Текст книги "Мрачный Взвод. Быль или небыль (антология)"

Автор книги: Рита Хоффман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

Скрипнула половица. Легкий ветерок коснулся виска, скользнул дальше, принеся с собой запах влажной земли. Пламя свечей задрожало. Владимир обвел взглядом пустые миски, оставленные для незримых гостей, взялся за ложку. Друзья тоже посерьезнели: Рыж склонил голову, Лён зажмурился, только побледневшие губы шевелились. Мальчишка же сидел прямо, будто кол проглотил, глядел в одну точку.

Владимир должен был думать об ушедших, должен был просить у них мудрости и покровительства, но вместо этого мысленно решал, стоит ли рассказывать осиротевшему бедняге о сестре, которую спасли и обрекли на тяжелую безрадостную жизнь.

«А как называть его? – раздумывал Владимир. – Об имени ни староста, ни баба из приюта не обмолвились. А если Рыж продолжит упрямиться? Уговаривать или…»

Зашумели колосья. Он снова стоял в поле, и простиралось оно до самого края земли. И черный дым глаза не резал. И пахло нагретой землей, а не стыдом и смертью. Плечом чувствовал: рядом кто-то стоит. Но не поворачивался, боялся спугнуть.

– Вечер хороший такой, – прошелестел до боли знакомый голос, который Владимир успел позабыть. – Каша вкусная получилась.

– Лён готовил.

– Ты кашу никогда не любил.

– Так мать всегда на молоке делала, а меня от него тошнит с самого детства.

– Точно… Забыл, представляешь? А раньше помнил.

Помолчав, Владимир нашел в себе смелость спросить:

– Ты прежде не приходил. Почему?

– Земля держала. А ты думал, что я зол на тебя?

– А то. Зол или… Или обратился нечистью снова. Не нашел покоя.

– Нашел. Но забывать стал. Ни дома не помню, ни радости. Только землю, тяжесть, что на грудь давила. Собак. Так плохо без них.

– Я должен был тебя защитить. И тебя, и матушку, – выпалил Владимир и снова почувствовал себя мальчишкой, запертым в неповоротливом теле. – Мне с тех пор никогда так страшно не было, а повидал я всякого.

– Сожалеть до самой смерти можно, да только это не изменит ничего. Сбрось этот груз, прости себя и иди дальше. Я-то тебя давно простил.

– Мирослав…

Повернулся, уставился на ронявшего слезы Лёна. В горнице стояла тишина, только тяжело дышал Рыж, сжавший кулаки так, что побелели костяшки.

Мальчишка придвинул к Владимиру блины и смотрел на него большими, еще по-детски распахнутыми глазами. К нему никто не пришел. Мать-ведьма лишила его не только нормальной жизни, но и защиты рода.

«Заберу. Даже если придется от Рыжа уехать, все равно заберу», – решил Владимир. Он больше не сомневался.

Утро наступило поздно – встреча с мертвыми забрала все силы. Владимир лежал на плаще у печи и смотрел в потолок. Уже понял, что Рыж увел мальчишку обратно в приют, пока Лён спал. Расставаться с другом не хотелось, но поделать Владимир ничего не мог – дал себе слово, а забирать обещания, данные в такие ночи, нельзя.

– О чем думаешь? – С печи свесился лохматый Лён.

– О том, что нам с тобой придется без Рыжа дальше обходиться. И без остальных тоже.

– Справимся.

– Больно ты беспечен. Охотиться впятером всяко лучше, чем вдвоем.

– Втроем, – поправил Лён. – Обучим мальчишку, он смышленый.

– Худой, даже меч не удержит.

– Стрелять из лука будет.

Лён спрыгнул с печи, потянулся, оглядел горницу. Подумал, присел на корточки и спросил:

– Как звать его будем?

– Не знаю, – проворчал Владимир. – Иван?

– Глупость какая! Ты бы сына своего Иваном назвал?

– А почему нет? Может, он свое имя скажет, когда придет время.

– А до той поры мы его «эй ты» звать будем? – Лён покачал головой. – Давай по справедливости: мы решили взять его с собой, так пусть и носит наши имена.

– Лён-младший? – Владимир не сдержался и фыркнул, усаживаясь.

– Владлён, – выпалил Лён. – Всегда рядом с ним будем, даже…

– Нет такого имени. И звучит как гриб какой-то.

