ты не прекратил этим заниматься… – Этта подалась к нему и продолжала: – Слушай, давай разговаривай и беседуй со мной, как прежде, а? Я же нисколько не переменилась, я все та же, честное слово! Ну да, там, во мне, ребеночек подрастает, ну и что с того? Это ведь не сумасшествие и не болезнь. С какой стати шарахаться от меня?

Язык Уинтроу поспел вперед головы.

– Похоже, – сказал он, – у Кеннита теперь будет все. Живой корабль. Ты. И еще сын. А у меня не останется совсем ничего. И вы все будете вместе. А я – где-то там, в сторонке!

Этта ошарашенно молчала некоторое время. Потом выговорила:

– А ты хотел бы, чтобы все принадлежало тебе? Корабль, я и ребенок?

И было нечто такое в ее голосе, отчего его сердце понеслось вскачь. Она что, не отказалась бы, чтобы он ее возжелал? Неужели в ее сердце таилась для него толика теплоты? Сказать об этом вслух? И получить по заслугам? Да, но если ему все равно предстояло все потерять, почему бы и не выговориться? Даже если Этта и отлучит его от себя на веки вечные, все равно она будет знать.

– Да, – сказал он. – Я хочу корабль, потому что он некогда был моим. И с ним и тебя, и сына, потому что… – На этом мужество изменило ему. – Потому что хочу, и все, – закончил он неуклюже. И посмотрел на нее. Вероятно, теми самыми трогательно-огромными щенячьими глазами, над которыми она только что потешалась. Уинтроу ругательски обругал себя, но что он мог тут поделать?

– Ну ты даешь, Уинтроу. – Этта покачала головой и отвела глаза. – Как все же ты еще молод.

Он уязвленно ответил:

– Я все равно ближе к тебе по возрасту, чем он!

– Да не в годах дело, – улыбнулась она.

– Я без конца все «юный» и «маленький» только оттого, что Кеннит на этом настаивает, – парировал Уинтроу. – Да и ты притворяешься, будто веришь в это! А я не дитя, Этта. Не маменькин сынок и не улитка в монастырской раковине. Был когда-то, но очень давно! Год на корабле вроде этого из любого мальчишки сделает мужчину. Ладно, а как прикажете мне быть мужчиной, когда никто не разрешает им стать?

– Мужеством не обзаводятся с чьего-то позволения, – наставительным тоном сообщила ему Этта. – Мужество, знаешь ли, просто берут. Тогда с ним и другие начинают считаться.

И она потянулась к своему вышиванию.

Уинтроу поднялся с кресла. Он был в отчаянии, и отчаяние грозило перейти в ярость. Она что, думала отделаться от него с помощью парочки плоских истин?

– Берут, значит, мужество. Ясно…

Этта изумленно вскинула глаза, и тогда Уинтроу двумя пальцами поддел ее подбородок, заставляя поднять лицо. Нет, не будет он ни о чем думать. Хватит этих дурацких размышлений, он от них устал! Он наклонился и поцеловал ее, изо всех сил надеясь, что сумеет достойно справиться с этим. Но когда их губы соприкоснулись, он забыл о своих потугах. Осталось лишь это немыслимое ощущение близости.

Этта отшатнулась и прикрыла рукой рот. Она глотала воздух, глаза у нее были круглые. В следующий миг зрачки вспыхнули гневом.

– Это так ты свое мужество вздумал доказывать? Предавая Кеннита? Человека, который тебе сделал столько добра?

– Никто никого не предавал, Этта. И вообще Кеннит тут ни при чем. Просто мне хочется, чтобы между нами кое-что было, а ничего нет как нет. – Он тяжело перевел дух. – Я лучше уйду.

– Да, – слабым голосом отвечала она. – Лучше уйди.

Он все же остановился у двери.

– Если бы ты носила моего сына, – выговорил он хрипло, – я бы самым первым об этом узнал. Тебе не пришлось бы с другим мужчиной для начала этим делиться. Ты ни на миг бы не усомнилась, что я с ума сойду от счастья и буду радостно ждать его вместе с тобой. Я бы…

– Ступай! – почти выкрикнула Этта, и он закрыл за собой дверь.

Альтия…

Слабое эхо, долетевшее из милого, далекого, невозвратного прошлого.

Альтия, ты вернулась ко мне…

– Нет.

