332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Роберт Энсон Хайнлайн » Имею скафандр - готов путешествовать » Текст книги (страница 7)
Имею скафандр - готов путешествовать
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:40

Текст книги "Имею скафандр - готов путешествовать"


Автор книги: Роберт Энсон Хайнлайн






сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Я знаю, – ответила она хмуро. Начав спуск, мы потеряли станцию из вида – не только из-за запутанных поворотов, но и из-за того, что она ушла за горизонт. Я продолжал вызывать ее, потом потерял всякую надежду и выключил радио, чтобы спасти дыхание и аккумуляторы. Мы прошли уже вниз половину внешнего склона, как вдруг Крошка замедлила шаг, остановилась, села и замерла.

Я бросился к ней.

– Что с тобой?

– Кип, – еле проговорила она, – приведи, пожалуйста, кого-нибудь. А я подожду здесь. Я прошу тебя. Ты ведь знаешь теперь дорогу, а, Кип?

– Крошка! – сказал я резко. – Вставай, живо! Ты должна идти!

Я н-не м-м-огу! – Она начала плакать. – Я так хочу пить… и мои ноги… Она потеряла сознание.

– Крошка! – я тряс ее за плечо. – Ты не можешь, не смеешь сдаваться сейчас! Мэмми, да скажите же вы ей!

Ля, си, до, ре, ми, ре, до, соль.

Веки Крошки задрожали.

– Продолжайте, продолжайте, Мэмми! – я перевернул Крошку на спину и занялся делом. Удушье охватывает человека быстрее быстрого. Мне не требовалось смотреть на индикатор цвета крови, чтобы знать, что он показывает «Опасность», все было ясно по манометру ее баллонов. Баллоны с кислородом были пусты, резервуар со смесью кислорода и гелия почти пуст. Я закрыл ее выхлопные клапаны и впустил ей в скафандр все, что оставалось в резервуаре со смесью. Когда скафандр стал раздуваться, я перекрыл поток воздуха и чуть-чуть приоткрыл один из выхлопных клапанов. И только после этого я закрыл стопорные клапаны и снял пустой баллон. И здесь на моем пути стала нелепая до идиотизма преграда.

Крошка слишком хорошо навьючила меня; я не мог дотянуться до узла. Я нащупал его левой рукой, но не мог достать его правой; мешал баллон на груди, а одной рукой я распутать его не мог. Я заставил себя прекратить панику. «Нож! Ну, разумеется, мой нож!», старый скаутский нож с петлей на ручке, чтобы привешивать к поясу; на поясе он сейчас и висел. Но зажимы на поясе «Оскара» слишком велики для него, пришлось их сжимать. Я крутил его и крутил, пока петля не сломалась. А потом я никак не мог открыть маленькое лезвие. На перчатках скафандра ногтей ведь нет.

«Брось бегать по замкнутому кругу, Кип, – сказал я себе. – Ничего трудного здесь нет. Все, что ты должен сделать, – это открыть нож, и ты должен, потому что иначе Крошка задохнется».

Я оглянулся, ища подходящий обломок камня или что-нибудь, что сошло бы за ноготь. Потом проверил свой пояс.

Выручил меня геологический молоток. Зубец на его головке был достаточно остр, чтобы зацепить лезвие. Я перерезал веревку. Я все еще пребывал в тупике.

Мне было необходимо достать баллон за своей спиной. Когда я выбросил тот, пустой, и повесил себе на спину свежий баллон, я начал брать воздух из него и сэкономил почти половину заряда во втором баллоне. Я хотел сохранить его на крайний случай и разделить с Крошкой. И вот время пришло – у нее кончился воздух; у меня в одном баллоне тоже, но я все еще располагал половинным зарядом в другом, да еще одной восьмой заряда (или меньше) в баллоне с чистым кислородом, лучшее, на что я мог надеяться, уравнивая давление. Я хотел дать ей одну четвертую заряда кислородно-гелиевой смеси – она дольше продержится и будет иметь больший охлаждающий эффект.

«Типичный авантюризм странствующего рыцаря», – подумал я; и даже двух секунд не потратил на то, чтобы от этого замысла отказаться. Я же никак не мот снять баллон со спины.