– Сам ты гриб! Раз у него два старших будет, так пусть и носит наши имена! А в старости все свое добро ему передадим.

– Какое добро? Лошадей и мечи? – Владимир хмыкнул. – Или плащи драные?

– Хорошее имя, необычное, – продолжал стоять на своем Лён.

– Не ложится на язык.

– Ты медведь упрямый!

– А ты мальца на новые страдания обрекаешь таким именем!

– Так придумай получше!

Владимир поднялся, провел пятерней по волосам, задумался. Защиту свою мальчишке пообещать таким именем – мысль хорошая, но звучит оно до того плохо!..

– Владлен, – тихо выдохнул он.

Лён почесал отросшую щетину и нехотя сказал:

– Звучит и правда лучше. Но я чувствую себя обиженным.

– А ты не обижайся. – Владимир хлопнул друга по плечу. – Пойдем, нужно забрать мальчишку, пока он окончательно в людях не разочаровался. Подумал, поди, что взяли его поиграться, а утром в приют вернули. Ну и козлы мы в его глазах сейчас.

– Вернул-то его Рыж, – заметил Лён, выпрямляясь. – Так что козел только он.

– Так ему в лицо и скажешь, когда прощаться будем.

Собирались споро: набили едой сумки, лучины поделили, оставили Рыжу достаточно всего, что могло понадобиться в пути. Сердце у Владимира было, конечно, не на месте, но что поделать? Не то Лён его убедил мальца забрать, не то встреча с братом меж Явью и Навью, но уехать и оставить его в приюте он просто не мог.

Дверь тихо открылась, Владимир резко развернулся и встретился взглядом с Рыжем. Тот стоял на пороге, хмурил кустистые брови и выглядел что твой разгневанный батя.

– Куда это вы собрались?

– Дело такое, – торопливо начал Лён, – мы покумекали и решили, что дальше наши дорожки расходятся. Не хочешь еще одного желторотого птенца воспитывать? Понимаем, довольно с тебя. Но мы…

Рыж угрожающе насупился и стал наступать на Лёна. Владимир хотел было встать между ними, но Рыж вдруг прорычал:

– Такого вы обо мне мнения? Решили, что сердце у меня каменное? Или что я слишком стар, чтобы еще одного щенка на лапы поставить? Так хрен вы угадали, ясно?

В горницу робко вошел мальчишка. Довольный, румяный, с большущим калачом в руках и перепачканным чем-то сладким лицом. И одежки на нем были новые: грубая рубаха, сапожки, отделанные кожей штаны, чтоб сберечь самые важные места. Плечи покрывал сшитый по размеру плащ. Черный.

– Чтоб я сдох… – выдохнул Владимир.

А Лён ничего не сказал, сгреб Рыжа в охапку, звонко чмокнул в лысую макушку, за что тут же получил тычок под ребра.

– Еще сопли разведи, – проворчал Рыж.

– Все монеты истратил? – сдерживая улыбку, спросил Владимир.

– До последней.

– Значит, пора ехать. – Лён подхватил седельную сумку. – Владлен, поедешь со мной!

– Влад… кто? То есть себя вы в имени упомянули, а калачи ему я покупал?!

Владимир вышел из избы и потрепал мальчишку по волосам. Никогда ему не было так хорошо. Так спокойно.

Он улыбался.

День урожая

Прижавшись к неподатливым губам, он вобрал в себя искру жизни, еще теплившуюся в хладном теле, и проглотил ее.

Щекоткой по горлу, а потом – дальше, вниз, туда, к самой сути, к самому главному, чтоб слиться с ним, удвоить силу.

По-звериному принюхавшись, он уловил запах страха и двинулся к темной ложнице. Бояться ему было нечего – таким могучим он давно себя не чувствовал. Скрипели половицы, пел заунывную песню ветер, дрожал человек, спрятавшийся в углу.

Лицо его перекосило от ужаса, светлые волосы налипли на потное лицо.

Девица.

Он мог отпустить ее, мог сделать вид, что не заметил скорчившуюся фигурку, но ее сила манила, пахла медом и орехами. Не гнилью смердело от девчонки, а добротной, крепкой волшбой.

– П-пощади… – пробормотала она, выставив руки перед собой. – Пощади!

