Текст книги "Странствия убийцы"

Автор книги: Робин Хобб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 59 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

Укрепившись в этом решении, я прошел мимо первых двух трактиров, которые мне попались. Из одного доносились крики, свидетельствующие либо о драке, либо о бурном взрыве дружеских чувств; в любом случае вряд ли я там высплюсь. У второго было покосившееся крыльцо, а дверь криво висела на петлях. Я решил, что постели здесь не лучше. И выбрал тот, на котором была вывеска с изображением котла и горел ночной факел, указывавший путникам дорогу в темноте.

Как и большинство самых крупных строений в Поме, трактир был сложен из речного камня и известняка. В конце комнаты находился большой очаг, где на небольшом огне аппетитно булькал котел с рагу. Несмотря на недавний ужин, его запах показался мне очень соблазнительным. В большой комнате было тихо, основную часть провизии отправили на свадебный пир. Трактирщик казался обыкновенным дружелюбным человеком, но нахмурился при виде меня. Чтобы успокоить его, я сразу положил на стол перед ним серебряную монету.

– Мне бы хотелось остановиться здесь на ночь и принять ванну.

Он с сомнением оглядел меня.

– Только если ты сперва вымоешься, – твердо заметил он.

Я улыбнулся ему:

– С этим никаких проблем, добрый сир. А еще я выстираю свою одежду. Не бойся, что я принесу в постель блох.

Он неохотно кивнул и послал парнишку в кухню за горячей водой.

– Вы, значит, проделали долгий путь? – спросил он, чтобы завязать разговор, показывая мне дорогу в баню.

– Долгий путь и уйма неприятностей. Но меня ждет работа в Тредфорде, и мне хотелось бы выглядеть получше, когда я приду туда. – Я улыбнулся, говоря это, довольный собственной правдивостью.

– О, работа ждет? Тогда понятно, понятно. Лучше быть чистым и отдохнувшим. Вот в углу горшок с мылом, и не стесняйтесь пользоваться им.

Прежде чем он ушел, я попросил разрешения воспользоваться бритвой, потому что гордостью этой бани было зеркало. Хозяин был рад выполнить мою просьбу. Мальчик принес мне бритву и первое ведро горячей воды. К тому времени, когда он закончил наполнять ванну, я уже срезал большую часть своей бороды и ее можно было брить. Мальчик предложил за медяк выстирать мою одежду, и я был очень доволен этим предложением. Он взял ее, сморщившись, и я понял, что от меня пахло гораздо хуже, чем я подозревал. По-видимому, это переход через болото давал о себе знать.

Я долго мок в горячей воде, в которую налил жидкого мыла из горшка, и энергично тер себя мочалкой, прежде чем ополоснуться свежей водой. Я дважды вымыл голову, прежде чем пена стала белой, а не серой. Вода, оставшаяся в ванне, выглядела хуже, чем мутная речная. Я старался бриться медленно и порезался только дважды. Пригладив волосы и завязав их в хвост воина, я снова посмотрел в зеркало и обнаружил в нем лицо, которое едва узнал. Прошло много месяцев с тех пор, как я в последний раз видел себя в маленьком зеркальце Баррича. Лицо, которое смотрело на меня сейчас, было более худым, чем я ожидал, и выдающиеся скулы напоминали скулы Чивэла на портрете в Большом зале. Белая прядь волос, выросшая у меня надо лбом, старила меня и напоминала о схватке с росомахой. Мой лоб и скулы потемнели от солнца, но там, где росла борода, лицо осталось бледным, так что нижняя часть шрама на щеке выглядела гораздо хуже верхней. На той части груди, которую я видел, сильнее, чем раньше, выдавались ребра. Мышцы тоже были, но жира не хватило бы даже на то, чтобы смазать сковородку, как сказала бы повариха Сара. Непрерывные путешествия и почти чисто мясная диета оставили свои следы.