Вероятно, это удалось бы мне, не переделай я лямки под свои нестандартные баллоны. Инструкция гласит: «Протяните руку за плечо, закройте стопорные клапаны баллона и шлема, отсоедините зажим». На моем мешке не было зажимов, я заменил их петлями. Но я и сейчас не думаю, что человек, одетый в термоскафандр, сумеет сунуть руку на плечо и толково ею действовать. Сдается мне, что инструкцию писал кабинетный работник. Возможно, ему доводилось видеть, как кто-то делал это в благоприятных условиях. Может, он и сам это делал, но тогда он должен быть каким-то чудом-юдом, у которого плечи вывернуты. И я готов прозакладывать полный баллон кислорода, что монтажники на космической станции № 2 помогали друг другу управляться с баллонами точно так же, как мы с Крошкой, либо заходили в шлюз и снимали скафандр.

Если только доживу, я все это изменю. Все, что нужно делать человеку в скафандре, должно быть предусмотрено так, чтобы ему не приходилось лезть за спину, – все клапаны, зажимы и прочее должны располагаться спереди. Мы же устроены не так, как Червелицый с его тремя глазами и руками, гнущимися как угодно. Мы можем работать, только глядя перед собой, а в космическом скафандре это справедливо втройне. И обязательно нужно, просто необходимо оконце под подбородком, чтобы видеть, что делаешь! Многие вещи прекрасно выглядят на бумаге, но не на практике!

Однако я вовсе не тратил времени на бесполезные стенания. У меня под руками была одна восьмая заряда кислорода, и я схватился за этот баллон.

Моя несчастная, неоднократно использованная лента представляла собой жалкое зрелище. С бинтом я и возиться не стал, дай бог, чтобы лента держала. Обращался я и с ней так осторожно, как будто она была из золота, постарался замотать ее потуже и оставил конец, чтобы перекрыть полностью выходной клапан, если скафандр Крошки начнет сдавать. Когда я кончил работать, пальцы у меня тряслись.

Крошка уже не могла помочь мне закрыть клапан. Я просто сжал стык одной рукой, другой рукой открыл ее пустой баллон, быстро повернулся и открыл баллон с кислородом, потом перехватил руку, зажал клапан баллона Крошки и стал следить за датчиками.

Две стрелки пошли навстречу друг другу. Когда они замедлили движение, я начал закрывать ее баллон, и в это время мой схваченный лентой стык сорвался. Клапан я успел закрыть так быстро, что много газа из ее баллона не ушло. Но ушло все, что было в подающем баллоне. Я не стал тратить время на переживания, отодрал кусок ленты, проверил чистоту соединительного штыря, подсоединил слегка заряженный баллон обратно к скафандру Крошки и открыл стопорные клапаны.

– Крошка! Крошка! Ты слышишь меня! Очнись! Очнись! Мэмми, заставьте же ее очнуться!

Мэмми запела:

Ля, си, до, ре, ми, ре, до, соль.

– Крошка!

– Да, Кип?

– Очнись! Вставай! Миленькая моя, душечка, пожалуйста, вставай!

– Помоги мне снять шлем… я не могу дышать.

– Нет, можешь. Нажми подбородком клапан, ты сразу почувствуешь! Свежий воздух!

Она вяло пыталась нажать клапан. Перекрывая его помощью внешнего, я пустил ей в шлем быструю сильную струю воздуха.

– О-о-о-ох!

– Вот видишь? У тебя есть воздух, много воздуха! Теперь вставай.

– Ради бога, дай ты мне спокойно полежать.

– Черта с два! Ты противная, мерзкая, избалованная маленькая дрянь, если ты сейчас не встанешь, никто никогда не будет тебя любить! И Мэмми тебя любить не будет, да скажите же ей, Мэмми!

– Вставай, доченька!

Крошка пыталась встать изо всех сил. Я помог ей – главное, что она пыталась! Дрожа, она приникла ко мне, и я удержал ее от падения.

– Мэмми, – позвала она слабым голоском, – Я встала. Вы… вы все еще меня любите?

– Да, милая.

– Я… меня… кружится… голова… я… наверное… не смогу… идти.

– Тебе не надо идти, маленькая, – сказал я ласково и взял ее на руки. – Больше не надо.