Когда он обнял ее, девица расплакалась. Хрупкое тело дрожало, а сердце билось как у птички. Все они одинаковы, когда со смертью лицом к лицу встречаются: пропадает спесь, будто ее и не было, от заносчивости ни следа не остается.

– Что же ты, сестрица, – хрипло сказал он, нежно убирая влажные пряди с красивого лица. – Неужто не узнаешь меня?

И в то мгновение, когда ее глаза расширились, когда на дне черных провалов зрачков появилось узнавание, он вонзил в белое горло нож и рывком перерезал его от уха до уха.

В награду сестрица получила поцелуй, ставший, должно быть, и первым, и последним. Расправив плечи, он оттолкнул безжизненное тело ногой и покинул ложницу, а после и избу.

Молчала деревня. Никого не осталось во дворах: ни скотины, ни псов, ни людей. Только продолжал выть ветер, заменивший умершим плакальщиц. Лежали тела и тут, и там – кто навзничь упал, кто набок завалился. Вся пролитая кровь на одних руках осталась, на тех самых, что выводили теперь старые символы на земле.

– Да будет так, – прошептал он, сдувая пыль с кончиков пальцев.

Огонь занялся на нескольких крышах сразу, ветер разметал горящую солому, пламя перекинулось на соседние избы. В считаные мгновения пожар охватил деревню, дома полыхали погребальными кострами, а он стоял, смотрел на дело рук своих, и кривая ухмылка трещиной расходилась по суровому лицу.

На обратном пути ему повстречался молодец. Он бросил повозку, сорвал шапку с головы и крикнул:

– Это что ж творится-то, а?! Утром уехал, все цело было! Ты оттуда едешь? Что видел? Живые остались?

Он смерил молодца тяжелым взглядом, медленно спешился и вкрадчиво спросил:

– Так ты из той деревни родом?

– Да! А ты…

Острый нож вспорол тонкую шею, молодец повалился на землю.

Убийца стряхнул кровь с лезвия, убрал его в ножны и сказал:

– Я тоже.

Из записей Дария

Помню тяжесть меча в руке и неистребимую веру в праведность собственного гнева. Помню высокую траву, что щекотала ладони, и застывшую в небе луну, словно приколоченную к небосводу. Я не прятал оружие, нес его с гордостью и чувствовал Его присутствие – окрыляющее, дарующее покой душе. И когда лес сомкнулся за спиной, страха я не испытал, лишь выдохнул сквозь сжатые зубы и направился туда, откуда пришли все мои беды.

Когда тьма поглотила звезды, не испугался тоже, лишь перехватил рукоять меча и начал молиться, надеясь стать Его избранником, надеясь увидеть, как к лезвию снисходит то самое пламя, что опаляло всякую нечисть. Но Он медлил. А я все еще не боялся.

Источник заразы, червоточина, стояла там, у камня, глядела прямо на меня своим невозможным пропащим взглядом, и весь свет, что давала луна, сжимался до тонкого луча и исчезал меж ее приоткрытых губ. Она пила его, и серебряные капли стекали по подбородку, падали на грудь, расцветали кровавыми маками на белоснежном полотне сарафана. Пачкали его. Оскверняли. Уродовали.

Мне бы уйти, но последний шаг уже сделан. И меч занесен. И нет ни небесного огня, ни ободряющей руки на плече. Только дыра там, где было сердце. И темнота вокруг.

Всюду черные вороны. И перья летят. И я повержен, хотя бой начат не был. Закричать бы, да нет языка. Ничего больше нет. Только перья. Перья и псы. Воют. Слизывают плоть с того, что от меня осталось.

Разорвала, изувечила, а затем бросила на камень – остывать. Истекать на землю. Кормить тварей еще горячими потрохами.

Она смотрела, а я смотрел в ответ. Ощущал, как ломаются ребра. Как голодные пасти раздирают нутро. Но тело уже не тело – мясо на костях. Только ее взгляд дух в нем удерживал, не давал уйти, заставлял чувствовать. Все чувствовать. А острее всего – собственную глупость. Ничего не сделал. Занес меч и упал.

Не стал Его избранником.

И здесь оказался хуже того, кому она отдалась.

И поделом мне.

