Текст книги "Щебечущая машина"
Автор книги: Ричард Сеймур
Жанры:
Публицистика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Казалось бы, в личности заложена простая мысль. «Я та, кто я есть», – пела Ширли Бэсси. Но почему тогда в интернете так яростно обсуждают идентичность? Потому что все не так уж и однозначно. Критик и культуролог Мэри Моран приводит три возможных употребления этого термина. В юридическом смысле личность – это то, что необходимо подтверждать паспортом, удостоверяющими документами или логином и паролем. Таким образом мы доказываем, что являемся субъектами права и можем вступить в договор. С точки зрения жизни личность – это уникальный человек, как правило, имеющий индивидуальное начало, несмотря на то что современные рынки продают нас, личностей, как потребительский товар. В социальном и политическом контексте личность – это то, как вас классифицировал мир на основе тех характеристик, которыми вы, как предполагается, должны обладать. Во всех трех смыслах личность – это в некотором роде некролог, публикация о смерти. О вас составляется краткая биография. Вот что такое пользователь: данные аккаунта, приоритеты, предпочтения, история поиска, пол, раса, класс, страна.
Парадокс интернета в том, что он якобы должен освобождать нас от идентитарных ограничений, чтобы мы могли жить вне диктата социального происхождения и принадлежности. Но вместо этого, в нем, кажется, слились все три значения личности воедино. Обсуждение вопросов безопасности в сети показывает, насколько люди боятся кражи персональных данных. Слава в интернете подразумевает одержимость своим собственным «я», когда помимо прочего человек пытается реализовать в себе приписываемые ему черты. Зачастую в рамках онлайновой политики ведется борьба за границы «культурной апроприации» и идентитарной принадлежности. Запрет борцов против социальной справедливости, #stayinyourlane (англ. «не лезь не в свое дело»), предполагает, что мы никогда не выберемся из идентитарных ограничений. Эпоха платформ стала свидетелем взрыва разговоров об индивидуальности.
И на то есть свои причины. Политика идентичности строится главным образом вокруг исторически сложившейся несправедливости в отношении групп в зависимости от того, как их идентифицируют, сюда относятся такие движения, как Black Lives Matter («Жизни черных имеют значение») и #MeToo («Я тоже»). В то же время внутренняя политика средств массовой информации и есть политика идентичности, ведь нас заставляют все больше и больше времени уделять выражению своей личности. В том смысле, как говорит о ней Лэш, самость, которой спекулирует социальная индустрия, эфемерна: она в западне непрерывной, рассеянной реакции на раздражители. Компенсация и стимул заключаются в том, что мы сами можем быть этими раздражителями. Мы аккуратно создаем свой брэнд, производим личность как предмет потребления, магнит, притягивающий внимание, образ для зависимых.
И в этом смерть. В какой-то степени Твенге и Кэмпбелл правы, призывая людей меньше думать о своей идентичности и больше – о жизни. Жизнь или самость – выбор есть. Его косвенно подразумевает идея экономики внимания. Чем маниакальнее мы контролируем самость, тем меньше мы живем. Иногда может оказаться полезным на время забывать о себе. Другим словами, нам, возможно, нужна некая политика «антиидентичности», которая поможет противостоять тем тенденциям, что заставляют нас уделять излишне много времени своей личности или весьма ограниченной, гнетущей и в конечном счете навязанной идее того, каким может быть человек. Такая политика, в рамках которой весь тот труд, что мы вкладываем в себя, считался бы попусту растраченным потенциалом. Политика, которая бы культивировала пренебрежение собой и отсоединение от сети.
10
Помнить, что ты король, значит признать, что живешь в условиях тирании. Ценить себя слишком высоко – значит страдать от диктатуры одного человека, когда часть тебя сопротивляется и жаждет свержения монарха.