Она совсем ничего не весила. Тропа исчезла, когда кончились холмы, но следы краулера ясно отпечатались в пыли и вели на запад. Я сократил поступление воздуха так, что стрелка индикатора цвета крови повисла на самом краю отметки «Опасность». Я держал ее там, нажимая подбородком на клапан лишь тогда, когда она начинала наползать на эту отметку. Я решил, что конструктор должен был оставить какой-то запас прочности, как бывает со счетчиками бензина в автомобилях. Крошке я велел не спускать глаз с ее индикатора и держать его в таком же положении. Она обещала слушаться, но я все время напоминал ей об этом, прижимаясь к ее шлему, чтобы мы могли разговаривать.

Я считал шаги и через каждые полмили просил Крошку вызывать станцию. Она была за горизонтом, но, может быть, их антенна достаточно высока, чтобы засечь нас. Мэмми тоже говорила с Крошкой, говорила все, что угодно, лишь бы не дать ей потерять сознание. Ее воркованье помогло экономить силы и мне.

Несколько позже я заметил, что стрелка моего индикатора снова зашла на красное. Я нажал на клапан и подождал. Безрезультатно. Я снова нажал на него, и стрелка медленно поползла в сторону белой отметки.

– Как у тебя с воздухом, Крошка?

– Все нормально, Кип, все нормально.

«Оскар» орал на меня. Я моргнул и заметил, что моя тень исчезла. Раньше она простиралась вперед и под углом ложилась на следы. Следы все еще были на месте, но тени я больше не видел. Это разозлило меня, так что я обернулся и поискал ее взглядом. Она очутилась позади меня. В прятки вздумала играть, тварь проклятая!

– Так-то лучше, – сказал «Оскар».

– Жарко здесь, «Оскар».

– Думаешь, там прохладнее? Следи за тенью, приятель, и не спускай глаз со следов.

– Ладно, ладно, только отстань!

Я твердо решил, что больше не позволю тени исчезнуть. Я ей покажу, как со мной в прятки играть!

– Воздуха здесь чертовски мало, «Оскар».

– Дыши медленнее, дружище. Справимся.

– Никак, над нами корабль пролетел?

– Мне почем знать? Окуляры ведь у тебя.

– Не выпендривайся, не до шуток мне сейчас.

Я сидел на земле, держа на коленях Крошку, «Оскар» крыл меня почем зря, а Мэмми уговаривала тоже:

– Вставай, вставай, ты, обезьяна чертова! Вставай и борись!

– Встань, Кип, голубчик! Ведь осталось совсем немного.

– Дайте отдышаться.

– Ну, черт с тобой. Вызывай станцию.

– Крошка, вызови станцию, – сказал я.

Она не отвечала. Это так напугало меня, что я пришел в чувство.

– Станция Томба, станция Томба, отвечайте! – Я встал на колени, затем поднялся на ноги. – Станция Томба, вы слышите меня?

– Слышу вас, – ответил чей-то голос.

– Помогите! Умирает маленькая девочка! Помогите!

Неожиданно станция выросла прямо перед моими глазами: огромные сверкающие купола, высокие башни, радиотелескопы. Шатаясь, я побрел к ней.

Раскрылся гигантский люк, и из него навстречу мне выполз краулер. Голос в моих наушниках сказал:

– Мы идем. Стойте на месте. Передачу кончаю. Краулер остановился подле меня. Из него вылез человек и склонился своим шлемом к моему.

– Помогите мне затащить ее вовнутрь, – выдавил я, и услышал в ответ:

– Задал ты мне хлопот, кореш. А я терпеть не могу людей, которые задают мне хлопоты.

За его спиной стоял еще один, потолще. Человек поменьше поднял какой-то прибор, похожий на фотоаппарат, и навел его на меня.

Больше я ничего не помнил.

ГЛАВА 7

Не знаю даже, доставили ли они нас обратно краулером, или Червелицый прислал корабль. Я проснулся от того, что меня били по щекам, и понял, что лежу в каком-то помещении. Бил меня Тощий – тот самый человек, которого Толстяк звал Тимом. Я попытался дать ему сдачи, но не смог и с места сдвинуться – на мне было что-то вроде смирительной рубашки, которая спеленала меня, как мумию. Я заорал.