Я отвернулся от зеркала, кисло улыбаясь. Моя боязнь быть узнанным внезапно улетучилась. Я сам едва узнал себя.

Я переоделся в зимнюю одежду, чтобы подняться наверх, в свою комнату. Мальчик заверил меня, что он повесит мокрую рубашку и штаны у очага и утром вернет их сухими. Он проводил меня в комнату, пожелал спокойной ночи и оставил свечу.

В комнате почти не было мебели, но она выглядела достаточно чистой. В ней стояло четыре кровати, но в эту ночь я был единственным постояльцем, за что был очень благодарен судьбе. Было одно окно, не закрытое ставнями и без занавески. Холодный ночной ветер с реки наполнил комнату. Я постоял некоторое время, глядя в темноту. Выше по реке я видел огни Тредфорда. Это был большой город. Огни отмечали даже дорогу между Помом и Тредфордом. Я, очевидно, находился в обжитых местах.

Даже хорошо, что я путешествую один, сказал я себе твердо и оттолкнул боль потери, которую чувствовал всегда, когда думал о Ночном Волке. Я запихнул свой узел под кровать. Одеяла на кровати были грубыми, но пахли свежестью, так же как и набитый соломой матрас. После нескольких месяцев сна на земле постель показалась мне почти такой же мягкой, как перина в Баккипе. Я задул свечу и лег, ожидая, что немедленно засну.

Но вскоре обнаружил, что лежу, глядя в темный потолок. Где-то далеко раздавались слабые звуки праздника. Ближе слышались незнакомые теперь шорохи и трески здания и звуки от движения в других комнатах трактира. Все это напрягало мои нервы, как не напрягал шум ветра, реки и деревьев, возле которых я спал. Я боялся своего собственного племени больше, чем всех угроз мира природы.

Я подумал о Ночном Волке и о том, что же он делает этим вечером. Я попытался дотянуться до него, потом остановил себя. Завтра я пойду в Тредфорд, чтобы сделать то, в чем он мне не может помочь. Более того, теперь я нахожусь в таком месте, куда он все равно не может добраться. Если завтра все кончится хорошо, я отправлюсь в горы искать Верити и могу надеяться на то, что он вспомнит обо мне и придет. Но если я умру, лучше ему остаться там, где он есть, чтобы присоединиться к своим сородичам и жить собственной жизнью.

Прийти к такому заключению и убедиться в его правильности было нетрудно. Значительно труднее оказалось заставить себя следовать собственному решению. Мне не следовало платить за эту комнату. Если бы я провел ночь в пути, то отдохнул бы лучше. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким. Даже в подземелье Регала, перед лицом близкой смерти, я мог поговорить со своим волком. Но этой ночью я был один, замышлял убийство, которое даже не мог спланировать, и боялся, что Регала будет защищать группа владеющих Скиллом. Я даже представить себе не мог, насколько за прошедшее время могло возрасти их мастерство. Несмотря на тепло летней ночи, я чувствовал озноб и дурноту, когда думал об этом. Я никогда не колебался в своем решении убить Регала, только не всегда был уверен, что мое покушение увенчается успехом. Я вел себя не слишком умно с тех пор, как остался один, но завтра я решил действовать так, чтобы Чейд мог мной гордиться.

Думая о группе, я чувствовал вызывающую тошноту уверенность в том, что выдал им свои планы. Пришел ли я сюда по собственной воле, или это Уилл исподволь убедил меня, что мне следует броситься прямо в его объятия? Уилл прекрасно владел Скиллом. Его прикосновение было таким коварным и мягким, что распознать его было трудно. Внезапно мне захотелось потянуться Скиллом наружу, чтобы засечь его наблюдение. Потом я вдруг совершенно отчетливо понял, что это желание было внушено мне Уиллом, вынуждавшим меня открыть ему свое сознание. И так двигались мои мысли, несясь в настоящем вихре, пока я не начал ощущать его восторг от того, что он наблюдал за этим.

После полуночи я неожиданно заснул. Я наконец отбросил свои мучительные мысли и ринулся в сон, как ныряльщик, погружающийся в темные морские глубины. Слишком поздно я понял, к чему это ведет. Я бы сопротивлялся, если бы мог вспомнить как. Но теперь вокруг меня появились гобелены и трофеи, украшавшие Большой зал Рипплкипа, замка герцога Бернса.

Огромные деревянные двери были распахнуты, пробитые стенобойным бараном, который, выполнив свою ужасную работу, теперь лежал на пороге. Дым вился над знаменами и знаками прошлых побед. Повсюду лежали тела – бойцы Бернса пытались удержать поток пиратов, пробивавшихся сквозь толстые дубовые доски. В нескольких шагах от груды жертв резни все еще держался маленький, постоянно редеющий отряд защитников. В гуще битвы, рядом со своими младшими дочерьми Целерити и Верой, сражался герцог Браунди. У девушек были мечи, и они тщетно пытались защитить своего отца от натиска врагов. Обе сражались с искусством и яростью, о которых я не мог и предположить. Они казались парой ястребов. Их лица были обрамлены короткими гладкими темными волосами, синие глаза сузились от ненависти. Браунди отказывался отступить под свирепым напором пиратов. Он стоял, расставив ноги, залитый кровью, и размахивал боевым топором. На полу перед ним лежало тело его старшей дочери и наследницы. Меч вошел между ее плечом и шеей, разрубив ключицу и войдя в грудь. Она была мертва, но Браунди не отступал от ее тела. Слезы смешивались с кровью на его щеках. Грудь вздымалась, как мехи, под распоротой рубахой. Он отбивался от двух пиратов с мечами. Один из них был молодой человек, искренне нацеленный на то, чтобы сразить герцога. Второй был настоящей гадюкой. Он выжидал как бы на некотором расстоянии. Его длинный меч готов был ударить, как только натиск товарища оставит герцога открытым.

В долю секунды я понял все это, и понял также, что Браунди долго не продержится. Он уже был не так ловок, и сжимавшие топор руки слабели с каждой секундой. Каждый вдох был пыткой для его пересохшего горла. Он был старым человеком и знал, что, даже если ему и дочерям удастся уцелеть в этой битве, Бернс все равно будет захвачен пиратами.

Сердце мое разрывалось при виде его отчаяния, но он все-таки сделал один невозможный шаг вперед и опустил свой топор, покончив с молодым человеком. В то мгновение, когда его топор погрузился в грудь врага, второй пират шагнул вперед, воспользовавшись секундной паузой, и вонзил меч в грудь Браунди. Вслед за умирающим противником старик упал на пол, на окровавленные ступени замка.

Целерити, занятая собственным врагом, резко повернулась, услышав крик отчаяния своей сестры. Пират, с которым она сражалась, воспользовался предоставившейся возможностью. Тяжелый пиратский меч ударил по ее легкому клинку и выбил оружие у нее из рук. Она отступила от его свирепо-восторженной улыбки, отвернулась от собственной смерти как раз вовремя, чтобы увидеть, как убийца ее отца схватил Браунди за волосы, собираясь отрезать ему голову в качестве трофея.

Я не мог этого вынести.

Я протянул руку за выпавшим у Браунди топором и схватил его скользкую от крови рукоятку, как будто это была рука старого друга. Он казался странно тяжелым, но я взмахнул им и отбил удар своего противника с такой силой, что собственный меч ударил его в лицо. Баррич бы мог гордиться мной. Я слегка содрогнулся, когда услышал, как разошлись под ударом лицевые кости. Но у меня не было времени задумываться об этом. Я прыгнул вперед и с силой ударил топором по руке человека, собиравшегося отрубить голову моего отца. Топор зазвенел о каменные плиты пола, и я вздрогнул от отдачи. Кровь брызнула на меня, когда меч Веры ударил по плечу ее противника. Он возвышался надо мной, так что я бросился вперед и покатился кувырком, когда мой топор вспорол его живот. Он поднял свой клинок и, схватившись за рану, упал.