С самого рождения образ в зеркале – не просто любовник, а соперник. Как только ребенок оказывается в плену зеркального отражения, он подпадает под его власть – «Его Величество бэби», как описывал первичный нарциссизм Фрейд[24]24
Фрейд З. О нарциссизме [К введению в нарциссизм]. Перевод М. В. Вульфа
[Закрыть]. В отличие от опыта образ получается слишком совершенным. Сенсомоторная система ребенка еще не развита, и он едва может говорить. И все же ребенок видит вполне гармоничный образ, подтверждаемый взглядом родителей, и начинает себя идентифицировать с ним. При этом, отождествляя себя с образом, он также отождествляет себя со смотрящим на него взглядом. Ребенок не просто смотрит, а смотрит на себя. Именно этим и объясняется тирания образа. Восхищение телесной дезинтеграцией, диссоциацией, кастрацией и убийством, которые Фрейд связывал с влечением к смерти, можно рассматривать в этом смысле как борьбу со своим образом, иконой. Влечение к смерти – это замысел цареубийства.
Жизнь в Щебечущей машине совсем не похожа на то, как мы смотримся в зеркало вместе с мамой. Зеркала, как и нуклеарная семья – это старая и практически вытесненная технология. Подчеркивая роль небольшого числа взрослых в эмоциональной вселенной ребенка, фрейдистская теория, лежащая в основе анализа нарциссизма Лэша, несет на себе отпечаток его генезиса. Тело младенца, согласно классической теории Фрейда, было либидинизировано через отождествление себя с родителями. Но структура нуклеарной семьи ослабла, и защищенный семейный очаг сегодня пронизан новыми технологиями связи.
Теперь в экране, а не в зеркале ребенок находит не только образ, но и взгляд. Как считает психоаналитик Алессандра Лемма, и любовь и ненависть к себе порождаются новой связью между телом и технологиями. Будь то влечение к смерти или к чему-то иному, оно проникает в этот виртуальный мир. Но что это значит? В той или иной степени влечения уже виртуальны. Термином «виртуальный» Фрейд описывал пространство психической жизни, фантазий, снов и желаний. Он определял влечения не как физические инстинкты, а как ментальные образы телесных импульсов, то есть они виртуализируют физические реальности. Реальный мир уже был виртуальной реальностью. Все, что добавили мы – придумав сначала письменность, потом печать, и наконец цифровое письмо – это новые слои виртуализации.
Именно поэтому Лакан определял любые влечения как потенциальные влечения к смерти. Если влечение виртуально, значит, в отличие от инстинкта, его нельзя удовлетворить. Оно вращается вечно, бессмертно, безразлично к порядочности, удовольствию или органическому выживанию. И ведет асимметричную войну против любых барьеров, включая смертоносные ограничения идентификации. Так что в каком-то смысле влечение к смерти стоит на стороне жизни. Будь у него возможность, оно бы уничтожило того идола, которого мы называем собой (англ. self), или селфи. Оно совершило бы цифровой суицид. Бесспорно, не поддающиеся никаким объяснениям публичные истерики и скандалы, которым подвержены онлайн-знаменитости, так же как голливудские звезды, которые гибнут из-за выпивки и наркотиков, могут быть неудачной попыткой борьбы против собственной иконы.
Платформы социальной индустрии куда больше беспокоит перспектива цифрового суицида, отключения от интернета, чем какое-то мнимое «диверсионное» использование их средств. В якобы счастливые дни социальных сетей, сразу после мирового финансового кризиса, идея массового виртуального суицида вполне могла стать вирусной, как всегда бывает с самоубийствами. «Манифест о суициде в Facebook» художника Шона Докрея призывал пользователей совершить онлайн-харакири. Вебсайты предлагали быстрый и элегантный выход из аккаунтов. Сайт Seppukoo.com позволял написать «последнее слово», чтобы потом автоматически разослать всем друзьям, а перед окончательным удалением аккаунта создавал мемориальную страницу на имя пользователя. Сайт Suicidemachine.org удалял всех друзей и информацию, а в качестве аватара ставил иконку с петлей и добавлял пользователя в группу «Самоубийцы в социальных сетях».