Горе мое

Все лето охотились только по ночам – днем не могли. Солнце высушивало кожу до трещин, от движения превращавшихся в зияющие раны, обнажавшие уродливую мертвенно-бледную плоть. Когда листва на деревьях наконец пожелтела, Дарий испытал облегчение. Даже дышать будто бы легче стало, одна беда – дыхание ему все еще было не нужно.

Несколько зим он даже не пытался подражать людям, болтался по свету куском порченого мяса да глаза выкатывал, чтобы несговорчивых старост пугать, но вскоре и это наскучило. Да и Варна перестала злиться, а делал он это исключительно для того, чтобы задеть ее побольнее. Радовало его в ту пору одно: молчание все еще доводило ее до белого каления.

А молчать он умел.

С тех пор как вернулся, ни слова не проронил, только таращился прямо перед собой. Вот только не понимал до конца, кого наказывает – Варну или себя, ведь теперь, когда его в Яви ее душа держала, страдания складывались, множились, терзали обоих одинаково.

– Как думаешь, это Заречное или мы снова не там повернули?

Варна часто так делала – спрашивала что-то или делилась чем-то, но непонятно было, надеялась она на ответ или нет. Порой ему хотелось ответить. Иногда он мог помочь ей советом. Но как только Дарий размыкал уста, горло перехватывала обида.

«Да, это Заречное», – должен был сказать он. Но вместо этого с языка рвалось злое: «Из-за тебя на моем теле незаживающие раны».

«Не стоит есть эти ягоды» – и все, Варна бы не отравилась и не пролежала под деревом целую седмицу. Но попытайся он сказать это, выпалил бы: «Ненавижу тебя. Ненавижу так сильно, что убить готов».

Но сильнее прочего боялся сказать: «Каждой костью, каждым шрамом люблю тебя, пропади ты пропадом!»

Потому молчал.

Под порывами осеннего ветра Дарий чувствовал себя хорошо: солнце не пекло, кожа не трескалась, чудовищная жажда отступила. Вот только все вокруг унылым стало, серым, или это ему так виделось, ведь мертвыми глазами радости не увидеть.

– Писали, что хворь какая-то одолела местных. Мол, медленно, но верно хиреет люд, а ты поди догадайся, что именно случилось или кого они прогневить успели…

Дарий едва слышно хмыкнул – таких историй по всем безымянным землям столько, что пальцев сосчитать не хватит, ни на руках, ни на ногах. Хворают, умирают, встают, идут за родичами – и так снова и снова, снова и снова, будто не лежится покойникам в земле спокойно. Правда, как расспрашивать начинаешь, оказывается все не так просто – одна история хуже другой. Еще и люд таким, как они, не доверяет, все Светозарных требуют, а откуда им в такой глуши взяться?

«Сколько зим понадобится, чтобы про Мрачный Взвод повсюду узнали?..» – подумал Дарий, отстегивая от седла косу с коротким косовищем. Так, на всякий случай.

Услышав позвякивание цепи, прикрепленной к косовищу, Варна обернулась. Все еще бледная после скверных ягод, но уже угрюмая – взгляд острый, брови сведены, а челюсть сжата так, что желваки ходят.

Красивая, зараза.

Дарий как мог безразлично уставился на нее. Хотел мертвые глаза выкатить или шершавый язык показать, но не стал, пожалел ее. Все же чувствовал себя виноватым из-за ягод.

– Не горячись. – Варна мотнула головой. – Покойник с косой в руках – доведешь кого-нибудь до могилы.

Сказала и смутилась, но виду не подала. Дарий видел, как по ее шее ползли красные пятна стыда, как уши наливались кровью.

Покойник.

Он едва сдержался, чтобы не ухмыльнуться. Вот, значит, как? Это она видит, когда смотрит на него?

Сам-то он давно себя порченым мясом считал, но глупая надежда жила где-то меж ребер, надежда на то, что она-то не забудет, каким он был. А она вон покойником его назвала. Да так просто, будто не лежала на нем три ночи, прирастая плотью к плоти.

«Покойник», – мысленно повторил Дарий.

Не нравилось ему это слово, затхлостью во рту отдавало. «Упырь» и то лучше. Тоже мертвец, конечно, но хотя бы не разлагается.

Косу из рук он не выпустил, повел плечом и глубже натянул капюшон плаща, так, чтобы тень скрыла бледное лицо. Пугать никого не хотел, не было желания безобразничать.

«Удавиться хочется, одна беда – поздно», – мрачно размышлял он, вглядываясь в избы, теснившиеся на околице села.

Местные косились с подозрением – бросали дела, таращились, замирали у дороги, будто приколотил кто, но близко не подходили. Не то коса в руках Дария была красноречивее любых слов, не то слухи о Мрачном Взводе успели дойти до Заречного. Так или иначе, но до дома старосты они добрались быстро и без лишних разговоров. Там Варна спешилась и неторопливо направилась к крыльцу, не озаботившись тем, что лошадь следовало бы привязать. Дарий, конечно же, напоминать ей об этом не стал, однако повод своей кобылы обмотал вокруг посеревшего от времени колышка.

– Мрачный Взвод прибыл! – рявкнула Варна.

Дарий не без удовольствия отметил, что ее девчоночий голос прозвучал не так уверенно и грубо, как ей бы хотелось. Вот если бы он старосту позвал…

Мужик вышел из дома, опираясь на руку молодой бабы. Старый, трясущийся, покрытый темными пятнами, он напоминал покойника куда больше, чем сам Дарий, успевший испить крови перед отъездом из деревни, в которой они только и делали, что ловили банников да получали от них затрещины.

– Девка!.. – выдохнул старик.

– Лучше бы тебе не начинать, – сквозь зубы процедила Варна. – Не нравится – уеду, сам лови свою нечисть.

– Сколько годков-то тебе, а? Ты же младше моей внучки!..

В груди Дария зашевелился чужой обжигающий гнев. Он шагнул вперед, встал за плечом Варны, медленно стянул капюшон и уставился на старика мертвыми глазами. Ему нравилось наблюдать за тем, как меняются рожи людей, впервые столкнувшихся с ним.

Стоило отдать старику должное – он не упал на землю и даже не заорал, только побледнел и как мог закрыл своей тощей фигурой бабу, издавшую сдавленный вскрик.

– Вороны принесли весть. – Варна расправила плечи. – Будешь рассказывать, что тут творится, или просто постоим, пока твои люди помирают?

Дальше Дарий почти не слушал – каждый раз одни и те же истории. Кто-то помер, кто-то сказал, что видел какую-то странную тварь, потом еще кто-то помер, и единственный писарь в селе тут же начинает писать слезливую грамоту охотникам.

«Неужели Светозарные только этим и занимались? Всю жизнь в пути, ни дома, ни надежды на будущее…» – думал Дарий, медленно разглядывая соседние дворы.

Сам-то он думал, что будет служить новому Богу, а там и главным в приюте станет. Вот только Бог для него даже Святого Пламени пожалел в час нужды, так что планы на жизнь резко поменялись. На смерть, если говорить совсем уж прямо.

Не таким он видел посмертие. Вернее, вовсе не думал о нем. А кто думает? Он же только-только повзрослел, оперился, почувствовал силу в руках и власть над собственной жизнью. А она взяла и оборвалась. Еще и так глупо.

Дарий смотрел на затылок Варны и сам не заметил, как до скрипа стиснул зубы. Пальцы сжали косовище, цепь жалобно звякнула. Убить ее – и все закончится. Не будет ни жажды, ни злости, вскипающей в холодной груди, только… Только Зверь, прибравший к лапам ее душу. Только вечная боль для нее.

Из раздумий его вырвало жалобное ржание. Дарий обернулся и успел разглядеть в клубах пыли скачущую прочь лошадь и прижимающихся к забору бабу и девчонку.

– Зараза!..

Выскочив со двора, Варна, казалось, была готова броситься за лошадью, но вместо этого застыла на дороге и просто смотрела ей вслед. Она выглядела такой растерянной, что Дарий даже не стал многозначительно хмыкать – просто сложил руки на груди и нарочито громко вздохнул.

– Дышать тебе не надо! – рявкнула Варна, обернувшись. – А вы чего встали?

Баба пыталась заслонить собой девчонку, но та смело выступила вперед и уважительно склонила голову.

– Я погладить ее хотела, а она… Не серчай, пожалуйста.

Выглядела девчонка взрослой, да вот ростом не вышла – коротышка, с первого взгляда и не понять, что уже не ребенок.

– Знаешь, сколько монет она стоила? – ворчливо осведомилась Варна.

«Нисколько, – мог бы сказать Дарий. – Мы ее украли».

– Где у вас отдохнуть можно? – Ответа на предыдущий вопрос Варна ждать не стала.

– Старая Ромашка к себе путников пускает, – тихо сказала баба, прижав девчонку к себе. – Туда вам, пару дворов пройдете и увидите ее дом.

– Ромашка… – Варна кивнула. – У вас хворает кто?

– Да нет вроде бы. – Баба покачала головой. – У меня все здоровые.

– А соседи?

– Нескольких схоронили, что правда, то правда. Быстро сгорели, родичи даже испугаться не успели.

– Закопали? Или сожгли? – Прищурившись, Варна вглядывалась в лицо перепуганной бабы.

– В домовины сховали. Там, за околицей, поле, за полем бор, а за бором домовины стоят. – Баба поежилась. – Все там. Все, кто ушел.

– Ладно, проверим. Идите куда шли.

– Ты за лошадь прости. Мы дурного не хотели. – Баба вздохнула. – Может, вернется еще?

– Может.

Дальше говорить с ней Варна не стала – развернулась и пошла. Дарий тоже пошел, но считал, что лучше бы ей попытаться кобылу вернуть: животное глупое попалось, – поди, увидела траву и остановилась пощипать. В седельной сумке у нее и еда, и настои, но Варна словно забыла об этом – уверенно шагала ко двору названной Ромашки.

От Дария, однако, не укрылось ее раздражение. В груди что-то ворочалось, жгло, не находило покоя. Варна слишком боялась показаться глупой, неопытной, хотя каждый встречный видел, что перед ним девчонка совсем, а не матерая охотница. Так или иначе, а советы и мысли Дарию пришлось оставить при себе – не говорить же с ней, право слово.

Двор Ромашки оказался засажен… ромашками. Вот только отцвели они, превратились в посеревшую безрадостную поросль. Старушка же сидела на крылечке, подперев кулаком щеку, глядела на них так, будто насквозь видела.

– Мне бы поспать, – с ходу заявила Варна. – Пару ночей, может больше.

– Он муж тебе?

«Знала бы ты, бабушка, как глубоко мы друг в друга проросли. Ни один муж на такое не способен», – с горечью подумал Дарий.

– Мы охотимся на нечисть, – выпалила Варна, будто это могло хоть что-то объяснить.

– Спать вместе не будете тогда, – заявила Ромашка, поднимаясь со ступеней. – Не позволю, чтоб под моей крышей такое творилось. Знаю я вас, молодые, ветреные, глазом моргнуть не успею, а вы…

Варна скривилась. Дарий не без удовольствия ощутил охвативший ее стыд. Ему вдруг стало интересно: там, в приюте, она так же смущалась, когда предлагала себя Святу, или пыталась выглядеть уверенной?..

Он тряхнул головой. Опять эти глупые мысли. Теперь-то ему какое до этого дело?

– Муж к дедам отправился, дети уехали. Изба большая, столько места зря пропадает. Руки у мужа золотые были, всюду двери приладил, ни у кого из соседей такого нет. – Ромашка медленно шла по горнице, рукой придерживая поясницу. – Бабий кут – вот здесь. Тут и я сплю, и ты будешь, красавица. А мальчишка пусть в клети спит, но сразу скажу – там уже прохладно.

– Это к лучшему. Он тепло не любит, – сдержанно сказала Варна.

Дарий усмехнулся. Ага, конечно. Не «не любит», а начинает раздуваться в тепле, как и любой покойник. Раздуваться и вонять, как забытое на солнцепеке мясо.

– Спасибо, Ромашка. – Варна едва заметно склонила голову. – Теперь нам нужно найти сбежавшую лошадь. Найдем – принесу монет. Не обижу, отблагодарю за доброту.

– А я каши приготовлю. И по темноте лучше не шатайтесь, дурные вещи тут творятся, мороз по коже.

Уже собравшаяся покинуть горницу Варна остановилась, повернулась к старушке.

– Знаешь что-то?

– Слышу. – Ромашка пожала плечами. – То вскрикнет кто, то собака ночью заскулит. Не так Заречное звучало, я же здесь всю жизнь живу. Другая тишина по ночам была.

Задумчиво покусав губы, Варна кивнула и вышла из дома. Дарий пошел за ней, размышляя над словами старушки. Конечно, толкового она ничего не сказала, но точно чувствовала беду, а это редкий дар. К тому же старики порой замечали куда больше, чем молодые, – привыкли быть настороже, защищать детей. Вот и Ромашка, как ему показалось, была той еще волчицей в молодости – чуяла, если что не так. И до сей поры чует.

Лошадь они и правда нашли быстро – глупая животина повалила чей-то забор и жевала капусту. По-хорошему стоило дождаться хозяев и загладить вину, но Варна запрыгнула в седло и резко велела:

– Садись позади. До темноты успеем к домовинам наведаться.

Дарий многозначительно уставился на нее. Мог бы – сказал бы ей, что она дурочка, но язык к сухому небу прилип. Потому он послушно подошел к лошади, а когда та заржала и стала пятиться, топча грядки, улыбнулся, да так, что Варна побледнела.

– За своей сходи, – буркнула она.

И он пошел. А что делать? Только обученные животные терпели рядом с собой покойника.

Варна сидела на корточках у домовины, разглядывала вещицы, оставленные родичами покойного, морщилась от горького дыма горящих трав, которыми сама же окуривала все вокруг.

– Ничего подозрительного, – сказала она. – Ни следов, ни смрада, ни мертвой земли. Выходит, не заложные в Заречное беду принесли.

«И почему всегда покойники виноваты? – подумал Дарий. – В мире и без нас дряни всякой полно».

– Кто тогда? – Варна потерла уставшее лицо ладонями. – Хворь, смерти… Может, всему виной плохая вода? Или еще что-то. Разве только из-за нечисти люди болеть могут?..

Дарий молчал. Тоже думал.

Пусть разной нечисти в безымянных землях всегда было предостаточно, картина почти всегда одна и та же – смерти, болезни, странный шум по ночам, тени, голоса, зовущие путников в топи. Но случалось и такое, что Мрачный Взвод ничем не мог помочь – целые деревни погибали из-за хвори, летавшей по воздуху, или из-за плохой воды. А порой и вовсе жуткие болезни встречались: людей и рвало, и испражнялись они под себя, да так и умирали, высохшие и обессиленные. Чем тут поможешь? Разве что тело до костра донесешь.

– Посидишь тут ночь? – Варна медленно выпрямилась. – Может, выползет кто.

Дарий пожал плечами, шагнул к ближайшей домовине и уселся на землю. Ничего ему не нужно было – ни тепло, ни еда. Мог хоть вечность здесь просидеть, вдыхая запах хвойного леса.

Варна не уходила. Стояла, смотрела на него, затем бросила седельную сумку и устроилась рядом: привалилась спиной к домовине, прикрыла глаза, руки на груди сложила. Похоже, вспомнила, что оба погибнут, если надолго расстанутся.

Солнце быстро скрылось за бором, а затем и вовсе исчезло. Ветер носил туда-сюда опавшую листву, шелестел ею, деревья что-то нашептывали друг другу. Дарий слушал их тихую беседу, и ему начало казаться, что он вот-вот начнет ее понимать. Не начал, конечно же, – живые деревья покойникам друзьями никогда не были.

Варна спала. Он чувствовал онемение ее тела и мятущиеся образы, терзавшие разум. Ей часто снилось что-то плохое: она то вскрикивала, то вскакивала и хваталась за меч, – но никогда ничего не рассказывала. Да и зачем, если он не говорил с ней?

Но порой ему очень хотелось заговорить. Открыть рот и сказать что-то. Что угодно. Прервать затянувшееся молчание, спросить: «Ты же не видишь во мне только упыря?» Но ответа Дарий боялся сильнее, чем тишины между ними. Часто представлял, как она сморщится, отступит, и это движение скажет куда больше, чем он хотел знать. Еще помнил, как она посмотрела на него после воскрешения. Как на чудовище какое-то. На ошибку, которую она совершила не подумав.

Как же больно ему стало в тот момент! Огнем горело все – каждая жила, каждая кость, но боль в груди заглушила все прочее. Кто угодно мог смотреть на него как на чуждую этому миру тварь, но только не она. Только не Варна, разделившая с ним и плоть, и душу. Но она смотрела именно так, и в ее широко распахнутых глазах он видел свое отражение: изувеченное, бледное, неживое. Проклятое. Богомерзкое.

Дарий притянул Варну к себе и устроил ее голову на своей груди. И стало хорошо. Правильно. Будто разорванная надвое душа исцелялась, когда они были рядом.

Он осторожно убрал с ее лица выбившиеся из тугой косы волосы, плотнее закутал ее в плащ, положил подбородок на теплую макушку. Смотрел на темную громаду бора впереди, думал, скрипел зубами. И ненавидел ее, и жалел, и укусить хотел так сильно, что клыки чесались.

«Потому что моя. Потому что имею право. Потому что во всех смыслах она вросла в меня».

Но не кусал. Сидел. Слушал ночь и копошение мелких тварей в земле. Где-то ухнула сова, и все снова стало тихо.

– Ничего не нашли. Все ваши покойники в домовинах. – Варна отложила ложку и уставилась на Ромашку.

– Кто ж тогда людей в могилу сводит? – Старушка цокнула языком.

– Нам бы к семьям умерших сходить. Знаешь их?

– А то. Доешь и отведу. Давай, не хмурься, работай ложкой. Бледная, что поганый гриб, не выпущу на улицу, пока миска не опустеет.

Дарий хмыкнул и тут же понял, что зря привлек к себе внимание Ромашки. Та подбоченилась и проворчала:

– Не нравится мне, что вас обоих всю ночь не было. Кто знает, чем вы там занимались?

– Поди, не дети, – буркнула Варна. – Сами решим, что…

– Нарешала тут одна уже! Вон, с пузом ходит, а муж, муж-то еще весной к родичам уехал, чтоб дом после потопа в порядок привести!

Дарий изо всех сил старался выглядеть серьезным. Смущение Варны щекоткой разливалось в жилах, но она тоже молчала. Сколько же времени должно пройти, чтобы в ней перестали видеть бросившую старших девчонку, а в нем…

Он скривился. А в нем вечно будут видеть то покойника, то мальчишку. Потому что, пока Варна будет взрослеть и превращаться в женщину, он будет заперт в теле, которое неизбежно перерастет.

«А вот Свят изменится. Возмужает, – шептал в голове противный голос. – Наденет белый плащ и станет не просто охотником, а настоящим воином».

«Но сумеет ли он стать сильнее покойника, который не чувствует боли?» – сам себе мысленно возразил Дарий.

«А ему и не надо. Он уже получил все, о чем ты боялся даже думать, истязая себя плетью».

– Пойдем. – Варна уже стояла у порога. – Уснул, что ли?

Тряхнув головой, Дарий тяжело поднялся, и они вышли из дома. Ромашка семенила впереди, перекрикивалась с соседями, работавшими во дворах. Старушка никуда не торопилась – останавливалась у заборов, обсуждала утренний удой, даже посплетничать успевала. Варна с трудом сдерживала раздражение – то цокала языком, то нетерпеливо стучала по земле носком сапога. Ромашка на нее не обращала никакого внимания.

До нужного двора все же добрались, вот только хозяйка оказалась немногословной – на вопросы Варны отвечала коротко, все куталась в темный платок, поглядывала по сторонам. Ромашка в беседу не вмешивалась, а как только отвела их подальше от калитки, прошептала:

– Все думают, что ее померший муж заразным был. Обходят стороной вдову, хают почем зря.

– Будь он заразным, вдова сама бы захворала, – сухо ответила Варна. – Веди дальше.

И в следующем доме ничего дельного не поведали, и в том, что был после него. Дарий заметил, что Варна все сильнее хмурится, слова цедит сквозь зубы – ей никогда не нравилось ощущать собственную беспомощность. Он мог предложить отправить ворона кому поопытнее, вот только собственная обида заставляла его помалкивать.

В пятом по счету дворе беседа закончилась тем же – никто ничего не знал, дед был живчиком, а потом слег и однажды не проснулся. Варна ушла, даже не дослушав девушку, Дарий пошел было за ней, но вдруг почувствовал вцепившиеся в рукав пальцы.

– А дочка Златкина выкарабкалась. Вы у них были?

Дарий жестом показал, что не может ответить, – притворяться немым уже вошло в привычку. Девушка подошла совсем близко и прошептала:

– Не буду врать, но Изя, как мне помнится, первой заболела. Долго мучилась, а потом смотрю – бегает с ребятней, будто ничего и не было. Они вон там живут, недалеко от старосты. Вы уж поговорите с ними, вдруг что-то полезное скажут.