Текст книги "Волшебный корабль"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

Ибо, невзирая на презрительные советы Брэшена Трелла, она вовсе не собиралась «ползти» домой. Так, без сомнения, поступила бы капризная избалованная девчонка, которой он ее, похоже, считал. «Ну уж нет. Тем самым только подтвердилось бы, будто все, чего наболтал обо мне Кайл, – сущая правда…»

Выпрямившись, она решительно двинулась через торговые ряды. По пути купила себе немудрящее пропитание: сливы, кусок сыру и несколько булочек. Хватит, чтобы продержаться до вечера. Еще она приобрела две дешевые свечки да трутницу с кремешком и кресалом. Вот и все покупки.

Больше в городе ей было делать определенно нечего, но уходить не хотелось. Вместо этого она еще побродила по рынку, кивая тем, кто ее узнавал и выражал свои соболезнования по поводу кончины отца: Альтия больше не вздрагивала от боли, когда кто-либо произносил его имя. Просто старалась поскорее перевести разговор на другое.

Ей не хотелось думать о нем. Не хотелось обсуждать с полузнакомыми людьми свою потерю и свое горе. И подавно – касаться в праздном разговоре своего разрыва с семьей. «Знать бы, много ли народу вообще успело прослышать? Уж конечно, Кайлу вовсе не хочется, чтобы по городу поползли какие-то сплетни. Вот только болтливым слугам рот не заткнешь. Никому еще не удавалось. А значит, рано или поздно все все узнают. Хорошо бы меня к тому времени в городе уже не было…»

Правду сказать, ее узнавало в лицо не так-то много народу. И сама она узнавала немногих: все больше мореплавателей и торговцев, с которыми вел дела ее отец. Она только теперь с удивлением осознавала, до какой степени годы, проведенные с ним на корабле, отдалили ее от того, что в Удачном называли «обществом», – а она даже не заметила, как это произошло. Девушка ее возраста за последние шесть месяцев побывала бы самое меньшее на шести светских раутах. Балы, вечеринки, приемы… А она? Дай Бог памяти… Последний раз ее видели в свете на празднике урожая. Кажется. Расписание ее плаваний как-то плохо совпадало с расписанием званых обедов. Да и не считала она тогда, будто что-то теряет. Не захочет – не будет в светской жизни участвовать. А потом захочет – и опять будет…

Ан нет. Теперь все это пошло прахом. Кончились бальные платья и туфельки, которые заказывали непременно им в тон, кончилось подкрашивание губ и капельки духов за ушами. Все утонуло в море, поглотившем тело отца…

…И опять горло перехватил болезненный спазм, который, как она по глупости думала, больше не должен был повториться. Повернувшись, она почти бегом бросилась прочь – прочь от себя самой, но разве тут убежишь? Альтия отчаянно моргала глазами, сдерживая слезы…

Более или менее взяв себя в руки, она замедлила шаг. И огляделась по сторонам.

Она стояла прямо перед витриной магазинчика, принадлежавшего Янтарь.

И опять по позвоночнику пробежал холодок нехорошего предчувствия… Как и прежде, Альтия не смогла бы внятно сказать, какая такая опасность могла ей грозить со стороны скромной ремесленницы. Эта женщина даже не принадлежала к старым семействам. Она просто резала дерево. Резала во имя Са. Просто дерево. И продавала сделанные украшения… Но опасность, тем не менее, имела место совершенно определенно.

Альтия внезапно решила, что надо ей в конце концов зайти и взглянуть, что за диковины продает эта Янтарь. Она схватилась за дверную ручку так решительно, словно та была сплетена из жгучей крапивы. И стремительно вошла в магазинчик.