Поскольку платформам выгоден «сетевой эффект» – чем больше людей, тем лучше – массовое удаление аккаунтов повлекло бы за собой катастрофические для сетей последствия. На оба сайта обрушилась лавина писем от юристов Facebook с требованием остановить свою деятельность, и их своевременно вынудили прекратить предлагать услуги пользователям Facebook. Протоколы социальных платформ продуманы таким образом, чтобы люди не переставали ими пользоваться, в противном случае под угрозой оказывается само их существование. Опция полного удаления аккаунта в Facebook спрятана очень надежно, ее нет ни в меню, ни в настройках. Пользователю придется заполнить специальную форму на странице Справочного центра Facebook, после чего ему будет дано некоторое «время, чтобы обдумать свое решение». Между тем Facebook начнет давить на чувства, показывая фотографии друзей, которые «будут скучать», и использовать уже загруженный контент в коммерческих целях.
С достоверностью можно сказать, что существующие платформы почти достигли своего пика. Facebook, Twitter и Snapchat уже испытывают снижение числа пользователей, особенно заметный спад наблюдался в 2018 году. По иронии судьбы, зависимость от звезды стала причиной падения Snapchat. Из-за одного-единственного твита Кайли Дженнер, в котором она сообщила своим 25 миллионам подписчиков, что «больше не откроет Snapchat», стоимость компании моментально упала на 1,3 миллиарда долларов. И это всеобщая тенденция. Объявление Facebook о потере в течение года миллиона европейских пользователей стоило компании 120 миллиардов долларов, потому что из сети ушли подростки. Охваченная фейковыми постами и интернет-травлей, сеть Twitter также потеряла миллион пользователей, а акции компании резко упали в цене.
И все же как минимум 40 % всего населения земли продолжает пользоваться социальными сетями. Более шести миллиардов глаз продолжают пристально смотреть в экраны, поэтому массовая синхронизация внимания остается. Платформы могут ослабеть или мутировать, но навряд ли исчезнут. Они стали монополиями, гигантами с огромной политической и идеологической властью. Их система никогда не примет законченный вид, а всегда будет находиться в процессе работы, реагируя на последние тенденции, дабы удерживать пользователей на крючке. Чтобы производить новые технологии для создания приемов отвлечения внимания, платформы, вероятнее всего, ввиду отсутствия альтернатив, начнут работать с существующими объединениями венчурного капитала, развлекательными комплексами и новостными медиа.
Как бы то ни было, платформы работают только за счет сырья социальных тенденций. Они работают, потому что уже были созданы благоприятные культурные и политические условия для конкурентного индивидуализма и наблюдался массовый рост числа знаменитостей. И отчасти они работают потому, что обращаются к законным стремлениям: они предлагают возможности, благодаря которым тебя будут узнавать, ты сможешь творчески подойти к изменению своего облика, внесешь в жизнь разнообразие, сможешь мечтать или размышлять в свое удовольствие. Но все это только при условии, что твоя активность экономически продуктивна. До переутомления им еще далеко, они взялись за нас усерднее, чем прежде.
Платформы показали, что для них ценно наше внимание. Что случится, если мы примем предложение писателя Мэттью Кроуфорда и начнем относиться к своему вниманию, как к чему-то слишком важному, чтобы тратить его впустую? Что если мы откажемся от беспрерывного внимания к себе и постоянного обслуживания образа, чья судьба так же нестабильна, как и акции платформы? Сети показали, что наша повседневная жизнь может быть товаром при условии, что мы позволим осветить самые темные ее уголки. Что если, как предлагает психоаналитик Джош Коэн, мы посчитаем это вторжение, это уничтожение нашей молчаливой натуры, «чьи естественные элементы – темнота и тишина», «самым грубейшим нарушением, какое только может испытывать человек»? Что если нас ждут великие дела, путешествия и приключения, если нам удастся понять, для чего нужна наша невнимательность, и мы найдем нечто другое, на что можно обратить свое внимание?