Ее губы шевельнулись, выдыхая слово, но своего голоса она не услышала. И ей совсем не хотелось, чтобы ее будили. В бодрствовании все равно ничего хорошего не осталось. Наоборот, она хотела – и прилагала к тому все усилия – погрузиться еще глубже, глубже сна, глубже всякого обморока. Туда, где ей больше не будет никакой заботы до своего измученного, оскверненного тела. Она тянулась в далекий сон о том, как они с Брэшеном были живы, свободны, влюблены и счастливы. Она тянулась сквозь время в то лучшее из времен, когда она любила его, сама о том не догадываясь, когда оба они трудились на палубе прекрасного корабля, а ее папа наблюдал за работой дочери и был ею доволен. И еще глубже – туда, где маленькая девочка качалась босиком на снастях, словно бесшабашная обезьянка, или спала на залитом солнцем баке рядом с дремлющим, еще не пробудившимся носовым изваянием.

Альтия! Голос зазвенел радостью. Ты разыскала меня! А я-то, глупая, сомневалась в тебе!

Проказница?.. Ее присутствие ощущалось повсюду, оно теплым облаком окутывало Альтию, сильнее всякого запаха, надежнее прикосновения, радостней любой памяти. Душа корабля обнимала ее. Счастье от возвращения домой и горечь прощания – все вместе. Да, теперь она могла помереть спокойно. И Альтия попробовала тихо бросить швартовы, но не тут-то было. Проказница крепко держала ее участием и любовью. И сама отчаянно в ней нуждалась. Альтия не могла вынести нежность, переполнившую душу. Она манила ее, как огонь маяка, и заставляла поколебаться ее решимость уйти. Она попробовала отвернуться, отстраниться. Отпусти меня, милая. Я хочу умереть…

Тогда и я вместе с тобой! Ты понимаешь, я же соткана из смерти. Я – притворство, я – богомерзкий обман, и потом, я так устала томиться здесь, в темноте! Постой, но ты разве не затем сюда пришла, чтобы освободить меня? Погрузилась так глубоко – и только затем, чтобы увести меня в смерть?..

Изумление Проказницы и ее готовность расстаться с жизнью привели Альтию в ужас. Уйти из жизни ей самой – это одно дело. А прекратить вместе со своей еще и жизнь своего корабля… Нет уж, увольте! Решение, твердо принятое еще недавно, поплыло и заколебалось. Она сделала беспомощную попытку отъединить свое восприятие от Проказницы. Измочаленное тело мало-помалу охватывал холод, но чем дальше она уходила от жизни, тем полнее было ее единение с кораблем.

Я загнана сюда, в глубину, почти в смерть, подтвердила Проказница. Если бы только я знала, как совсем уйти в бездну, я бы давно уже это сделала! Она все-все отняла у меня, Альтия! Море, небо, ветер в лицо… Когда я пробую дотянуться до Уинтроу, она обещает убить его! А Кеннит меня и вовсе не слышит. Она никуда меня не пускает и еще издевается, что, мол, я сама не своя по своим людям! Честно, я и рада бы умереть, да не знаю, как это сделать! Спаси меня, Альтия! Будешь умирать, возьми меня с собой, хорошо?

Нет! твердым запретом ответила Альтия. Я должна сделать это одна.

И она отвернулась от корабля, хотя это и причинило ей новую боль. И… подняла якорь.

Ага! Так вот как это делается! Биение сердца становится все реже и реже, дыхание – все менее глубоким. По твоему телу растекается яд и грозит тебя унести. Но мне-то такого от нее не дождаться! И потом, у меня же нет настоящего сердца, да и задохнуться я не могу. Она просто держит меня здесь, потому что нуждается в моих знаниях! И я избавиться от нее не могу! Альтия, Альтия! Не бросай меня здесь, в темноте! Возьми меня с собой!

Альтия почувствовала, как душа корабля буквально обвилась кругом нее и плотно прижалась. Так дитя в час опасности хватается за материнские юбки. Альтия попыталась разжать ее хватку. Проказница упиралась, но Альтия была тверда. Впрочем, понадобившееся усилие до некоторой степени раздуло тлеющие угольки ее жизни. Где-то очень далеко ее тело, с которым она была бы рада расстаться, зашлось в судорожном кашле, и горький привкус появился во рту. Альтия со стоном вобрала воздух и почувствовала, что сердце забилось уверенней. Нет! Это было совсем не то, чего ей хотелось бы. А хотела она одного: прекратить бороться и отчалить в ночь и пустоту. И зачем Проказнице понадобилось так все усложнять?

Дай мне умереть, кораблик. Ну пожалуйста, дай мне умереть. Пусть я умру и стану частью тебя, как папа и те, кто умер на твоей палубе прежде него. Пусть я упокоюсь в тебе. Все равно жизнь мне больше никакой радости не сулит.

Что ты, Альтия, что ты! На самом деле ты вовсе не хочешь присоединяться ко мне! То, во что я превратилась, не заслуживает того, чтобы вливаться туда! Если уж ты собираешься уходить из жизни, так уходи из нее насовсем. Незачем тебе томиться вместе со мной здесь, в этой ловушке. Ну пожалуйста, что тебе стоит! Давай вместе уйдем!