Внутри было прохладней, чем на улице. И после яркого солнца казалось почти совсем темно. Когда глаза попривыкли, Альтия увидела, что лавочка была обставлена с изысканной простотой. Пол – струганые сосновые доски. И полки – из самого простого дерева. Изделия, которыми торговала Янтарь, были разложены по полкам на квадратиках темной материи. Лишь самые замысловатые ожерелья висели на стене за прилавком. А еще там и сям стояли глиняные чаши с россыпью деревянных бусин всех мыслимых цветов и оттенков…

Кстати, Янтарь продавала не только украшения. Альтия увидела деревянные чаши и большие плоские блюда, вырезанные с редким изяществом, подчеркивавшим нарядный узор древесины. Деревянные кубки, способные украсить стол любого короля. Гребни для волос из ароматного дерева… И ни единая вещь не была склеена из отдельных кусочков. Янтарь умела разглядеть внутри древесины законченную форму – и попросту отсечь лишнее, а потом довести до совершенства резьбой и полировкой. Вот стул, изваянный из цельного обрубка ствола Альтия никогда прежде не видела ничего подобного. У стула отсутствовали привычные взгляду ножки; в стволе зияло нечто вроде дупла, в котором мог с большим удобством расположиться человек. На этом-то стуле – или, лучше сказать, внутри него – сидела сама Янтарь. Сидела, изящно подогнув колени, и лишь кончики обутых в сандалии ступней выглядывали из-под кромки длинного одеяния.

Альтия даже вздрогнула: кажется, она некоторое время в упор смотрела на Янтарь, не замечая ее. «Наверное, это из-за цвета ее кожи, глаз и волос. Да и одежда… Все медово-янтарное, в точности как древесина ствола…»

Золотая женщина посмотрела на Альтию и вопросительно подняла бровь. Потом негромко спросила:

– Ты хотела видеть меня?

– Нет, – ляпнула Альтия, ненароком выболтнув сущую правду. И попыталась спасти положение, высокомерно добавив: – Я, собственно, заглянула посмотреть деревянные украшения, о которых все говорят.

Янтарь кивнула:

– Тем более что ты такой знаток дерева.

Она произнесла это очень ровным голосом. Ну и как следовало понимать ее слова? Как угрозу? Как насмешку? Как самое обычное замечание?… Альтия так и не поняла. А не поняв – рассердилась. Да что она вообще себе позволяет, эта ремесленница? Эта резчица, эта выскочка, эта мелкая торговка из тех, которых понаехало тут?… Как она – во имя Са! – смеет так разговаривать с дочерью старинной семьи? Ибо Альтия сама по праву рождения принадлежала к торговцам Удачного…

И она излила всю ярость и разочарования, скопившиеся за эти несколько дней, сказав:

– Ты, должно быть, имеешь в виду мой живой корабль?

Самые простые слова, но каков был тон! Только распоследняя дура не поняла бы, что именно Альтия желала сказать.

Янтарь вконец огорошила ее, спросив:

– Стало быть, в Удачном уже узаконили рабство?

По тонкому лицу резчицы, как и прежде, ровно ничего невозможно было понять. И вопрос свой она задала так, словно он закономерно вытекал из сказанного Альтией.

– Конечно, нет, – вспыхнула та. – Пусть калсидийцы придерживаются своих грязных обычаев, если больно охота. Удачный их никогда не признает…

– Естественно. Но тогда… – последовала очень краткая пауза, – …тогда как же ты называешь живой корабль «твоим»? Как может быть у тебя в собственности живое и разумное существо?

– Проказница «моя» в том же смысле, в каком я называю «моей» собственную сестру. Мы – семья.

Альтия не выговаривала слова, она их выплевывала Она сама не смогла бы объяснять, откуда взялась охватившая ее внезапная ярость.

– Понятно. Семья. – Плавное, льющееся движение, и Янтарь поднялась. Она оказалась выше, чем Альтия ожидала. И она не была ни красивой, ни даже хорошенькой, просто нечто неуловимое приковывало к ней взгляд. Что же?… Одевалась она скромно, вела себя со спокойным достоинством. Тонкие складки платья прекрасно сочетались с прядями волос… Все в ней дышало той же изысканной простотой, которая отличала изделия ее рук. Она встретилась глазами с Альтией и удержала ее взгляд. – Значит, ты называешь деревянную девушку своей сестрой. – Улыбка родилась в уголках ее губ, и стало видно, что губы у Янтарь выразительные и подвижные. – Быть может, – сказала она, – у нас с тобой даже больше общего, чем я осмеливалась надеяться…

Альтию насторожил даже столь робкий намек на дружеское расположение.

– Ты? Надеялась? – проговорила она холодно. – С какой стати тебе надеяться, что у нас может быть что-нибудь общее?