Глава четвертая
Все мы тролли
Лулзы придумывают интернет-пользователи, которые стали свидетелями слишком многих крупных экономических / экологических / политических бедствий и поэтому рассматривают состояние сознательной, радостной социопатии по отношению к сегодняшней апокалиптической обстановке в мире как состояние, превосходящее беспрерывную эмоциональность.
Encyclopedia Dramatica
Жизнь несправедлива,
Убейся или смирись.
Black Box Recorder, ‘Child Psychology’
1
Тролли – это антизнаменитости. Они пропагандисты человеческих неудач. Тролли не превозносят феноменальность, они беспощадно эксплуатируют и изобличают слабые стороны: смеха ради, ради лулзов[25]25
«Лулз» – это идиома троллинга, искаженное сокращение «лол», означающее ‘laugh out loud’ (англ. «громко смеяться»).
[Закрыть]. Они напоминают, что с чьей-то точки зрения ты всегда будешь никем и боль твоя будет смешна.
В феврале 2011 года школьница Наташа Макбрайд вышла из дома, чтобы покончить с собой. Она ничем не отличалась от большинства подростков: доведенная до невыносимого отчаяния школой, друзьями и учителями, затравленная другими детьми, страдающая от неразделенной любви к мальчику и измученная чередой оскорбительных анонимных сообщений в социальной сети. Дойдя до последней черты, Макбрайд приняла решение. Найдя в интернете подходящий способ свести счеты с жизнью, как только стемнело, она выскользнула из дома, перебралась через крутую насыпь, встала на железнодорожные пути и принялась ждать. На следующий день, в День святого Валентина, ее тело нашли всего в 150 метрах от дома. Судмедэкспертиза показала, что девушка покончила с собой, бросившись под поезд. Убитый горем старший брат создал в Facebook страницу памяти о своей сестре.
Воспользовавшись возможностью, двадцатипятилетний RIP-тролль из Рединга Шон Даффи запустил троллинговую кампанию. Он забросал страницу комментариями и мемами с лицом Макбрайд и подписями: «Я уснула на рельсах, лолз», «Я успела на поезд в рай, лол», «Я покончила собой смеха ради», «Наташу никто не травил, просто она была шлюхой» и «Поезд задержался и весь в крови? Моя вина». Даффи разместил картинку из «Симпсонов», валентинку, которую Лиза Симпсон подарила Ральфу Виггаму, где из трубы паровозика вырывается надпись «Я выбираю тебя» (англ. I Choo-Choo-Choose You). На YouTube он залил ролик под названием «Паровозик Таша». Это была не первая подобная кампания Даффи. Ему как будто доставляло особое удовольствие издеваться над горюющими родителями умерших подростков. По иронии судьбы, которая бы порадовала его онлайн-единомышленников, его кампания привела к тому, что другой подросток, ошибочно обвиненный в создании этих постов, попытался свести счеты с жизнью.
В суде, пытаясь хоть как-то оправдать действия обвиняемого, адвокат Даффи заявил, что тот страдает синдромом Аспергера и не понимал последствий своих деяний. И все же его выходки показали чрезвычайную чувствительность к болевым порогам. Он, например, выбрал День матери, чтобы отправить убитой горем маме Лорен Дрю открытку с гробом и поздравлением «С Днем матери!» А на странице памяти написал: «Мамочка, помоги мне, в аду так жарко». Нельзя сказать, что он не осознавал своих действий, его, кажется, зачаровывала та боль, которую он причинял. Тролли знают, что причиняют людям страдания, и именно поэтому находят это занятие забавным.
Примечательно, что его сообщения очень напоминают кампанию, запущенную Баптистской церковью Вестборо против Мэттью Шепарда, убитого студента из Вайоминга. В октябре 1998 года Шепард избили и оставили умирать. Адвокат настаивал, что убийцы хотели лишь ограбить, но подверглись сексуальным домогательствам со стороны Шепарда, что довело их до состояния аффекта: защита строилась на так называемой «гей-панике». На фоне происходящего Баптистская церковь Вестборо пикетировала похороны Мэттью и открыла вебсайт, где заявляла, что Шепард «горит в аду». Они продолжают поддерживать онлайн-мемориал, посвященный Шепарду, где разместили гифку с головой Мэттью, окруженной языками пламени и якобы кричащей «из ада». Из того, что их смех и садистское наслаждение адским огнем были открыто связаны с моралью сексуальных репрессий, можно сделать некоторые выводы относительно происхождения сальных шуточек Даффи в адрес погибших девочек-подростков.