Тощий сгреб меня за волосы и запрокинул мне голову, пытаясь впихнуть в рот большую капсулу. Я же пробовал укусить его. Он ударил меня еще сильнее, чем раньше, и снова поднес капсулу к моим губам. Выражение его лица не изменилось, оно оставалось таким же гадким, как и всегда.

– Глотай, парень, глотай, – услышал я и отвел взгляд. С другой стороны стоял Толстяк.

– Лучше проглоти, – посоветовал он, – тебе предстоят пять паршивых дней.

Я проглотил капсулу. Не потому, что оценил совет, а потому, что одна рука зажала мне нос, а другая впихнула капсулу в рот, когда я глотнул воздуха. Чтобы запить капсулу, толстяк предложил чашку воды, от которой я не отказался – вода пришлась в самый раз.

Тощий всадил мне в плечо шприц такого размера, которым можно было бы усыпить лошадь. Я объяснил ему, что я о нем думаю, употребляя при этом выражения, обычно не входящие в мой лексикон. Тощий, должно быть, на секунду оглох, а Толстяк только хмыкнул. Я перевел взгляд на него.

– И ты тоже, – добавил я тихо. Толстяк укоризненно щелкнул языком.

– Сказал бы спасибо, что жизнь тебе спасли, – заявил он. – Хотя, конечно, и не по своему желанию. Кому нужна такая жалкая парочка! Но Он велел.

– Заткнись, – сказал Тощий. – Привяжи ему голову.

– Да черт с ним, пусть ломает шею. Давай лучше о себе позаботимся. Он ждать не станет. – Но тем не менее Толстяк повиновался.

Тощий поглядел на часы: – Четыре минуты.

Толстяк торопливо затянул ремень вокруг моего лба, затем они оба быстро проглотили по капсуле и сделали друг другу уколы. Я тщательно, как мог, следил за ними.

Я снова на борту корабля. То же свечение потолка, те же стены. Они поместили меня в свою каюту – по стенам располагались их койки, а меня привязали к мягкому диванчику посередине.

Они торопливо забрались на койки и начали влезать в коконообразные оболочки, похожие на спальные мешки.

– Эй вы! Что вы сделали с Крошкой?

– Слыхал, Тим? Хороший вопрос, – фыркнул Толстяк.

– Заткнись.

– Ах ты… – Я уже собрался подробно высказать все, что я думаю о Толстяке, но голова моя пошла кругом, а язык прилип к небу. Я и слова не мог больше вымолвить. Внезапно навалилась страшная тяжесть, и диванчик подо мной превратился в кусок скалы.

Очень долго я был в каком-то тумане – не спал и не бодрствовал. Сначала я вообще ничего не чувствовал, кроме ужасной тяжести, а потом стало невыносимо больно и хотелось закричать.

Постепенно боль ушла, и я вообще ничего не чувствовал, даже собственного тела; потом начались кошмары: будто я превратился в персонаж дешевого комикса из тех, против которых принимают резолюции протеста на всех собраниях ассоциации родителей и учителей, а неуспевающие ребята опережают меня на каждом шагу, как я ни стараюсь.

В моменты просветления я начинал понимать, что корабль несется куда-то с огромной скоростью и невероятными ускорениями. Я торжественно приходил к заключению, что полпути уже позади, и пытался вычислить, сколько будет вечность помножить на два. В ответе все время получалось восемьдесят пять центов плюс торговый налог; на кассовом счетчике появлялись слова «не продается», и все начиналось заново.

Толстяк развязал ремень на моей голове. Ремень так впился в лоб, что отодрался с куском кожи.

– Вставай веселей, приятель. Не трать времени.

Сил у меня хватило лишь на стон. Тощий продолжал снимать с меня ремни. Ноги мои обмякли, и их пронзила боль.

– Вставай, говорят тебе!

Я попытался встать, но ничего не вышло. Тощий вцепился мне в ногу и принялся ее массировать. Я завопил.

– А ну, дай-ка мне, – сказал Толстяк. – Я ведь был когда-то тренером.

Толстяк действительно кое-что умел. Я вскрикнул, когда его крепкие пальцы впились мне в ляжки, и он остановился.

– Что, слишком сильно?

Я даже ответить не смог. Он продолжал массаж и сказал почти дружеским тоном:

– Да, пять дней при восьми «g» – не увеселительная прогулка. Но ничего, переживешь. Тим, давай шприц.