Улыбка Янтарь сделалась шире:

– Потому, что так нам обеим было бы проще.

Альтия не поддалась на подначку и не стала ни о чем спрашивать. Прошло какое-то время, и Янтарь еле слышно вздохнула:

– Ну до чего ж ты упрямая, девочка. А впрочем, меня в тебе даже и это восхищает.

– Так ты тогда нарочно за мной шла?… В тот день, когда я встретила тебя на причале, возле «Проказницы»?

Это прозвучало почти обвинением. Янтарь, впрочем, ничуть не обиделась.

– Я не могла за тобой идти, – заметила она, – хотя бы уже потому, что явилась туда раньше, чем ты. Сознаюсь даже, при виде тебя я сперва на какой-то миг заподозрила, будто это ты за мной следом пришла…

– Ты смотрела на меня, как… – Альтия замялась. – Нет, я не говорю, что ты лжешь. Но ты как будто высматривала меня… Наблюдала за мной.

Янтарь неспешно кивнула – скорее про себя, нежели для Альтии.

– Мне и самой так показалось. Но нет, искала я совсем не тебя. – Она поиграла пальцем со своими серьгами, заставив сперва дракончика, а потом и змею размеренно закачаться. – Можешь вообразить, я отправилась в порт, высматривая мальчишку-раба о девяти пальцах. – Она странно улыбнулась. – А вместо него на меня наскочила ты. Совпадение? Думаю, скорее судьба. С совпадениями я не склонна считаться. Но несколько раз, когда я пыталась не посчитаться с судьбой, я проигрывала. И очень жестоко. – Янтарь тряхнула головой, отчего ее разномастные серьги закачались еще сильнее. Потом посмотрела на Альтию, взиравшую на нее с немым любопытством, и улыбка снова смягчила ее черты. – Правда, сказанное относится не ко всем людям. Кое-кто создан для того, чтобы спорить с судьбой. И побеждать!

Альтия не знала, что на это ответить, и поэтому промолчала. А золотая женщина подошла к полкам и сняла корзиночку. По крайней мере то, что она достала, на первый взгляд походило на корзиночку. Но при ближайшем рассмотрении корзинка оказалась вырезанной из цельного куска дерева – настолько искусно, что ее можно было принять за настоящую, сплетенную из лозы. Подойдя к Альтии, Янтарь встряхнула корзинку. Изнутри долетел приятный перестук.

– Выбери бусину, – Янтарь протянула корзинку девушке. – Я хочу сделать тебе подарок.

Альтия бросила внутрь корзины всего один взгляд… И ее первоначальное намерение высокомерно отвергнуть щедрость «какой-то ремесленницы» испарилось бесследно. В разнообразии форм и цветов было нечто неуловимое… нечто такое, что властно притягивало глаз и вызывало желание прикоснуться. А как приятны бусины оказались на ощупь!.. Каждая порода дерева имела свою фактуру, и каждая была по-своему замечательна. Бусины были крупные – каждая в окружности примерно как большой палец на руке Альтии. И двух одинаковых в корзиночке не было. Кубики, шарики, пирамидки… цветы, фигурки животных… листья, птицы, коврига хлеба… рыбка, черепашка… Альтия обнаружила, что корзинка незаметным образом перекочевала к ней в руки и она с интересом перебирает содержимое, Янтарь же пристально за ней наблюдает, и в глазах ее светится странная алчность… Паучок, извивающийся червяк, кораблик, волк, ягодка, глаз… пухлолицый младенец… «Возьми меня!» – словно бы взывала каждая бусина, и Альтия поняла, в чем состоял секрет привлекательности товаров, продававшихся в лавочке Янтарь. Женщина действительно создавала драгоценности. Драгоценности, порожденные естественной красотой дерева и ее искусством резчицы. Конечно, в городе были и другие, ничуть не худшие мастера. Имелись и возможности доставать ничуть не худшее дерево… Но чтобы вот так воедино сошлись отменное качество материала, верный глаз и художественное чутье – Альтия ни разу еще не видала. Бусина, представавшая прыгающим дельфином, изначально могла оказаться только дельфином – и ничем иным. Ни кошкой, ни яблоком, ни ягодкой. В том кусочке дерева таился только дельфин. И только Янтарь способна была его там разглядеть. И выпустить из заточения.