Очевидно, что Даффи не уникален. Один из первых крупных случаев RIP-троллинга, который невозможно объяснить с моральной точки зрения, произошел в 2006 году. Тролли из месседжборда 4chan набросились на страницу в MySpace, созданную в память о двенадцатилетнем Митчелле Хендерсоне, которой покончил с собой. Стало известно, что за несколько дней до смерти мальчик потерял iPod, и тролли начали постить сообщения, намекающие на то, что причин для самоубийства не было, а ребенком двигала потребительская фрустрация: «проблемы первого мира». В одном из постов было изображение надгробия мальчика с прислоненным к нему плеером. Через год после того, как Даффи предстал перед судом, страницу Мэттью Кохера, пятнадцатилетнего подростка, утонувшего в озере Мичиган, тролли осквернили сообщениями типа «Лол, ты утонул, рыбка из тебя не получилась».
Когда в 2010 году в южной части Чикаго изнасиловали и убили семнадцатилетнюю Челси Кинг, ее отца потрясли нападки троллей: «Я никогда в жизни не пойму, почему одному человеку хочется обидеть другого человека, который и так сокрушен и убит горем». Тролли как раз-таки цепляются и наказывают за эту самую сокрушенность. «Мы – это множество уязвимостей, – пишет в своей книге о публичном порицании Джон Ронсон, – и кто знает, что именно послужит для них запалом». Тролли знают. Они настоящие эксперты по уязвимым местам.
И все же в массе своей тролли как часть субкультуры не представляют собой ничего необычного. Исследователи, изучающие троллинг как форму «девиантного поведения онлайн», изучают изощренную форму моральной паники, которая охватила прессу. Тролли – это чудовища, условно определяемые «темной четверкой» таких личностных черт, как макиавеллизм, нарциссизм, психопатия и садизм. Эти истории, прозаические и требующие логического выражения, просто заново описывают поведение троллей призывающим к морали языком, ничего при этом не объясняя. Уитни Филипс, автор книги «Вот почему у нас не может быть ничего хорошего», пришла к выводу, что поведение троллей совсем не девиантно, они вполне обычные молодые люди; ключевые слова – «молодые люди». Их «радостная социопатия», как называет ее библия троллей, Encyclopedia Dramatica, возможна за счет форм эмоциональной отстраненности, которая присутствует только в онлайновой анонимности. Надев «маску тролля», к любой сложной жизненной ситуации, какой бы трагичной она ни была, они могут относиться как к материалу для лулза.
И только им понятный юмор воплотился целой бурей шуток и мемов на тему 11 сентября: начиная с рестлеров, обрушивающих Всемирный торговый центр, и заканчивая Канье Уэстом, обращающимся к башням с ремиксом своего эксцентричного выпада в адрес Тейлор Свифт в 2009 году: «Йо, “Аль-Каида”, я очень за тебя рад, я позволю тебе закончить…, но война 1812 года – лучшее нападение на земли США на все времена!» Но для Филлипс этот отстраненный цинизм был частью медийного и политического ландшафта. «Посмотрите-ка теперь на этот удар», – сказал Буш, возвращаясь к своей игре в гольф после того, как выступил с сообщением о борьбе с терроризмом. «Всякое бывает», – произнес Рамсфелд с социопатическим восклицанием, стоя среди разрушений в оккупированном Ираке. На телевидении пятнадцатисекундные видеофрагменты с ужасами и зверствами вставляли между продолжительными бессодержательными речами, чтобы вызвать ироническое безразличие. Тролли не изобретали это аффективное расхождение. И так же, как их появление было продиктовано существующими культурными тенденциями, их раздувание сенсации хорошо развивается в «веб-экономике, основанной на кликах».
Пока платформы проводили количественную оценку внимания, троллинг вырвался из своих субкультурных границ. То, что начиналось как тактика в, казалось бы, бессмысленной, бесцельной войне, чисто ради лулзов, стало мировым феноменом. Большинство троллей – это не RIP-тролли, не тролли, производящие лулзы, не правительственные сокпаппеты или мизогинисты, которых Карла Мантилла называет «гендерными троллями». В массе своей тролли – это обычные, среднестатистические пользователи. Ученые выяснили, что внутри каждого из нас живет тролль. Разница лишь в среде, в которой находится человек. У тех, кто часто наблюдает троллинг в своей ленте, больше шансов самому стать троллем. Троллинг разрастается в рекурсивной камере «стимул-реакция» социальной индустрии: чем больше троллинга сейчас, тем больше его будет потом. Троллинг стал мейнстримом. Все мы опытные эксперты в «инициировании» уязвимостей.
2
Все мы тролли. Вполне вероятно, что интернет ускорил развитие культурных тенденций, которые и так уже были на подходе. Начиная с первых троллей в системе Arpanet ‘TALK’, которой пользовались сотрудники университетов в 1980-х годах, и заканчивая месседжбордами, запущенными в коммерческой сети конца 1990-х, интернет, возможно, способствовал появлению новых субкультур и усилил их последствия. Но все мы троллили еще до того, как появилось понятие «троллинг».
Известная забава – подтрунивать над другими, контролируя степень жестокости. Вспомните Барта Симпсона, разыгрывающего бармена Мо по телефону, Тома Грина или Эштона Кутчера, которые дурачили несчастных сограждан. И если тролли – это «радостные социопаты», получающие удовольствие от того, что обманывают, подкалывают, натравливают друг на друга людей, значит, они не так уж отличаются от многих героев поп-культуры: начиная с Эрика Картмана и заканчивая доктором Хаусом. Видеопранки в YouTube, зачастую безжалостные или граничащие с социопатией, монетизировали троллинг. Например, ролик ютубера Сэма Пеппера, в котором он похищает молодого человека и заставляет смотреть, как мужчина в маске собирается «убить» его друга. Во время съемок никто не пострадал. Майкл и Хизер Мартин систематически троллили своих детей – кричали на них или ломали игрушки до тех пор, пока те не начинали краснеть от слез и задыхаться от всхлипываний – и собирали миллионы просмотров. Как позже сокрушенно призналась Хизер Мартин, они «были в восторге», если получали «много просмотров».
Троллинг – популярное развлечение, несмотря на то что порой он переходит едва различимые культурные границы. Забавно видеть недоумение на лицах жертв и их неконтролируемые вспышки гнева, и в подобном юморе всегда присутствует садистское равнодушие. Реакция пользователей, которых рикроллят[26]26
Рикроллинг (англ. Rickrolling) – разновидность троллинга, когда пользователь получает доступ к ссылке, которая ведет не на интересный контент, а на видеоклип популярной в 1980-х годах песни Рика Эстли Never Gonna Give You Up.
[Закрыть], бывает очень смешной. Когда тролли с 4chan попросили магазины видеоигр узнать о несуществующем сиквеле потерявшей на то время актуальность игры, вспышки неистовой ярости доставили им немало веселья. Не менее забавно было наблюдать за возмущениями Шона Хэннити после того, как ни в чем неповинный тролль пришел на передачу Fox News, представляя липовую группу под названием Forsake the Troops («Отречемся от войск»). Большинство из нас в тот или иной момент были троллями.
Но широкое распространение троллинга вызывает вопросыо: что в этом такого смешного? «Каждая острота, – писал Фрейд, – требует, таким образом, своей собственной аудитории, и если одна и та же острота вызывает смех у нескольких человек, то это является доказательством большой психической согласованности»[27]27
Зигмунд Фрейд. Остроумие и его отношение к бессознательному.