Потом в нашем крошечном пузырьке битвы наступил момент полной неподвижности. Вера смотрела на меня с удивлением, которое быстро сменилось триумфом и почти невыносимой болью.

– Мы не можем позволить им забрать тела, – заявила она внезапно и вскинула голову. Ее короткие волосы разлетелись, как грива боевого жеребца. – Солдаты Бернса, ко мне! – воскликнула она, и нельзя было не подчиниться ее приказу.

Я посмотрел на Веру. Мое зрение затуманилось, сдвоилось. В моем замутненном сознании Целерити говорила своей сестре:

– Многие лета герцогине Бернса! – Я заметил, какими взглядами они при этом обменялись. Ни одна из них не надеялась пережить этот день. Потом кучка воинов Бернса вырвалась из битвы, чтобы присоединиться к ним.

– Мой отец и моя сестра. Унесите их тела! – приказала Вера двоим. – Остальные ко мне.

Целерити с удивлением посмотрела на тяжелый топор в своих руках и нагнулась, чтобы поднять привычный легкий клинок.

– Здесь, мы нужны здесь! – крикнула Вера, и Целерити побежала к ней, чтобы дать бойцам отступить.

Я смотрел, как уходит Целерити, женщина, которую я не любил, но которую всегда буду уважать. Всем своим сердцем я хотел пойти с ней, но не мог удержать перед глазами эту сцену. Все стало темным и смутным. Кто-то схватил меня.

Это было глупо. Голос в моем сознании был таким довольным. Уилл, в отчаянии подумал я, и сердце мое упало.

Нет. Но вполне мог бы быть и он. Ты становишься небрежным в отношении своей защиты, Фитц. Ты не можешь себе этого позволить. Как бы они нас ни звали, ты должен быть осторожен. Верити толкнул меня, и я снова ощутил собственную плоть.

– Но вы же это делаете, – возразил я и услышал только слабый звук собственного голоса. Я открыл глаза. За единственным окном было темно. Я не знал, прошли ли мгновения или часы. Я только был безмерно благодарен за то, что остается еще время для сна, потому что меня охватила страшная усталость и я был ни на что не способен.

Проснувшись следующим утром, я был совершенно дезориентирован. Я очень давно не просыпался в постели, не говоря уже о запахе собственного чистого тела. Я заставил себя сфокусировать взгляд на сучках в потолочной балке. Через некоторое время я понял, что нахожусь в трактире, недалеко от Тредфорда – и Регала. Почти в ту же секунду я вспомнил о гибели герцога Браунди. Сердце заколотилось у меня в груди. Я зажмурился, защищаясь от воспоминания об этой битве, и почувствовал, как в голове начинает стучать молот боли. На одно мгновение я обвинил во всем этом Регала. Это он был причиной трагедии, разбившей мое сердце и оставившей меня дрожащим и ослабевшим. В то самое утро, когда я надеялся проснуться сильным, освеженным и готовым убивать, я едва мог собраться с силами, чтобы повернуться на другой бок.

Через некоторое время появился мальчик трактирщика с моей одеждой. Я дал ему еще два медяка, и он вскоре принес мне поднос. Вид и запах миски с кашей вызвали во мне отвращение. Я внезапно понял, на что всегда жаловался Верити в летнее время, когда он при помощи Скилла не подпускал пиратов к нашим берегам. Единственное, что заинтересовало меня на подносе, была кружка с горячей водой. Я выбрался из постели, сел на корточки и вытащил из-под кровати свой сверток. Перед глазами у меня прыгали искры. К тому времени, когда я раскрыл сверток и нашел эльфовую кору, я дышал тяжело, как после долгого бега. Мне понадобились все мои силы, чтобы, невзирая на разбитость, собраться с мыслями. Подгоняемый пульсирующей головной болью, я накрошил в кружку увеличенную порцию коры. Это была уже почти та доза, которую Чейд давал Верити. Все время с тех пор, как волк оставил меня, я страдал от снов Скилла. Как бы я ни укреплял свои стены, это не помогало. Но сон прошлой ночи был самым страшным за долгое время. Я подозревал, что причина была в моих действиях через Целерити. Эти сны страшно истощали мою силу, и запасы эльфовой коры катастрофически уменьшались. Я нетерпеливо смотрел, как кора окрашивает кипящую воду. Как только я перестал видеть дно кружки, я поднял ее и выпил. Горечь почти лишила меня дара речи, но я залил лежащую на дне кружки кору новой порцией воды.

Эту вторую, более слабую порцию я выпил медленнее, сидя на краю кровати и глядя в окно. Передо мной лежала плоская речная равнина. Я видел зеленые поля и стада молочных коров на огражденных пастбищах вокруг Пома, а еще дальше я заметил дымки, поднимавшиеся от маленьких ферм, расположенных вдоль дороги. Никаких болот, никакой дикой открытой страны между мной и Регалом. С этого места я буду путешествовать как человек.

Головная боль стала утихать. Я заставил себя съесть холодную кашу, не обращая внимания на отчаянные возражения моего желудка. Я заплатил за нее, и мне нужно восстановить силы. Я переоделся в чистую одежду, которую вернул мне мальчик. Она действительно была чистой, но больше ничего хорошего о ней нельзя было сказать. Обтрепанная рубашка сильно выгорела на солнце, гамаши протерлись на коленях и стали мне малы. Засунув ноги в самодельные ботинки, я вдруг понял, какими жалкими они были. Прошло так много времени с тех пор, когда я думал о том, как я выгляжу в глазах других, что теперь странно было обнаружить самого себя одетым беднее любого нищего в Баккипе. Неудивительно, что прошлой ночью я возбуждал одновременно жалость и отвращение. Я бы вел себя точно так же по отношению к человеку, одетому подобным образом.

Мысль о том, чтобы спуститься вниз в такой одежде, заставила меня сжаться. Однако все, что я мог сделать, это надеть мою теплую шерстяную одежду, но тогда придется потеть весь день. Здравый смысл требовал ничего не менять, хотя я и чувствовал себя настоящим посмешищем. Быстро перепаковывая мой сверток, я встревожился, обнаружив, сколько эльфовой коры использовал на одну порцию. Я чувствовал себя бодрым, не более того. Год назад такое количество коры заставило бы меня стоять на ушах. Я твердо сказал себе, что, как и с драной одеждой, у меня нет никакого выбора. Сны Скилла не оставят меня в покое, и у меня нет времени лежать и ждать, пока я приду в нормальное состояние, не говоря уж о том, что у меня не было денег, чтобы платить за комнату в трактире и еду. Тем не менее, когда я закинул на плечо сверток и стал спускаться по лестнице, я решил, что день начинается плохо. Смерть Браунди, битва с пиратами, одежда огородного пугала и костыль эльфовой коры – все это привело меня в замечательное состояние глубочайшей депрессии.

Какие у меня шансы пройти мимо стражников Регала и покончить с ним?

Мрачное настроение, как сказал мне однажды Баррич, это одно из последствий приема эльфовой коры. Его-то я и чувствовал. Вот и все.

Я попрощался с трактирщиком, и он пожелал мне удачи. Солнце уже поднялось высоко и обещало еще один хороший день. Я задал себе ровный темп и пошел к Тредфорду.

Подойдя к пригородам, я увидел нечто крайне неприятное. Там стояли две виселицы, и на каждой из них болталось тело. Это было достаточно противно, но кроме виселиц я увидел и другие постройки. Позорный столб и пара колодок. Дерево еще не посеребрилось на солнце. Они были сооружены совсем недавно, но, судя по их виду, ими часто пользовались. Я быстро прошел мимо них, но не мог не вспомнить, как близко я был к тому, чтобы заслужить одно из этих наказаний. Меня спасли только королевская кровь и древний закон, согласно которому человек с такой кровью в жилах не может быть повешен. Я вспомнил также, как нравилось Регалу наблюдать за моим избиением.

Я снова с дрожью подумал о Чейде. Я не сомневался в том, что, если гвардейцам удастся поймать его, Регал быстро покончит с ним. Я попытался не представлять себе, как он будет стоять на эшафоте под яркими лучами солнца – высокий, тощий и седой.

Или его убьют быстрее?

Я тряхнул головой, отбрасывая эти мысли, и прошел мимо тел, болтавшихся на веревках, как забытое на солнце белье. Какая-то часть меня мрачно заметила, что даже эти несчастные одеты лучше меня.

Идя по дороге, я часто сторонился, давая пройти стадам и повозкам. Между этими двумя городами процветала торговля. Я оставил Пом позади и некоторое время шел мимо хорошо ухоженных фермерских домов, окруженных садами и полями. Немного дальше уже появились загородные дома, удобные каменные строения с тенистыми деревьями и цветниками вокруг крепких амбаров. На пастбищах около них паслись породистые охотничьи лошади. Несколько раз я узнавал баккипских коней. Потом потянулись огромные поля, засеянные льном или коноплей. Наконец я увидел более скромные здания и окраины города.

Вечер застал меня в центре города. Улицы были вымощены булыжником, по ним все время сновали люди. Я удивленно оглядывался. Я никогда не видел ничего похожего на Тредфорд. Тут была масса магазинов, таверн, трактиров и конюшен для кошельков любой тяжести, и все это растянулось по равнине – ничего подобного нельзя было увидеть ни в одном городе Бакка. Я подошел к какому-то месту, где были сады, фонтаны, храмы, театры и школы. Дорожки в садах были покрыты галькой и вились между растениями, статуями и деревьями. Люди, гулявшие по дорожкам или ехавшие в каретах и на лошадях, были одеты так роскошно, что вполне могли бы принять участие в любом из официальных приемов в Баккипе. Некоторые были одеты в коричневые с золотом цвета Фарроу, но даже одежда этих слуг превосходила по качеству все, что у меня когда-либо было.

В детстве Регал постоянно отдыхал в этом месте. Он всегда презирал Баккип и говорил, что этот город ничем не лучше грязной деревушки. Я пытался вообразить мальчика, покидавшего все это осенью, чтобы вернуться в продуваемый сквозняками замок на залитой дождем скале над неряшливым маленьким портовым городом. Ничего удивительного, что он переехал сюда и перевез свой двор, как только смог. Я вдруг обнаружил, что начинаю понимать Регала. Это меня рассердило. Нужно хорошо знать человека, которого собираешься убить. Но понимать его ни к чему. Я вспомнил, что он убил собственного отца, моего короля, и снова обрел уверенность.

Пока я бродил по процветающим кварталам Тредфорда, я привлек к себе не один сочувственный взгляд. Если бы я собирался зарабатывать на жизнь нищенством, то преуспел бы. Но я искал более скромные кварталы, где бы можно было услышать какие-нибудь разговоры о Регале, о том, как организован его замок в Тредфорде и сколько в нем людей. Я шел вниз к реке, ожидая, что найду более привычное общество. Там я обнаружил настоящую причину возникновения Тредфорда. Река образовывала здесь огромные мели над покрытым гравием дном. Она разливалась так широко, что противоположный берег был скрыт в тумане. Казалось, вода доходит до самого горизонта. Я видел, как через реку переправляют целые стада овец и свиней, а ниже по течению, в более глубоком месте, плоскодонные баржи бесконечным челноком перевозили с берега на берег разные товары. Здесь Тилт и Фарроу обменивались богатствами садов, пастбищ и полей. Сюда прибывали товары из Бакка, Бернса и дальних стран и доставлялись аристократам, у которых хватало на них денег. В лучшие дни в Тредфорд приходили также янтарь, богатые меха, резная слоновая кость из Горного Королевства и редкая кора для курения из Дождливых Дебрей. Сюда привозили лен, чтобы делать из него тонкое полотно Фарроу, и коноплю, из которой вили веревки и ткали парусину.

Мне предложили поработать несколько часов, разгружая мешки с зерном с небольшой баржи в телегу. Я взялся за это больше для того, чтобы побеседовать, чем ради нескольких медяков. Я почти ничего не узнал. Никто не говорил о красных кораблях или о войне, шедшей у побережья, разве что мимоходом, жалуясь на низкое качество береговых товаров и высокие цены. Люди предпочитали не распространять слухи о короле Регале, и из того немногого, что мне удалось узнать о нем, я понял, как они гордятся его способностью привлекать женщин и много пить. Я был ошеломлен, услышав, что о нем говорят как о Маунтвелльском короле – это имя королевской семьи его матери. Потом я решил, что меня как раз очень устраивает, что Регал больше не называет себя Видящим. Еще чуть меньше общего между нами.

Однако было много разговоров о Королевском Круге, и от того, что я услышал, мне стало нехорошо.

Для защиты чести человека в Шести Герцогствах издавна использовалась дуэль. В Баккипе были огромные Камни Свидетели. Говорили, что, когда два человека встречаются там, чтобы разрешить свой спор при помощи кулаков, Эль и Эда видят это и следят за исполнением правосудия. И камни, и обычай очень древние. Под королевским правосудием в Баккипе чаще всего подразумевалась тихая работа, которую делали для короля Шрюда мы с Чейдом. Некоторые приходили, чтобы публично обратиться к самому королю Шрюду и подчиниться тому, что он найдет справедливым. Но бывали случаи, когда королю становилось известно о других беззакониях, и тогда он посылал Чейда или меня, чтобы тихо исполнить его волю в отношении преступника. Именем королевского правосудия я нес смерть милостиво быструю или беспощадно медленную. Мне следовало бы привыкнуть к смерти.

Но Королевский Круг Регала был придуман больше для развлечения, чем для правосудия. Идея была проста. Тех, кого король считал заслуживающими наказания или смерти, присылали в его Круг. Они могли сразиться с животными, умирающими от голода и доведенными до бешенства, или с бойцом, королевским чемпионом. Те из них, кому удавалось устроить хорошее представление, могли заслужить королевское помилование или даже стать королевским чемпионом. У «перекованных» таких шансов не было. Их бросали на съедение животным или морили голодом и науськивали на преступников. Подобные судилища стали настолько популярными, что толпы зрителей перестали помещаться на рыночной площади в Тредфорде, где вершилось «правосудие». Теперь Регал сооружал специальный круг. Для удобства он будет приближен к королевскому дворцу. Будут построены подземные клетки и высокие стены для того, чтобы животные и пленники не могли вырваться, и трибуны для зрителей. Постройка Королевского Круга дала Тредфорду новые рабочие места и стала двигателем торговли. Все считали, что это очень кстати, учитывая прекращение торговли с Горным Королевством. Я не встречал никого, кому бы это не нравилось.

Когда телега была нагружена, я получил свою плату и вместе со всеми грузчиками отправился в ближайшую таверну. Там вдобавок к элю и пиву можно было купить горсть трав и поставить на стол курильницу. Воздух в таверне был густым от дыма, и глаза мои скоро стали слипаться, а в горле защипало. Никто другой не обращал на дым никакого внимания. По-видимому, дым не действовал ни на кого, кроме меня. В Баккипе никогда не курили наркотических трав, и я с трудом выносил их запах. На заработанные деньги я купил порцию медового пудинга и кружку очень горького эля, который, как мне показалось, был сильно разбавлен речной водой.

Я спросил нескольких человек, правда ли, что в конюшнях короля набирают подручных, и если так, где можно попытаться устроиться на эту работу. То, что такой, как я, может хотеть работать на короля, развлекло их, но я выслушал их грубые шутки с вежливой улыбкой. Наконец один весельчак посоветовал мне пойти и попросить самого короля, показав мне, в каком направлении находится королевский дворец. Я поблагодарил его, допил остатки пива и вышел.

Думаю, я ожидал увидеть огромное каменное строение, окруженное мощными укреплениями. Чего-то подобного я и искал, следуя в указанном направлении, вверх от реки. Но в результате я подошел к низкому холму, с которого открывался хороший вид на реку, и прекрасные каменные строения на нем в полной мере использовали это преимущество. Я стоял на оживленной дороге внизу, только что не разинув рот от удивления. В замке не было ничего от воинственной неприступности Баккипа. Наоборот, покрытые белым гравием дорожки, сад и деревья окружали одновременно величественный и приветливый дом. Дворец Тредфорда и окружающие его здания никогда не использовались в качестве военной крепости. Он был построен как элегантная и дорогая королевская резиденция. Камень был украшен резьбой, входы сделаны в виде изящных арок. Башни тут были, но без бойниц. Они, очевидно, воздвигались для того, чтобы любоваться окрестностями, а не для наблюдения за подходами к дворцу.

Низкие толстые каменные стены между оживленной общей дорогой и особняком были покрыты мхом и увиты плющом. В обрамленных цветущими лианами нишах стояли статуи. Одна широкая проезжая дорога вела прямиком к огромному дому. Другие, более узкие дорожки манили подойти поближе к прудам с лилиями, искусно подрезанным деревьям и тенистым рощам. Для каких-то мечтателей садовники высадили здесь дубы и ивы – по меньшей мере лет сто назад. Теперь они тихо перешептывались под легким речным ветерком. Королевские владения занимали больше места, чем хорошая ферма. Я пытался вообразить правителя, у которого были время и средства, чтобы создать такую красоту.

Вот что можно иметь, если тебе не нужны военные корабли и боеспособные армии. Видела ли Пейшенс что-нибудь подобное в доме своих родителей? Это ли пытался повторить шут в изящных вазах с цветами и мисках с серебряными рыбками в своей комнате? Я чувствовал себя неряшливым и неуклюжим – не из-за одежды. Внезапно я подумал, что именно так должен жить король. Среди искусства, музыки и изящества, поднимая до этого уровня жизнь своего народа. Я отметил собственное невежество и, хуже того, уродство человека, обученного только убийствам. Кроме того, я ощутил внезапную ярость. Разве Регал и его мать не приложили к этому руку, стараясь, чтобы бастард помнил свое место? Я был безобразным функциональным орудием, так же как скалистый аскетический Баккип был крепостью, а не дворцом.

Но сколько красоты сохранилось бы здесь, если бы Баккип не стоял, как сторожевая собака, в устье Оленьей реки?

Мне в лицо как будто плеснули холодной водой. Это была правда. Баккип был построен именно затем, чтобы контролировать речную торговлю. Если бы когда-нибудь он сдался пиратам, наши широкие реки стали бы отличной дорогой для их легких судов. Они бы вонзились как кинжал в мягкое брюхо Шести Герцогств. Эта ленивая знать и нахальные фермерские парни проснулись бы ночью от криков и дыма, и у них не было бы замка, куда можно бежать, и никаких стражников, которые бы встали, чтобы сражаться за них. Тогда они поняли бы, что вынесли другие во имя их безопасности, и могли бы восстать против короля, который оставил свои крепости, чтобы бежать внутрь страны и предаться наслаждениям.

Но я хотел, чтобы этот король умер раньше. Я начал медленно обходить дворец Тредфорда. Самый легкий способ попасть внутрь должен был быть к тому же и самым незаметным. Кроме того, следовало обдумать пути к отступлению. До прихода ночи я должен выяснить все, что смогу, о дворце Тредфорда.