Тощий всадил мне шприц в левое бедро. Укола я почти не почувствовал. Толстяк рывком заставил меня сесть и сунул в руки чашку. Мне казалось, что там вода, я сделал глоток, задохнулся и все расплескал. Толстяк налил мне еще.

– Пей.

Я выпил.

– А теперь вставай. Каникулы кончились.

Пол подо мной заходил ходуном, и мне пришлось вцепиться в Толстяка, чтобы удержаться на ногах.

– Где мы? – спросил я хрипло.

Толстяк усмехнулся, как будто готовился угостить меня первосортной шуткой.

– На Плутоне, естественно. Чудесные места! Летний курорт, правда, далековато.

– Заткнись. Заставь его идти.

– Шевелись, парень. Не заставляй Его ждать.

Плутон! Невозможно! Никто ведь не забирался еще так далеко! Да что там Плутон, никто еще и на спутники Юпитера летать не пытался. А Плутон намного дальше их. Нет, голова у меня совсем не работала. Только что пережитые события задали мне такую встряску, что я уже не мог верить даже очевидному. Но Плутон!!!

Времени на изумление мне не дали, пришлось быстро облачаться в скафандр. Я так был рад снова увидеть «Оскара», что забыл обо всем остальном.

– Одевайся, живо, – рявкнул Толстяк.

– Хорошо, хорошо, – ответил я почти радостно и осекся. – Слушай, но ведь у меня весь воздух вышел.

– Протри глаза, – последовал ответ.

Я присмотрелся и увидел в заплечном мешке заряженные баллоны. Смесь гелия с кислородом.

– Хотя, надо сказать, – продолжал Толстяк, – это Он приказал, а я бы тебе дал понюхать кое-что другое. Ты ведь у нас увел два баллона, молоток, моток веревки, который на Земле обошелся в четыре девяносто пять. Когда-нибудь, – заявил он без всякого оживления, – я тебе за это шкуру спущу.

– Заткнись, – сказал Тощий. – Пошли.

Я влез в «Оскара», включил индикатор цвета крови и застегнул перчатки. Потом натянул шлем и сразу почувствовал себя намного лучше лишь оттого, что был в скафандре.

– Порядок?

– Порядок, – согласился «Оскар».

– Далеко мы забрались от дома.

– Зато у нас есть воздух! Выше голову, дружише!

Все функционировало нормально. Нож с пояса, разумеется, исчез, исчезли и молоток с веревкой. Но это мелочи, главное, что не была нарушена герметичность.

Тощий шел впереди меня, Толстяк – сзади. В коридоре мы миновали Червелицего, и хотя меня и передернуло, но на мне был «Оскар» и мне казалось, что Червелицему меня не достать. Еще кто-то присоединился к нам во входном шлюзе, и я не сразу понял, что это Червелицый, одетый в скафандр. Он походил в нем на засохшее дерево с голым ветвями и тяжелыми корнями, однако его скафандр имел превосходный шлем из гладкого стекловидного материала. Шлем напоминал зеркальное стекло, за ним ничего не было видно. В этом наряде Червелицый выглядел скорее смешно, чем страшно. Но я все равно старался держаться от него подальше. Давление падало, и я старательно расходовал воздух, чтобы скафандр не раздулся. Это напомнило мне о том, что интересовало меня больше всего, где Крошка и Мэмми? Я включил радио и сказал:

– Проверка связи. Альфа, браво, кока…

– Заткнись. Когда будешь нужен, тебя позовут.

Открылась наружная дверь, и перед моими глазами предстал Плутон.

Я даже не знал, чего ожидать. Плутон так далеко от нас, что и с Лунной обсерватории еще не удавалось сделать хороших его снимков. Вспомнив статьи в «Сайентифик Америкен» и рисунки, выполненные «под фотографии», я предположил, что попал на Плутон в начале здешнего лета, если «летом» можно считать время года, достаточно теплое, чтобы начал оттаивать замерзший воздух. Я это припомнил потому, что те статьи утверждали, что по мере приближения Плутона к Солнцу у него появляются признаки атмосферы. Но Плутоном я никогда по-настоящему не интересовался, слишком мало о нем известно, и слишком много сочиняется домыслов по его поводу, находится он очень далеко, а планета, прямо скажем, не дачная. Луна по сравнению с ней просто курорт.