[Закрыть]. Для Анри Бергсона комедия – «мечтательная, но … вызывающая в грезах образы, которые тотчас же воспринимаются всем обществом»[28]28
Анри Бергсон. Смех. Искусство, 1992. Перевод И. Г. Гольденберга.
[Закрыть]. Понять шутку, «врубиться», значит быть частью культуры, участвовать в грезах. А поскольку шутки, как правило, предвзяты и кто-то от них страдает, то наслаждаться ими – значит встать на сторону шутника. И если источник шутки – тролль, то, смеясь над ней, чью сторону мы принимаем? На чьей мы стороне, когда высмеивают чьи-то слабые стороны, вызывающие жалость и достойные наказания? Как писал Адам Котско, в основе всеобщего восхищения социопатом лежит фантазия о социальном господстве. Если бы я был социопатом, я бы не был таким неуклюжим, таким доверчивым, таким нравственным – короче говоря, таким уязвимым.
Кроме того, в троллинге есть что-то приятно нигилистическое. Тролли, представляющие культуру настолько же нелогичную, насколько жестокую, наслаждаются абсурдом и отбросами: умышленная бессмысленность, намеренные орфографические ошибки, ироничное перемалывание культурной ностальгии и сливание знаменитостей, оседающие слои никому не понятных ссылок и шуточек, id-потоки расизма, женоненавистничество, «чернуха» и бредовое порно. Троллинг, говоря словами Филлипс – это «латриналии» популярной культуры: надписи на стенах общественных туалетов. Это словесный понос конца света.
Андре Бретон, придумавший термин «черный юмор», определял «самый простой сюрреалистический акт» как «взяв в руки револьвер, выйти на улицу и наудачу, насколько это возможно, стрелять по толпе»[29]29
Андре Бретон. Второй манифест сюрреализма.
[Закрыть]. Тролли, современные сюрреалисты, кайфуют от полнейшей беспорядочной нелогичности своих нападок, той чуши, которую они вбрасывают ради лулзов, и бессмысленности причиняемой ими боли. Но стреляют они не так уж вслепую, как им хотелось бы думать.
3
Тролли жаждут внимания даже больше, чем их знаменитые противники. Одно из первых руководств по разжиганию дискуссии (практика высказываний, которые возмущают других пользователей) на электронной доске объявлений (англ. Bulletin Board System, BBS) в Arpanet настаивало, что только так «люди прочтут ваше мнение», поскольку игнорировать перепалку в сети невозможно. Однако спустя годы, в частности после того, как интернет превратился в источник прибыли, тролли стали избегать внимания. Они образуют сообщество садистов, но только при условии, что оно состоит из людей без каких-либо идентифицирующих признаков: от «анонов» до виртуалов.
Анонимность в троллинге берет начало в том, как появился месседжборд 4chan, где, собственно, и зародилась данная субкультура. Основатель сайта, Кристофер Пул, гарантировал, что по умолчанию каждый пользователь будет получать статус «анон», тогда, как он признался Rolling Stone, «люди смогут говорить то, чего бы в противном случае не сказали». И тролли стали собираться на имиджборде, известном как /b/. Сайт удалял детское порно и запрещенные законом материалы, включая фотографии убитых, размещенные самим убийцей. Остальное, конечно же, оставалось на месте, а это настоящий рог изобилия всевозможных нелепостей: от растянутых анусов до антисемитских анекдотов. Тролли вывели анонимность на новый уровень. Они не просто уклонялись от слежки со стороны. Тролль, выдавший свои персональные данные или случайно обронивший личное мнение, рисковал быть затролленым сообществом. Для тролля единственный способ выжить – проявлять полнейшую солидарность с себе подобными и принять важность безучастного отношения. Смех одного тролля был вторичен по отношению к смеху коллективного разума. «Ни один из нас, – гласил их девиз, – не жесток так, как жестоки все мы вместе взятые».