Альтия все никак не могла сделать выбор и перебирала чудесные бусины, отыскивая одну-единственную, которая покажется ей наиболее совершенной. Потом спросила:

– А почему ты вдруг решила сделать мне подарок?

Внезапный взгляд, брошенный ею на хозяйку лавочки, застиг Янтарь в миг явного любования собственным мастерством. Она определенно торжествовала, видя, до какой степени Альтия увлеклась разглядыванием ее бус. Желтоватые щеки женщины готовы были окраситься румянцем, а глаза прямо-таки светились, словно у кошки, греющейся возле огня.

Когда она заговорила, ее голос тоже был наполнен теплом:

– Я хотела бы, чтобы мы с тобой подружились.

– Почему?

– Потому что я вижу, как ты идешь против течения жизни. Ты осознаешь ход событий, ты вполне понимаешь, как следует вести себя, чтобы легко и приятно плыть по волнам… Однако у тебя хватает дерзости противостоять им. С какой стати? – а просто ты смотришь на происходящее и говоришь себе: «Не-ет, такая участь меня не устраивает. И я ей нипочем не поддамся!» – Янтарь покачала головой, но легкая улыбка не несла в себе осуждения. – Сколько живу, подобные люди всегда меня восхищают. Очень немногие, знаешь ли, отваживаются спорить с судьбой. Тьма народу ругательски ругает те рубашки, которые скроила им злая недоля… а потом все равно берут их и надевают, да так и носят до гробовой доски. А вот ты… ты скорее выйдешь нагишом в зимнюю бурю. – И опять легкая, мимолетная полуулыбка. – Как-то мне не хочется, чтобы такое с тобой произошло. Поэтому я и дарю тебе бусину, чтобы ты хоть ее могла на себя надеть.

– Ты говоришь прямо как ясновидящая, – протянула Альтия жалобно… и тут ее палец натолкнулся на нечто, затаившееся на самом дне корзинки. Еще толком не обхватив бусину пальцами, еще не вынув ее на свет, Альтия откуда-то уже знала, что это ЕЕ бусина. И тем не менее, поднеся ее к глазам, она затруднилась определить, почему ей захотелось выбрать именно эту. Она держала в пальцах… яйцо. Обычное деревянное яйцо с просверленной в нем дырочкой, чтобы можно было носить на шее или на запястье. Оно было теплого коричневого цвета, а из какого дерева сработала его Янтарь – вовсе невозможно было сказать. Слои дерева шли не от острого конца к тупому, а поперек. По сравнению с остальными сокровищами, лежавшими в корзинке, яйцо выглядело совсем простым и незамысловатым. И все же оно как-то по-особому легло Альтии в руку, когда она укрыла его в кулаке. Его было удивительно приятно держать: примерно то же испытываешь, когда гладишь котенка.

– Можно мне взять… вот это? – спросила Альтия тихо. И даже затаила дыхание.

– Яйцо… – Янтарь опять улыбнулась, и на сей раз улыбка не торопилась исчезать с ее лица. – Яйцо морской змеи Да, возьми его. Конечно. Возьми.

– Ты точно ничего не хочешь взамен? – спросил Альтия напрямую. Вполне дурацкий вопрос, и она сама это понимала. Но было в Янтарь нечто такое, что остерегло Альтию и подсказало ей: уж лучше задать глупый и неловкий вопрос, чем сделать предположение – и ошибиться.

– Взамен, – спокойно ответствовала Янтарь, – я тебя попрошу лишь об одном. Позволь мне помочь тебе.

– Помочь… в чем?

Янтарь улыбнулась:

– В плавании против течений судьбы.

Уинтроу набрал полные пригоршни тепловатой воды из ведерка, выплеснул себе в лицо и потер ладонями щеки. Потом со вздохом опустил руки обратно в ведро в поисках хотя бы временного облегчения. Отец сказал ему, что лопнувшие волдыри суть первый шаг к настоящим мозолям. «Эти нежные жреческие ручки огрубеют не более чем за неделю. Сам убедишься», – пообещал он жизнерадостно, когда последний раз ему довелось обратить внимание на существование сына. Уинтроу ему ничего не ответил. У него язык не двигался от усталости.

Он вправду не помнил, приходилось ли ему вообще когда-либо прежде так уставать. В монастыре его успели многому научить: он умел слушать собственное тело и отчетливо понимал, что нарушены его самые что ни есть глубинные ритмы. Он привык просыпаться с рассветом, а на закате отправляться в постель. А теперь отец и помощники капитана вынуждали его к совершенно иному суточному распорядку, привязанному к вахтам: ложиться и вставать надо было не по солнцу, а тогда, когда отбивали склянки[41]41
  Склянки – во времена парусного флота – судовые песочные часы из стекла в деревянной оправе, обычно подвешиваемые, чтобы качка меньше влияла на точность отсчета времени. Самой распространенной была получасовая «склянка». Переворачивая такие часы, вахтенный ударял вколокол: отсюда выражение – «бить склянки».


[Закрыть]. Форменная жестокость, причем не вызванная какой-либо необходимостью, ведь корабль все еще стоял у причала… Науки, которые Уинтроу приходилось теперь постигать, были, по его мнению не так уж трудны. Но «учителя» не могли понять, что он полнее и легче осваивал бы новое для себя дело, бы ему позволяли как следует отдыхать между уроками – как телом, так и душой. А вместо этого его будили в какой-нибудь несусветный час – и опять гнали на мачты, заставляли бесконечно вязать узлы, сшивать жесткую парусину… не говоря уж о том, чтобы драить, чистить и мыть. И все это – с оскорбительными кривыми улыбочками, с презрением и насмешкой в каждом распоряжении. Уинтроу был уверен в своей способности справиться с любым заданием, которое они ему давали. Но ведь можно было это задание именно давать, а не… швырять. Швырять с презрением и злобой…

Он вытащил из ведра неистово саднящие руки и осторожно промокнул их более-менее чистой тряпицей.

Он сидел в канатном рундуке, который с некоторых пор сделался его домом. В углу теперь висел гамак, сплетенный из грубых веревок. Одежда Уинтроу висела на деревянных гвоздях вперемежку с бухтами тросов. О, как искусно и аккуратно были свернуты все эти бухты!.. Сорванные волдыри на ладонях Уинтроу свидетельствовали – он учился недаром…

Взяв рубаху почище, он натянул ее через голову. Может, переменить и штаны?… Нет, не стоит. Другие штаны он выстирал накануне, но в плохо проветриваемом закутке они не столько сохли, сколько приобретали запашок плесени. Уинтроу опустился на корточки и положил ноющую голову на скрещенные руки: в рундуке все равно не было ни скамеечки, ни табуретки. Оставалось ждать только удара кулаком в дверь – вызова за стол капитана. Вчера Уинтроу попытался сойти с корабля по трапу. Попытку пресекли, и Торк с тех пор стал запирать Уинтроу в рундуке на все то время, когда мальчику позволено было спать.

Мудрено задремать, сидя на корточках, но измученного Уинтроу все-таки сморил сон. Он вздрогнул и проснулся, когда дверь распахнулась.

– Живо к кэпу! – рявкнул Торк. И добавил уже на ходу: – Чтобы я понимал, кому может быть нужно такое…

Юный жрец постарался не обратить внимание ни на издевку, ни на вспышку резкой боли в перетруженных суставах. Просто поднялся и пошел следом за Торком, на ходу разминая затекшие плечи и говоря себе: как славно что можно хоть выпрямиться!

– Поторопись! – оглянулся второй помощник. – Некогда нам ждать, пока ты будешь потягиваться спросонок!

Тело Уинтроу сделало попытку прибавить шаг еще прежде, чем он предпринял к тому осознанное усилие. Торк хоть и грозил ему несколько раз, замахиваясь линьком с узлами, но в действительности не бил. Происходило это в отсутствие на борту отца и старпома. Уинтроу для себя сделал вывод, что Торк был бы очень не прочь его отхлестать, но пока не решался. Пока?… Всякий раз в присутствии Торка у Уинтроу бежали по спине мурашки…

Второй помощник довел мальчика до самой двери капитанской каюты, словно боялся, что тот не сумеет сам о себе доложить. Может, так оно на самом деле и было. Отец не уставал напоминать ему, что «помыслы Са» уделяли немало внимания отношениям родителей и детей: сыну следовало чтить отца и беспрекословно повиноваться ему. Тем не менее Уинтроу для себя решил: буде представится ему такая возможность – он всенепременно удерет с корабля и хоть пешком, хоть ползком, а вернется в родной монастырь. Иногда эта надежда казалось ему единственной соломинкой, за которую еще можно было уцепиться.

Косясь на стоявшего рядом Торка, Уинтроу четко, как учили, стукнул в дверь.

– Входи, – отозвался изнутри отец.

Он уже сидел за небольшим столом. Белая скатерть, хорошая посуда… Стол был накрыт на двоих, и Уинтроу замер на пороге, отчаянно спрашивая себя, – может ли быть, что его появление уже помешало какой-то встрече?…

– Да входи же, – повторил отец, и нотка раздражения прозвучала в его голосе. – И дверь закрой, – добавил он чуточку мягче.

Уинтроу повиновался, но остался стоять, где стоял, недоумевая, что могло от него на сей раз потребоваться капитану. Может, его вызвали прислуживать за столом отцу и какому-то важному гостю? Отец был в хорошей одежде – почти как на званый прием. Синие облегающие штаны с синей же курткой, рубашка цвета сливок, а волосы, смазанные маслом, отливают золотом в свете масляной лампы… – Уинтроу, сын мой, подойди и сядь здесь со мной. Забудь на некоторое время, что я – твой капитан. Поешь как следует, и давай поговорим с тобой по-простому.

Отец указывал на стул и тарелки напротив себя… и тепло улыбался ему. От этого Уинтроу только почувствовал себя в западне. Он подошел на цыпочках и осторожно уселся. Пахло жареной бараниной, пареной репой с маслом и яблочным соусом. И вареным горохом с мятой… Только диву даешься, какую остроту приобретает обоняние после нескольких дней на черством хлебе и сальном вареве из солонины. Тем не менее Уинтроу принудил себя соблюдать должные манеры. Чинно разложил на коленях салфетку и стал ждать, чтобы отец велел начинать трапезу. Он не забыл сказать «с удовольствием!», когда отец предложил ему вина, не забывал благодарить после каждого блюда. Уинтроу чувствовал, что отец наблюдает за ним. Но, наполняя и опустошая тарелку, взглядом с ним старался не встречаться.

Если отец задумал этот обед и хорошее обращение в качестве взятки за примирение – он просчитался. Желудок Уинтроу постепенно наполнялся, все кругом как бы говорило ему о возможности возвращения к достойному существованию… И вместе с тем в душе росло ледяное ощущение надругательства. Вначале Уинтроу просто не знал, что сказать этому человеку, который с видимым удовольствием наблюдал за своим сыном, поглощавшим еду, точно изголодавшийся пес… а теперь ему требовалось усилие, чтобы удержать язык за зубами. Пришлось вспомнить жреческую науку. «Не выноси суждений и воздержись от каких-либо действий, – поучали его, – пока не поймешь, каковы истинные намерения противостоящих тебе…» И он ел, пил да помалкивал, исподволь наблюдая за отцом. В конце концов тот самолично поднялся, чтобы переставить на буфет их тарелки. И предложил Уинтроу десерт – сладкий крем с фруктами.

– Спасибо, – поблагодарил Уинтроу, сумев произнести это совершенно спокойно. Глядя, как отец усаживается обратно за стол, он уловил и понял: вот сейчас и узнаем чего ради все затевалось.

– А неплохой стал у тебя аппетит, – заметил Кайл добросердечно. – Вот что делают с человеком добрая работа и морской воздух!

Уинтроу ответил ровным голосом:

– Похоже на то.