Солнце стояло прямо передо мной, и я не узнал его сначала, оно казалось размером не больше, чем Венера или Юпитер с Земли, хотя и намного ярче. Толстяк толкнул меня под ребра:

– Очнись и топай.

Люк соединялся мостиком с навесной дорогой, проложенной на металлических опорах, напоминающих паучьи лапы размером от двух футов до двенадцати, в зависимости от рельефа местности. Дорога вела к подножию гор футах в двухстах от нас. Земля была покрыта снегом, ослепительно-белым, даже под этим дальним Солнцем.

В месте, где дорога поддерживалась самыми высокими опорами, был виден переброшенный через ручей виадук.

Что здесь за вода? Метан? А снег? Твердый аммиак? Под рукой не было таблиц, по которым можно определить, какие вещества принимают какую форму: твердую, жидкую или газообразную – при этом чудовищном холоде «летом» на Плутоне. Я знал только, что зимой здесь так холодно, что не остается ни газов, ни жидкостей – один лишь вакуум, как на Луне.

Пожалуй, хорошо, что мы спешили. С левой стороны дул сильный ветер и замерзал левый бок, несмотря на все усилия отопительной системы «Оскара», а идти становилось опасно для жизни, в любой момент могло унести неизвестно куда. Я решил, что наш вынужденный марш-бросок по Луне был ненамного безопаснее, чем падение в этот «снег». Интересно, разобьется ли человек о него сразу или сможет еще бороться после того, как скафандр замерзнет и разлетится в клочья?

Помимо ветра и отсутствия ограждения, опасность представляли собой еще и снующие взад-вперед червелицые в скафандрах. Бегали они в два раза быстрее нас, а дорогу уступали так же охотно, как собака уступает кость. Даже Тощий выделывал кренделя ногами, а я три раза чуть не свалился.

Дорога перешла в туннель, футов через десять ее перекрывала панель, которая при нашем приближении отъехала в сторону. Футами двадцатью ниже мы увидели еще одну, она тоже отошла в сторону, а потом закрылась. Таких дверей на пути нам встретилось около двух десятков, они были устроены по принципу быстро закрывающихся клапанов, и давление после жаждой из них несколько возрастало. Что их приводило в действие, я не видел, хотя туннель освещался мерцающим светом. Наконец мы прошли через воздушный шлюз, двери которого оставались открытыми благодаря действию давления, и очутились в огромном помещении, где нас ждал Червелицый. Тот самый, решил я, потому что он заговорил по-английски:

– За мной! – услышал я сквозь шлем. Но определить точно, тот это был червелицый или не тот, я не мог, потому что их вокруг стояло много. А мне легче было бы отличить одного кабана-бородавочника от другого, чем их друг от друга.

Червелицый спешил. Скафандра на нем не было, и я испытал облегчение, когда он отвернулся, так я не видел его жуткого рта. Но облегчение было весьма относительным, поскольку теперь я созерцал его третий глаз.

Поспевать за ним оказалось нелегко. Он провел нас по коридору, затем сквозь еще одни массивные двойные открытые двери и, наконец, внезапно остановился перед отверстием в полу, смахивающим на канализационный люк.

– Раздеть! – приказал он.

Толстяк и Тощий скинули шлемы, так что я понял, что этим воздухом можно дышать, но я совсем не хотел вылезать из «Оскара», коль скоро рядом находился Червелицый. Толстяк отстегнул мой шлем.

– Скидывай эту шкуру, малый, да поживей! Тощий расстегнул мой пояс, и они быстро содрали с меня скафандр, невзирая на сопротивление. Червелицый ждал. Как только меня вытащили из «Оскара», он показал мне отверстие:

– Вниз!

Меня передернуло, дыра казалась глубокой, как колодец, но еще менее привлекательной.

– Вниз! – повторил он. – Быстро!

– Выполняй, голуба, – посоветовал Толстяк. – Прыгай, а то столкнем. Лучше лезь сам, пока Он не рассердился.

Я, рванулся в сторону. Но в ту же секунду Червелицый схватил меня и потянул обратно. Я подался назад, и очень вовремя, чтобы успеть превратить падение в неуклюжий прыжок.