В этом смысле тролли, вероятно, единственные участники социальной индустрии, кто действительно свободен от оков идентичности и выполняет каким-то своим извращенным образом утопическое обещание интернета. Маска, которую они на себя примеряют, – скорее, не идентичность, а антиидентичность. Идея маски, освобождающей своего хозяина от запретов, имеет большой резонанс в культуре. В фильме «Маска» с Джимом Керри в главной роли мы видим одну из версий этой истории, когда герой из нелюдима-неврастеника превращается в харизматичного трикстера и получает силу, позволяющую в любое время подменять реальность мультфильмом. Таким образом он нарушает планы своих врагов, которые, как один, относятся к себе слишком серьезно. «Маска троллинга» действует похоже. Когда смотришь на мир из-за маски, отмечает Филлипс, реальные жизни и внутренняя борьба, скрывающиеся за каждой историей, затуманиваются, и видятся лишь «абсурдные, пригодные для троллинга детали». Реальность оборачивается мультфильмом.
На первый взгляд, троллинг отличается от повседневных подколов, потому как для троллей не существует ограничений, не существует критериев, кроме лулзов. Как гласят «Правила интернета», размещенные на пресловутом имиджборде /b/ площадки 4chan, «ничто не должно восприниматься всерьез», «не существует никаких реальных границ» и «ничто не свято». Поэтому тролли абсолютно антисоциальны. Чтобы общество продолжало существовать, в какой-то момент шутку необходимо прекратить, а жертве позволить посмеяться со всеми. В противном случае, боясь насмешек, люди начнут замыкаться в себе. Троллям плевать. Их единственное сообщество – это анонимная, объединенная в сеть толпа. Свою идентичность, а вместе с ней и нормы морали, они оставляют за порогом, когда залогиниваются. И только отстраненность остается им нечуждой.
Дело Джейсона Фортуни, одного из самых известных интернет-троллей 2000-х годов, доказывает, что эта отстраненность не такая простая, как кажется. Сначала он сделал себе имя, подвергая сексуальным унижениям случайных мужчин. Фортуни завлекал незнакомцев с помощью фейкового объявления на Craigslist, выдавая себя за женщину, которая ищет «брутального натурала с атлетическим телосложением, альфа-самца». Его завалили запросами, откровенными сообщениями, контактами, даже фотографиями – и все это он постил в своем блоге, создавая хаос, а некоторые из его жертв даже потеряли работу.
По его мнению, они поплатились за свою глупость: троллинг стал для них жестким уроком. В интервью New York Times в 2008 году Фортуни рассказал, что троллить – это «все равно, что быть питчером, который говорит отбивающему надеть шлем, оттаскивая его с подачи». Так же, считает Фортуни, и люди должны уже перестать обижаться на слова. Решив обидеться, ты становишься соучастником. На вопрос о своем троллинге он воскликнул: «Разве я плохой парень?.. Нет! Это жизнь. Добро пожаловать в жизнь. Все через нее проходят». В ответ журналист поинтересовался, через что именно прошел он? Сексуальное насилие. Пятилетнего Фортуни насиловали его собственный дедушка и еще несколько родственников, после чего он отдалился от семьи. Он прекрасно понимал, что такое сексуальное унижение.
Отстраненность – это способ выжить в мире, где любой может подвергнуться насилию. Тролли, якобы избавившиеся от связей, выражают неприязнь к привязанностям своих жертв. RIP-троллей больше всего возбуждают и возмущают самоубийства, казалось бы, состоятельных белых людей, поэтому они их высмеивают и считают, что те просто потакают своим прихотям. За публичной демонстрацией горя скрываются, как сказал один тролль, «скука и патологическая жажда внимания». Но если бы они были такими отстраненными, как говорят, то их повторяемость было бы сложно объяснить. Кампании Даффи, например, несмотря на всю их злобность и дикость, странным образом стремились доказать, что погибшие подростки были идиотами, бесполезными членами общества, горящими в аду, а девушки при этом – непременно шлюхами. Как будто он снова и снова рассказывал один и тот же анекдот. А многократно повторенная шутка начинает выглядеть как одержимость, бессмысленный ритуал психически больного человека и навязчивое повторение. Отдает хождением по кругу.