– Все страдаем, стало быть? – расхохотался отец. – Да ладно тебе, сынок. Верно, тебе пришлось нелегко, и я догадываюсь, что ты все еще дуешься на меня. Однако пора уже тебе начать понимать: вот оно то, для чего ты на этот свет родился. Честная тяжкая работа, мужское общество и красота корабля под всеми парусами… хотя где тебе было пока еще все это постичь? Я просто хочу, чтобы ты понял: то, что я делаю с тобой, это не от жестокости или грубости. Настанет время, и ты еще благодарить меня будешь. Вот это я точно тебе обещаю. Когда ты пройдешь полное обучение, ты будешь знать этот корабль так, как положено его знать истинному капитану. Ибо на Проказнице не останется уголка, который ты не вылизал бы языком, и не будет на борту ее такой работы, которую ты сам, вот этими руками не сделал бы… – Кайл помедлил и горько улыбнулся: – Не в пример Альтии, которая только попусту треплется. Она забавлялась, играя в работу, когда ей того хотелось. А ты все науки пройдешь своим горбом, как положено моряку. Ты будешь стоять вахты, не бездельничая ни минуты. И будешь браться за работу тогда, когда увидишь, что это необходимо, а не только по чьему-то приказу!

Отец умолк. Он определенно ожидал от сына ответа. Уинтроу молчал. Молчание затянулось, сделалось тягостным, и отец прокашлялся.

– Я знаю, это не легко и не просто – то, что я прошу тебя сделать. Поэтому я заранее скажу, что ожидает тебя по истечении двух лет. Через два года я намерен сделать Гентри Эмсфорга капитаном этого корабля. К тому времени ты должен быть готов занять должность помощника. Только не обманывайся. Ты будешь еще слишком юн для такого поста и в действительности не получишь его. Ты просто должен будешь доказать мне и Эмсфоргу, что в самом деле готов. И если докажешь, тебе еще придется завоевывать уважение команды. Каждодневно и ежечасно. И это будет очень непросто. Тем не менее тебе предоставлен шанс, которого удостаивались единицы. Так-то вот, сын.

И с неторопливой улыбкой он сунул руку в карман. Вытащил маленькую коробочку… Открыл ее, полюбовался содержимым, потом показал Уинтроу. Это была маленькая золотая сережка, украшенная крохотным подобием носового изваяния Проказницы. Уинтроу видел подобные серьги у других моряков. Многие в команде носили знаки сопричастности к своему кораблю. Кто сережку, кто шарф, кто булавку, а кто и наколку на теле – если только матрос был уверен, что здесь его ждет продолжительная служба. Такие знаки считались высшими проявлениями верности своему судну…

Одна беда – жрецу Са не пристало носить нечто подобное. И отец, надо думать, заранее знал, что именно ответит ему сын. Но он продолжал тепло и дружески улыбаться, протягивая серьгу:

– Это тебе, сынок. Носи с гордостью.

«Правду. Только правду, – сказал себе Уинтроу. – Без горечи и обиды. Вежливо. Почтительно…»

– Благодарю. Но мне не нужен этот редкостный шанс, о котором ты говоришь. И ты, конечно, знаешь, что я ни за что не стану искажать свой телесный облик дыркой в ухе для ношения этой серьги. Я хочу быть жрецом Са. Я верю, что это и есть мое истинное призвание. Я знаю, тебе кажется, что ты предлагаешь мне очень…

– Заткнись! – В голосе отца был не только гнев, в нем угадывалась еще и обида. – Заткнись, говорю!

Мальчик крепко сжал зубы и заставил себя опустить глаза в стол. А отец продолжал:

– Я что угодно готов выслушать от тебя, кроме этого лицемерного лепета про Са и про твое жречество. Ну, скажи что ненавидишь меня, что у тебя спина трещит от непосильной работы… и я буду знать, что сумею переубедить тебя. Но когда ты прячешься за этой своей священнической лабудой… Или ты, может, боишься? Боишься, что тебе ухо проткнут? Боишься новой неизведанной жизни?…

Кажется, он был близок к отчаянию. И готов был ухватиться за любой способ переманить Уинтроу на свою сторону.

– Я не боюсь. Я просто этого не хочу. Почему ты не предложишь то же самое человеку, который просто жаждет этим заняться? – тихо ответил Уинтроу. – Почему ты не предложишь этого Альтии?

Глаза отца засверкали, точно синие камни. Он наставил на Уинтроу палец так, словно это было оружие.

– Все просто! Она баба! А ты, чтоб тебя, когда-нибудь станешь мужчиной! Мне блевать хотелось все эти годы, покуда Ефрон Вестрит таскал за собой дочь, обращаясь с ней так, словно она была ему сыном. И после всего ты возвращаешься ко мне и стоишь передо мной в этих своих коричневых юбках! С елейным голоском и телом как кисель. И тогда я поневоле себя спросил – а я-то чем лучше Ефрона? Вот передо мной стоит мой сын. И гораздо больше смахивает на бабу, чем Альтия. И я понял, что настало-таки время навести порядок в этой семье!

– Ты рассуждаешь как калсидиец, – заметил Уинтроу. – Я слышал, с женщинами там считаются чуть больше, чем с невольниками. Наверное, это оттого, что у них издавна было рабство. Если ты вправду веришь, что другой человек может быть у тебя в собственности, – еще шаг, и ты начнешь считать своей собственностью и дочь, и жену. И заставишь их жить так, чтобы тебе было удобно. Но здесь, в Джамелии и Удачном, привыкли гордиться деяниями наших женщин Я ведь изучал исторические хроники… Вспомни сатрапессу Мэловду, двадцать лет правившую без супруга, – ведь именно ей мы обязаны установлением Прав Личности и Собственности, на коих зиждется вся наша законность. А наша религия? Мы, мужчины, почитаем Са как Всеотца, тогда как женщины видят в Са Великую Мать, но Са от этого не меняется! «Только Союз может породить Продолжение». Так гласит самый первый помысел Са. Лишь в течение последних нескольких поколений мы принялись разделять целое на две половины, и…

– Я тебя сюда вызвал не затем, чтобы слушать жреческую болтологию! – оборвал его Кайл. Он поднялся, с такой силой толкнув стол, что тот неминуемо опрокинулся бы, не будь он намертво привинчен к полу каюты. Широким шагом он обошел кругом комнаты. – Возможно, ты не помнишь ее, но твоя бабка, моя мать, была из Калсиды. И, верно, она вела себя так, как надлежит женщине, а мой отец поступал как мужчина. И я не нахожу, чтобы подобное воспитание меня хоть как-то испортило. Ты на своих бабку и мать лучше посмотри. Они что, выглядят счастливыми и довольными? Они обременены кучей обязанностей и вынуждены все время принимать решения, неизбежно сталкиваясь при этом со всей жестокостью мира. Им приходится иметь дело со всяческими мерзавцами, они без конца переживают о каких-то счетах и долгах, не отданных вовремя. Не такую жизнь я когда-то пообещал твоей матери, Уинтроу, и твоей сестре! И я не хочу, чтобы твоя мать до срока состарилась под грузом забот, как твоя бабка со стороны Вестритов. Покуда я еще мужчина – такому не бывать. И покуда я в силах сделать мужика из тебя, чтобы ты наследовал мне и в свой черед воспринял обязанности главы этой семьи!

Вернувшись, Кайл Хэвен крепко хлопнул ладонью по столешнице и резко кивнул головой – ни дать ни взять припечатал судьбу всего семейства.

Уинтроу молчал. Просто глядел на отца и мысленно пытался найти хоть что-нибудь, что было у них общего, хоть какое-то основание для взаимного понимания. Пытался… и не мог. При всем их кровном родстве этот человек был ему совершенно чужим. Все, во что свято верил Кайл Хэвен, было полностью противоположно жизненным установлениям его сына. Попытки хоть как-то достучаться до него были вполне безнадежны. В конце концов Уинтроу тихо проговорил:

– Са учит нас: никто не властен предначертывать ближнему своему его жизненный путь. И даже если ты закуешь в кандалы его плоть и запретишь высказывать мысли, хотя бы и вырвав язык – душу его удержать ты все равно не сумеешь.

Какой-то миг отец просто смотрел на него… «И тоже видит перед собой чужака», – подумал Уинтроу.

– Ты трус, – хрипло выговорил Кайл. – Паскудный трус.

Он шагнул мимо Уинтроу, и тому понадобилась вся его выдержка, чтобы от испуга не съежиться на стуле. Но Кайл всего лишь распахнул дверь каюты и взревел во все горло, призывая Торка. Тот появился настолько стремительно, что Уинтроу понял – шлялся небось где-то поблизости, а может, даже подслушивал. Что до Кайла Хэвена, он то ли этого не заметил, то ли внимания не обратил.