До дна оказалось далеко, но падать было не так больно, как на Земле, хотя лодыжку я подвернул. Значения это не имело, я никуда не собирался, поскольку дырка в потолке была единственным выходом отсюда.

Я очутился в камере площадью около двадцати квадратных футов, вырубленной в твердой скале, хотя определить точно было трудно – стены и потолок затягивал тот же материал, что и в каюте корабля. Полпотолка закрывала осветительная панель: Вполне можно было читать, если бы были книги. Единственная деталь, разнообразящая обстановку, – струйка воды, вытекающая из отверстия в стене в углубление размером с ванну и сливающаяся неизвестно куда.

В камере было тепло, что мне понравилось, поскольку здесь не нашлось ничего, напоминающего кровать или постель, а вывод, что придется провести здесь довольно много времени, напрашивался сам собой, меня, естественно, интересовали проблемы пищи и сна.

Всеми этими похождениями я был сыт по горло. Заниматься бы мне своими собственными делами в Сентервилле, а тут принесло этого Червелицего. Усевшись на пол, я стал обдумывать самые мучительные способы его уничтожения.

Наконец, я бросил заниматься чепухой и снова подумал о Крошке и Мэмми. Где они? Не лежат ли их трупы между горами и станцией Томба? Мне пришла невеселая мысль о том, что бедной Крошке было бы лучше вовсе не очнуться от второго обморока. О судьбе Мэмми я мог лишь догадываться, поскольку мало что вообще о ней знал, но в смерти Крошки уже не сомневался. Что же, есть определенная закономерность в том, что я сюда попал – рано или поздно странствующему рыцарю суждено угодить в темницу. Но по всем правилам, прелестная дева должна быть заключена в башне того же замка. Прости меня, Крошка, я не рыцарь, а всего лишь подручный аптекаря – клистирная трубка. «Но чистота его сердца удесятеряет его силы!» Не смешно.

Потом мне надоело заниматься самобичеванием, и я решил узнать, который час, хотя значения это никакого не имело. Но, согласно традиции, узник обязан делать отметки на стенах и считать проведенные в темнице дни. Однако мои наручные часы не шли, и завести я их не мог. Пожалуй, восемь «g» оказались для них слишком сильной нагрузкой, хотя они преподносятся как противоударные, водонепроницаемые, антимагнитные и стойкие к антиамериканским настроениям. Немного спустя я лег и уснул.

Разбудил меня грохот. Это свалилась на пол консервная банка. При падении она не разбилась, на ней оказался ключ, и я быстренько ее вскрыл. Солонина, и очень недурная. Пустую банку я приспособил под чашку – вода могла быть отравлена, но другой все равно не было, и я отмыл ее как следует от жира.

Вода оказалась теплой, я умылся. Сомневаюсь, чтобы за последние двадцать лет кто-нибудь из моих соотечественников нуждался в ванной больше, чем я сейчас. Затем я постирал одежду. Мои рубашка, трусы и носки были сделаны из быстро сохнущей синтетики, а джинсы сохли дольше, но меня это не беспокоило. А вот знай я, что попаду на Плутон, то обязательно захватил бы с собой хоть один из двухсот кусков мыла «скайвей», сложенных на полу у нас в чулане.

Стирка надоумила меня произвести инвентаризацию наличного имущества. В карманах у меня имелись: носовой платок, шестьдесят семь центов мелочи, долларовая купюра, настолько затасканная и пропитанная потом, что даже портрет Вашингтона стал почти неразличим, автоматический карандаш с рекламной надписью «Лучшие молочные коктейли – в ресторане Джея для автомобилистов» (вранье, конечно, – лучшие коктейли в городе делал я), а также список продуктов, которые мама просила меня купить у бакалейщика и которые я не купил из-за идиотского кондиционера в аптеке. Список был не таким затасканным, как доллар, потому что лежал в нагрудном карманчике рубашки.

Я разложил все вещи в ряд и осмотрел их. Сомнительно, чтобы из них удалось сделать чудесное оружие, с помощью которого я сумею вырваться отсюда, захватить корабль, научиться им управлять и, победоносно вернувшись домой, предупредить Президента об опасности и спасти страну.