Холодно. До чего же холодно было кругом. Корабль излучал твердокаменную уверенность: Проказница стремилась к смерти. «Нет, – решила Альтия, – это уж слишком!» И помимо собственной воли всеми силами ухватилась за еще трепетавшую жизнь, за остатки восприятия. Воздух со стоном наполнял ее легкие и вырывался наружу. Она просто не могла допустить, чтобы Проказница умерла вместе с ней. Надо как-нибудь отвлечь ее.

Кораблик мой, красавица моя, Проказница! Скажи, почему?

Почему? Но ты же сама знаешь. Потому что в жизни для меня ничего хорошего не осталось. Потому что никакое «завтра» не подарит мне радости.

И боль, испытанная кораблем, накрыла Альтию с головой, точно волна. Теперь она знала свое происхождение – а кроме него, ни в чем уверена не была, – и этот мучительный разлад, передавшийся Альтии, едва не вытряхнул окончательно ее душу из тела. Кончилось тем, что она принялась еще крепче цепляться за жизнь. Нет уж, она нипочем не позволит своему кораблю таким вот образом кончить свои дни!

Но теперь уже Проказница в буквальном смысле мертвой хваткой вцепилась в Альтию и потянула ее с собой в никуда.

Я сделана из смерти! взывала ее отчаявшаяся душа.

Нет! Тысячу раз нет! яростно воспротивилась Альтия. Ей необходимо было вернуть корабль, устремившийся в бездну, – хотя это и шло вразрез с ее собственным стремлением к забвению. Ты соткана из жизни и красоты, в тебе – самые светлые мечты всей моей семьи за добрые сто лет и даже больше! Ты создана из морской синевы, и белой пены, и чудесных солнечных дней. Красавица моя, моя радость и гордость, не смей умирать! Если не останется совсем ничего и никого, если тьма поглотит нас всех – по крайней мере ты должна мчаться под парусами вперед! И Альтия распахнула перед кораблем свое сердце и душу, щедро изливая на нее воспоминания. Гулкий смех отца – и высокий миг гордости, когда он в самый первый раз доверил ей штурвал. Залитая солнцем морская даль, видимая с высоты «вороньего гнезда». И – оттуда же – жуткая грозовая поэзия штормовых волн. Ты не можешь, не должна уходить вместе со мной! со всей яростью мысленно кричала она. Потому что, если не станет тебя, все это тоже исчезнет! Вся эта красота, вся эта жизнь! Да как у тебя язык повернулся говорить, будто смерть есть твоя сущность? Это ведь не смерть моего отца излилась в тебя и дала тебе пробуждение, а его подытоженная жизнь! Да как можешь ты говорить, будто сделана из смерти, ты ведь впервые открыла глаза, когда приняла его жизнь!

Воцарилась тишина гораздо полнее и глубже простого молчания. При этом Альтия чувствовала, как где-то – по ту сторону – ее телу постепенно приходит конец. Холод и темнота туманили разум. Ей оставалось только дождаться, чтобы корабль сдался и пообещал не умирать.

А ты? вдруг спросила Проказница.

Я умираю, радость моя. Слишком поздно мне на что-то надеяться. Мое тело отравлено, да и мой дух – тоже. Меня все равно ничего хорошего не ждет впереди!

И даже я?

Ох, сердечко мое, ты одна и грела меня, пока длилась наша разлука! И тут Альтия высказала истину, о которой прежде и не подозревала: Миленькая, да если бы, оставшись в живых, я сумела бы чем-то помочь тебе, я нипочем бы не умерла! Только, боюсь, мне передумывать уже поздно.

Альтия окинула мысленным взглядом свое тело. Повсюду царствовало оцепенение и холод.

Но тем самым ты обрекаешь меня на вечное заточение здесь, в этих потемках! Без тебя у меня ни сил, ни воли не хватит, чтобы дать ей бой и вернуть жизнь, отнятую у меня! Альтия, неужели ты меня здесь покинешь?

И время снова остановилось.

А у тебя хватит мужества последовать за мной в смерть, кораблик?

Да, был ответ.

И Альтию скрутило судорогой от осознания величайшей неправильности происходившего. Никакого мужества не было в том, чтобы искать вечного забвения, уступая солнечный мир тем, кто сеял кругом себя зло. Собственное стремление к уходу из жизни вдруг показалось ей страшно постыдным. Смерть – она просто все прекращает. Ей не дано ничего исправлять. Альтия преисполнилась глубокого презрения к себе самой за то, что малодушно вознамерилась умереть – в то время как тот, кто довел ее до подобного состояния, будет продолжать жить! И еще за то, что собралась умереть – и оставить душу своего корабля вечно плакать в одиночестве и темноте!