Я разложил вещи по-другому. Но даже от этого они не стали похожи на детали чудо-оружия. Просто потому, что они им не были.

Разбуженный кошмарами, я вдруг отчетливо вспомнил, где я нахожусь, и мне захотелось обратно в кошмарный сон. Я лежал, жалея самого себя, и вскоре слезы ручьем хлынули на мой дрожащий подбородок. Я никогда не ставил самоцелью «не быть плаксой», отец не раз говорил, что в слезах ничего дурного нет, просто на людях плакать не принято, хотя у некоторых народов плач считается общественно полезным делом. Однако у нас в школе было позором прослыть плаксой, так что я отучился плакать уже давно. К тому же слезы изматывают, но ничего не меняют. Так что я закрыл краны и взялся за оценку обстановки.

Планы у меня возникли следующие:

1. Выбраться из этой ямы.

2. Найти «Оскара» и влезть в него.

3. Выбраться наружу, украсть корабль и отправиться домой.

4. Придумать оружие или способ, как отбиться от червелицых или отвлечь их внимание, пока я убегу и буду искать корабль. Это как раз дело легкое. Любой супермен, обладающий даром телепортации и стандартным набором парапсихологических чудес, справится запросто. Не забыть бы только составить абсолютно надежный план операции и оплатить страховой полис.

5. Самое главное: прежде чем сказать «прости» романтическим берегам экзотического Плутона и его гостеприимным красочным туземцам, необходимо удостовериться, что ни Крошки, ни Мэмми здесь нет, а если они здесь, то забрать их с собой, ибо лучше быть мертвым героем, чем живым предателем. Смерть, конечно, дело пакостное и неприятное, но ведь и гниде придется когда-то умирать, как ни пытайся она остаться в живых, а до этого дня придется жить, постоянно объясняя, почему поступил тогда так, а не иначе. Строить из себя героя, разумеется, занятие малопривлекательное, но альтернатива этому выглядит гораздо хуже.

И совсем не в том дело, что Крошка умеет управлять кораблем, а Мэмми в состоянии меня этому научить. Доказать это невозможно, но сам для себя знаю твердо, что иначе не могу.

Примечание: итак, я научусь пилотировать корабль, но выдержу ли я полет при восьми «g»? Я не помню, каково мне пришлось. Автопилот? А есть ли на нем указатели по-английски? Брось дурить, Клиффорд!

Дополнительное примечание: сколько времени займет путь домой при одном «g»? Весь остаток века? Или всего лишь достаточный срок, чтобы умереть с голоду?

6. Трудотерапия. Я должен что-то придумать, чтобы занять себя в промежутки отдыха между раздумьями над предыдущими пунктами плана. Это необходимо, чтобы сохранять форму и держать себя в руках. О’Генри в тюрьме писал рассказы, Святой Павел создал самые сильные свои произведения во время римского заключения. Что же, в следующий раз захвачу с собой пачку бумаги и машинку. А сейчас придется удовлетвориться математическими головоломками и шахматными задачами. Годится все что угодно, лишь бы не начать себя жалеть.

Итак, за работу. Пункт первый: выбраться из этой ямы. Как? Ширина камеры футов двадцать, до потолка футов двенадцать. Стенки гладкие, как щечки младенца, и непроницаемые, как сборщик налогов. Что еще? Отверстие в потолке, струйка воды и выемка, в которую она стекает. Я подпрыгнул и достал до потолка. Отсюда вывод, что сила тяжести здесь составляет 0,5 «g». Определить раньше я никак не мог потому, что до Плутона испытал притяжение в одну шестую нормального, а потом бесконечно долго летел при восьми «g», так что мои рефлексы уже все перепутали. Но хотя потолок я и мог достать, но был не в состоянии ни лезть по нему, ни летать под ним. Можно, конечно, разодрать одежду и свить веревку. Но обо что ее зацепить? Насколько я помню, пол наверху вокруг отверстия абсолютно гладкий. Но если даже я за что-нибудь зацеплюсь, что дальше? Бегать вокруг в чем мать родила, пока не нарвусь на Червелицего и тот не загонит меня обратно в яму, на этот раз голого? Я решил отложить трюк с веревкой до тех пор, пока не разработано способа загнать Червелицего и все его племя в тупик.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю