Текст книги "Короли рая"
Автор книги: Ричард Нелл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
Их предводитель выпрямил свою широкую, сильную спину и оглядел комнату, отмечая отвисшие в изумлении челюсти его собратьев. Но затем они плотно сомкнули губы, а о винных мехах как будто позабыли.
Губы мужчины тронул намек на улыбку. Он снова посмотрел на Далу, и она вздрогнула, когда он сказал:
– Изложи нам свой план.
16
Эй, фермерша. Табайя хочет с тобой перемолвиться. Наедине.
Дала стояла на коленях возле участка Божьей реки, отведенного для жриц. Полдень согрел девушку, а быстрый прохладный поток ласкал ее онемевшие руки, пока она оттирала грязь и пот с платьев, сорочек и чулок.
До церемонии ранжировки оставалось всего две недели, и Дала не сомневалась: Табайя к ней придет.
Она перестала напевать и повернулась к посланнице «матриархички».
– И?
Кэтка потрогала языком щели между своих зубов и причмокнула. Она была худая как палка, веснушчатая, с коротко стриженными темными волосами, и, по мнению Далы, напоминала больше уличную крыску, а не воспитанницу Гальдры. Если верить слухам, она тоже была сиротой.
– Скажи мне где, если только не хочешь всю жизнь оттирать пятна с портков.
Кэтка выпятила острый подбородок, глядя на грязное белье, и Дала снова принялась за работу, чтобы скрыть улыбку.
– Завтра, – сказала она, – сейчас я занята.
Она услышала, как девчонка ковыряет ногой грязь и камешки на берегу, а скука в ее голосе сменилась чем-то более свирепым:
– Не отворачивайся от меня, девчушка. Сегодня или вообще никогда.
Дала скривилась от этого тона и поняла: та наслаждается мелочной грубостью больше, чем следовало бы.
Нет смысла дразнить зверюшку. Просто дай ей то, в чем она нуждается.
Уже не впервые она задалась вопросом, как эта «Кэт» вообще стала ученицей и почему она не бултыхается на самом дне, как Дала. Наверное, умная, решила она, и очень лояльная.
Столь скорая встреча являлась проблемой, и Дала призадумалась, не настоять ли на своем, но по правде говоря она хотела покончить с этим. Джучи была близка к панике, не зная о своей судьбе; «ночные люди» становились беспокойнее, и каждый день задержки увеличивал возможность краха ее планов.
– Тогда на закате. Я пойду к дозорной башне, ближайшей к подворью. Там всегда пусто.
Кэтка хмыкнула в ответ и зашаркала прочь в ботинках, слишком больших для ее тощих ног. Дала продолжала работать, пока девчонка не скрылась из виду.
А потом она убежала.
Безымянный вожак «ночных людей» и впрямь был мужчиной, которого капитан Вачир называл Бирмуном. Дала выяснила, что он (как она и подозревала) сын бывшего вождя Орхуса. Вождя, который погиб в поединке с юношей.
Бирмун рассказал ей, что видел, как пролилась в грязную землю кровь его отца, затем наблюдал, как его мать прямо над трупом Избрала убийцу. В одно мгновение он был сыном высокородной матроны со светлым и открытым будущим, а в следующее стал ничем.
Дала оставила ученические шмотки на берегу и понадеялась, что их никто не украдет. Ее кожа казалась тусклой от мыла, грязи и пота, но Далу больше не волновало, что при Бирмуне она выглядит как обычная женщина, а не как жрица. На самом деле это, вероятно, помогало.
Он спал в том же зале, где «ночные люди» устраивали свои попойки – это было недалеко, и Дала бывала там уже много раз. Сперва она шла быстрым шагом, а вскоре, задрав платье, побежала, перепрыгивая через камни и чертополох, но избегая открытой дороги так долго, как могла. Бирмун и его люди отсыпались, пока светит солнце, и потребуется время, чтобы их расшевелить.
Игнорируя взгляды немногочисленных горожан, она бежала трусцой вдоль берега реки, хотя ноги болели от ботинок, никогда не сидящих как надо, как бы она их ни подгоняла и не набивала тканью. И, как часто делала, когда имелось время, она думала о своих беседах с Бирмуном.
«Почему твоя мать выгнала тебя?»
Они сидели, как всегда, в грязных креслах возле горы бочонков – правда, ее сиденье Бирмун протер ветошью.
Он фыркнул:
«Я забываю, что ты не из Орхуса. – Дала по-прежнему выглядела обескураженной, и Бирмун запрокинул мех с вином, который всегда держал в руке. – Мальчики происходят из семени отца. Нас сочли слабой породой».
Она пыталась деликатно спросить о его братьях, но тот с презрением шикнул:
«Мой близнец мертв. – Он умолчал, как именно тот умер. – Остальные сбежали, и я их больше не видел».
Дала очень старалась слушать, а не говорить во время их встреч. Она не знала, почему Бирмуна пощадили, и не спрашивала – предположив, что он присягнул на верность прямо у трупа своего отца и тем навлек на себя позор. Теперь он служил человеку, разрушившему его жизнь и семью, и влачил жизнь в бесчестье – нижайший в городской иерархии, – вывозя отходы в темноте.
«Мои братья были дураками, – сказал он как бы в объяснение. – В проигрыше нету славы».
Его зубы были стиснуты, глаза неподвижны и ясны, а пульс Далы стучал в ее ушах.
«Почему другие мужчины идут за тобой?»
Он отвел взгляд.
«Они опозорены, Жрица, как и я. Женщине этого не понять».
Она подумала о жестоких прозвищах, изобретенных для нее другими девчонками, и о пустом разочаровании в глазах своей матери, когда сезон за сезоном урожай пропадал и ее дети голодали. Женщины тоже ведают стыд, подумала она, но смолчала, и каждую ночь, когда ей удавалось улизнуть, сидела с Бирмуном, пока тот пил, и каждую ночь было одно и то же.
Это продолжалось неделями. Вначале лишь затем, чтобы убедить – закончить начатое Далой и соединить обломки разбитого мужчины, дабы он мог служить ей позже. Но время шло, и она уже не была столь уверена.
Когда все на подворье засыпали, она ускользала, а охранники смотрели и молчали. Часами позже она возвращалась и так же молча передавала им один из винных мехов «ночных людей», затем ложилась на своей твердой деревянной койке и думала про глаза Бирмуна.
Такие уверенные, острые глаза. И глубокие, голубые и прекрасные. Я такая же дура, как и моя мать.
В постели она думала о его кривой улыбке и широких изгибах его плеч, а ее ноги обнимали одна другую, когда она ворочалась и все никак не могла устроиться в удобной позе.
Она не разговаривала с другими девчонками подворья без необходимости – не считая Джучи. Как всегда, она убирала и, бывало, стряпала; процарапывала руны, которые не могла прочесть, на заскорузлой велени; слушала, как воспитатели читали мораль и объясняли двухлетнюю службу при старших жрицах, если воспитуемые преуспеют, и как девушки сплетничали и строили козни. Во время еды она брала свои тарелку c чашкой и в одиночестве садилась на траву, делая вид, будто читает свитки с поправками к закону, избегая чужих взглядов. И все это время она думала о Бирмуне.
Она знала, что попросту одинока. У нее нет круга, нет семьи. Нет Миши. Джучи была повинностью – очередной заморочкой, а не опорой или наперсницей. Бирмун тоже начинался как еще одна работенка, но с течением недель что-то изменилось.
Их кресла придвигались все ближе во время бесед. Их взгляды задерживались друг на друге, а губы растягивались в улыбках по пустякам. Дала ожидала найти еще одно слабое создание, которое придаст сил ей самой и в чем-нибудь пригодится. Ожидала, что каждая тайная встреча при свете факелов истощит ее, вынужденную увещевать и льстить. Взамен она покидала его жилище обновленной.
«Почему ты хочешь быть жрицей?» – спросил он как-то ночью, помешивая медовое вино в своей чашке.
Она думала, ответ дастся легко, но запнулась. Бирмун закатал рукава, так что она созерцала витые мышцы его предплечья, и ей потребовалось приложить усилие, дабы не глазеть.
Потому что я Избрана, подумала она, но не могла такого сказать. Это значит безопасность и контроль над хаотичной жизнью, предположила она, это значит включенность в события мира, который важен. Но что она сказала – и что по-прежнему казалось правдой – это:
«Мир должен быть лучше, чем он есть».
Ей было неловко это говорить, поэтому она пожала плечами и попыталась объяснить дальше, но не нашла слов.
Бирмун улыбнулся уголком рта и промолчал – и жар прилил к ее лицу, когда она подумала, что мужчина глумится над ней.
«Лучше, чем сдаться и спаивать себя до смерти». – Она бросила взгляд на его чашку и отвернулась, злясь на оскорбление, но еще больше – на саму себя за то, что выдала обиду.
Его кривая улыбка дотянулась до глаз, и он придвинул свою чашку к Дале.
«Пей, – сказал он. Дала выдохнула и постаралась не выглядеть такой же смущенной его спокойствием, как всегда. – Пей, – повторил он, – и я открою тебе секрет».
Она недоверчиво усмехнулась, но схватила чашку.
«На Юге, – сказала она более презрительно, чем намеревалась, – алкоголь такой крепкий, что не замерзает». – Затем она опрокинула тремя глотками эту мочу под названием «вино» и стала ждать, когда начнется жжение.
«Это вода и немного меда. – Он подмигнул. – Вот в чем секрет».
Она смотрела на жидкость и не вполне понимала. Но когда до нее дошло, смех казался неудержимым, и она поперхнулась остатками воды.
«Вождь следит за мной, – объяснил Бирмун. – Постоянно. Расспрашивает обо мне, шпионит за мной. Этот дом – его подарок. – Он повел рукой. – Вино. Мои добротные сапоги и перчатки. Я принимаю всё и хвалю его. А каждое утро я шатаюсь по улицам как пьяный и сплю там, где меня видно. И поэтому его люди докладывают ему, что я не представляю угрозы».
Он сел, распрямившись, и говорил без обычной своей небрежности, и Дала увидела его как будто впервые. Под слоем грязи, растрепанными волосами и нестриженой бородой она увидела сильного мальчика с живым умом, ставшего мужчиной. Его кривая улыбка таила знание чего-то, неведомого миру. Его руки, грудь и плечи были мощными и накачанными с явной целью, и он носил мешковатую одежду, чтобы это скрывать. И Дале стало ясно, почему «ночные люди» следуют за ним.
Каждую ночь с тех пор, как он был мальчиком, они наверняка видели, как он трудился в канавах словно мул, и ненависть питала его мышцы сверх всякой разумности или выносливости. Каждую ночь они наверняка смотрели и чувствовали дремлющую силу, ужасную месть – тайный замысел. Дала ощутила это неосознанно. Ее к этому влекло, совсем как «ночных людей». Для них Бирмун служил доказательством того, что старые несправедливости не забыты, что жизни в нищете могут скрывать нечто большее и меняться с течением времени. А для нее он стал доказательством того, что богиня не покинула это место. Он – именно то, что ей нужно.
«Так чего же ты ждешь?» – спросила Дала, удивляясь, почему он не преследовал мужчину, который погубил его жизнь. Она не осуждала Бирмуна, но ей стало любопытно.
Он посмотрел на нее этим своим взглядом и сказал без тени насмешки:
«Возможно, тебя».
Она не могла отвести глаз. Промежность обдало жаром, и Дала призналась самой себе, почему ее ночи стали бессонными.
Конечно, это было против правил, хотя она и не знала, чьи это правила – Гальдры или Ордена. Ни в одной из историй не упоминалось безбрачие. Верно, Гальдра не взяла себе сожителя, но это было не то же самое, что прямой запрет. Пророчица могла быть старухой, когда услышала зов богини – никто не знал ее истинный возраст. Она могла спать с женщинами, как делали многие жрицы, или повелеть, чтобы сведения о ее партнерах и детях изъяли из хроник. Но для юной женщины противоестественно отказывать себе в союзе с мужчиной. И глупо, подумала Дала. Стране пепла всегда требовались дети, чтобы заменять многих, умирающих при рождении либо еще в утробе или погибающих от холода в раннем возрасте. Привязать мужчину любовью – сильнейшее орудие верности, которое есть у любой женщины. Почему бы не приковать вождей к Ордену этим способом?.. Бессмыслица какая-то.
В ту ночь, когда Бирмун поделился своим секретом и смотрел на нее как на женщину, а не жрицу, она попросила богиню о знаке одобрения – и две недели спустя получила его.
Как обычно, под вечер она вышла с ведрами, пыхтя в притворном огорчении, когда шла мимо стражей в ритуале взаимного молчания. Она ждала в своей башне до темноты, затем прокралась при лунном свете и, как делала всегда, открыла дверь Бирмуна без стука.
Он занимал свое обычное кресло в дальнем конце зала, неподвижный и властный, но на сей раз остальные сидели или стояли, тихо беседуя. Она сразу ощутила энергию, что наполняла комнату. Бирмун подстриг волосы и бороду, почистил одежду и теперь оглядывал дом, как истинный вождь, оценивающий свою дружину.
– Братья, – сказал он, когда мужчины заметили Далу. Голос его был низким, но достаточно громким, чтобы его услышали. Дала закрыла дверь и прислонилась к ней, завороженная.
– Я наблюдал, как мой отец умирал беспомощным. – Он посмотрел на пол, как будто снова это видел. – Убийца выпотрошил его и бросил на улице с тем, что люди зовут «честью», и впервые я познал стыд, хотя и не знал такого слова. – Он помолчал. – Стыд вначале за то, что я был его сыном. – Его челюсть сомкнулась, и глаза заблестели. – Позже, много позже, я испытал стыд за то, что был слишком слаб и напуган, чтобы помочь ему. Слишком никчемен, чтобы встать и умереть рядом с моим отцом, как мужчина.
Дала каждой мышцей испытала желание подбежать к нему и заключить в объятия – сказать ему, что это была не его вина и он был всего лишь мальчиком. Но, как и остальные, она не шевельнулась.
– С того момента я чувствовал себя… порченым и недостойным. Я приветствовал темноту, канавы и насмешки незнакомцев, ибо верил, будто я ничтожество. Хоть я и не одинок по рождению, как все вы, я принял такую жизнь. Я принял мой позор и мое отличие от других людей. Я чувствовал, что не гожусь для чего-то лучшего. Я ощущал пустоту.
Он поднял взгляд на остальных. Дала знала, что их сердца болели так же, как и у нее, за Бирмуна и за них самих. Он поднял кулак и уставился на него, словно тот содержал какой-то ответ.
– Но я научился заполнять эту пустоту, братья, и не вином, – он швырнул свой бурдюк через всю комнату. – Я заполняю ее своим чувством ненависти. Мечтами о возмездии. – Он выдернул один из ножей Далы из спрятанного за поясом чехла. – Вот этим я почту моих отца и братьев. Я сам принесу справедливость, которой лишено это место. – Он вздернул подбородок. – И когда я это сделаю, братья, с Божьей помощью, а не с человеческой, – то заслужу себе место в раю. – Он подождал и усмехнулся. – А если не его, так хотя бы уважение в Носсовой горе.
Мужчины встрепенулись и выдохнули от весомости этих слов. Бирмун указал свободной рукой на Далу и понизил голос:
– Меня призвала судьба. – Он указал назад, на стену и город, затем медленно встретил взглядом каждого из мужчин. – Вы встанете на мою сторону? – Тишина затянулась, никто не шевелился, но казалось, мужчины вот-вот воспрянут. – Вы позволите мальчишкам, с рождения имеющим всё, звать вас трусами и псами, пока вы чистите их канавы? – Дала пристально смотрела на них и видела стыд: опущенные глаза, сжатые кулаки и напряженные шеи. – Или покажете им, что вы мужчины? Вы поддержите меня и накажете тех, кто лишает нас жизни? Покараете тех, кто отнял у нас всё и назвал это справедливостью?
Факелы шипели, и хор насекомых щебетал в ночи, когда мужчины замерли, как трупы на снегу.
– Да. – Один из самых юных выплеснул свое вино на пол и встал.
– И я. – Беззубый мужчина сплюнул, и несколько других зарычали.
– Предлагаю убить их всех. – Еще один поднялся на ноги.
– Каждого гребаного мужика!
Все в зале поднялись, и Бирмун подхватил их голоса своим:
– Вы прольете кровь со мною, братья?
Лавки скрипели и стучали все сильнее по мере того, как «ночные люди» обретали свою храбрость. Бирмун улучил момент и обнял некоторых, стараясь коснуться хотя бы плеча каждого соратника и говоря, что они начнут здесь только с этих немногих избранных, пока их деяния не станут известны. Затем он раздал принесенные Далой ножи и маски, и мужчины встали рядом и выбрали имена ходячих мертвецов, которых разыщут этой самой ночью. Они надели черную ткань, которая закрывала все, кроме глаз, подкатали рукава и заправили штаны в сапоги так же, как делали перед работой в канавах. Затем, когда они наконец были готовы и, возможно, чуть более пьяны, они вышли наружу вслед за своим лидером. Они шли за мальчиком, чье возмужание так ждали столько времени – мальчиком, увлекшим их своими грезами о ненависти. Факелы остались в жилище.
* * *
Несколько часов она ждала возвращения «ночных людей», стараясь не думать о том, как умирали Миша и его братья; ее слух был напряжен, и ночь казалась огромной и тихой. Но не раздалось ни одного тревожного крика – ни слуги вождей, ни отцы не закричали от страха и не выдали ее убийц-во-тьме. По крайней мере, ничего такого, что она могла бы услышать.
По мере того как тянулась ночь, легкие порывы ветра казались ураганами. Каждый предупреждающий крик ночной птицы заставлял Далу бросаться к окну, а каждый щелчок насекомого звучал странно и чуждо, предвещая беду.
Затем вернулся в одиночку Бирмун, скользкий и мокрый от воды, и его кожа блестела в свете камина. Он стянул свою измазанную кровью маску и рухнул к ногам Далы, почти очищенный от глубоко въевшейся трудовой грязи. По его щекам катились слезы.
– Ты доказал свою храбрость, – сказала Дала, обхватив ладонью его щеку, – и я тобой горжусь.
Она чмокнула Бирмуна в лоб и обняла его, как столь отчаянно хотела в зале. Она прошептала, что сделанное им правильно и необходимо, и когда его тело замерло, а прекрасные глаза воссияли удовольствием, она поняла: он истинный солдат пророчицы. Он был прислан выполнять Ее работу так же несомненно, как Дала, и любить его – не преступление.
Она притянула его, широко раскрывшего глаза, к его замызганной кровати, взяв мужчину за руки, не давая ему откинуть грязные меха. Она уложила Бирмуна и раздела одновременно с собой, касаясь каждой части его, скользя по его коже своей и всем телом извиваясь, как делала столько раз наедине в подворье – но сейчас тепло и близость омывали ее словно летнее солнце.
Мир исчез, когда они соединились. Не стало ни Богини, ни Ордена Гальдры, ни зимы, ни «ночных людей», ни волков за окном. Только Бирмун, и его чресла, и ее ноги вокруг него, и их сомкнутые губы, пока он вколачивался в нее и стонал. Когда все закончилось и он лег рядом, тяжело дыша, она прижалась ухом к его груди и слушала стук его сердца.
О, мой Миша, подумала она и сдержала слезы. Мы были слишком юными, а мир слишком суровым. Она гладила волосы и кожу Бирмуна, пока утихал ее трепет, и впервые за много недель обрела сон без неудобств, радуясь, что хотя бы на одну ночь она в безопасности и жива, и надеясь, что ее сны будут заполнены только сердцебиением любовника.
Его утренний взгляд сказал ей, что она поступила правильно. Дала стряхнула с себя тепло и зачатки любви к нему и заперла их за стеной веры и воли, объяснив, что ее тело есть дар Богини – и что его можно заслужить снова.
В течение следующих трех недель Бирмун и его люди забрали по меньшей мере двадцать недостойных жизней; Дале было не важно, чьих именно. «Ночные люди» расчленяли трупы и хоронили в канавах или разбрасывали вместе с навозом на полях. Они переходили от пылких бахвалов к работягам – от юнцов, торопливым шепотом болтавших про свои успехи, до мастеров, обсуждавших свои ремесла. С каждой ночью и каждым убийством мужчины как будто успокаивались и сидели ровнее в своем зале, медленней пили и больше шутили. Они постигли, что мужчина может убить или умереть вне зависимости от его положения или влияния, и Дала воочию видела, как мир перестраивался в их глазах, приспосабливаясь к этому знанию и этой убежденности, пока, вне всяких сомнений, не исказился до неузнаваемости.
А при свете Орхус охватывало безумие.
Вдовы и разгневанные семьи толпились в залах вождей, бормоча о демонах или о мужчинах в черных масках, или клянясь богами, что их отцы, братья или сожители не могли просто исчезнуть без единого слова и необходимо что-то сделать. Дала слышала все эти сплетни и новости от девушек или воспитателей, а те, в свою очередь, от сестер и кузин.
Она «вознаграждала» Бирмуна за каждую ночь ужаса, хотя ночи, проведенные без него, стали вскорости пыткой. Даже трогать себя и воображать, что это проделывает он, было недостаточно, и Дала грезила о его широкой ладони у себя на лице и волосах, когда извивается под его тяжестью; о твердых напряженных мышцах, когда он дрожит от удовольствия; о нежности, когда он держит ее после. Но она не поддавалась. Она никогда не спала с ним, доколе он этого не заслужит – как бы она ни страдала одинокими ночами на подворье, увлажняясь при одной мысли о близости с ним, Дала знала: он мучается больше.
На серебро Джучи она купила еще ткани у разных продавцов, из которой смастерила куртки и штаны, перчатки и капюшоны, и «ночные люди» превратились из убийц под масками в чудовищ, окутанных тьмой. Они осмелели, ожесточились, и вскоре кровь и убийства стали для них все равно что городское дерьмо в канавах. Они убивали сыновей и отцов, братьев и дядей и внучат; сила или возраст не имели значения. Они закалывали юношей в уборных; вспарывали глотки пьяным старикам, бредущим в темноте, или припозднившимся и промокшим до нитки купцам, или ранним пташкам, катившим свои телеги до наступления рассвета. Ходили слухи, что они убивали даже младенцев у материнской груди, отрывая их от кричащих женщин и швыряя об стену. Дале было неизвестно, правда это или нет. Это было варварским и жутким, и да, возможно правдивым, и причиной была Дала, но она знала: необходимы боль и страдание, прежде чем рана сможет зажить. И вскоре Орхус научился бояться ночи.
По улицам рыскали своры закованных в доспехи слуг вождей. Богачи заколотили свои двери и окна и наняли охрану, а залы и большие поместья превратились в крепости, окруженные столбами, копьями и псами. Сами вожди обвиняли диких пастухов, Южных изгоев-разбойников или известных главарей бандитов. Но пуще всего – друг друга.
Каждого преемника или приверженца, наследователя и выгодоприобретателя в случае смерти досконально изучили. Вину возлагали на любых мужчин или женщин, которые могли бы выиграть от убийств и запугиваний. Но никто ни разу не упомянул «ночных людей». Было допустимо, что бешеный пес может укусить хозяина, но чтобы вся стая сразу? Ни один здравомыслящий человек в это не верил.
Вожди предупредили бригадиров «ночных людей» о помехах – им сообщили, какие ночи будут патрулироваться и когда именно, и какие из рек и городков, а также велели «смотреть в оба», «быть осторожными» и «сообщить нам, если увидите мужчин в группах». Бригадиры улыбнулись и дали обещание, а затем надели свои маски, выведав, где избегать дозорных.
Бирмун вербовал все больше и больше братьев. Одни брали ножи и присоединялись к резне; другие становились лжецами и сторонниками, которые прикрывали работу и помалкивали, так что вскоре их стали называть щитами остальных.
Если кто-то из убийц-в-черном был ранен при налете, такие люди прятали его и, пока лечили раны, кормили его и выхаживали вдали от любопытных глаз. За их верность и поддержку «щитам» было разрешено помогать с выбором будущих жертв.
«Они столь же ответственны? – задавалась иногда вопросом Дала. – Их тоже вознаградят за их деяния?»
Число погибших росло и достигло сотни, а возможно, и больше – Бирмун и его главные приверженцы потеряли счет убийствам. Дала была изнурена и счастлива от стольких ночей, проведенных в его постели; ее обязанности на подворье возникали и таяли в ее мозгу подобно снам, другие девушки с их мелкими жестокостями – ничто, помноженное на ничто. Дни размывались от уроков и рутинных дел, пока она ждала закат, и даже ночи слились в единый поток познания любви и удовольствия с Бирмуном.
А затем осталось две недели до выпускной церемонии. Лето почти миновало; страну пепла охватили осень, страда и сезон штормов, пока дни всё укорачивались. Избалованные девчонки подворья кутались в толстые слои шерсти, и Дала старалась никак не реагировать, когда они дрожали и хныкали. К ней не подходили, ее не включали ни в какие обсуждения иерархии либо того, как будет проходить испытание жрицы. А затем, во время стирки на берегу Божьей реки, подручная Табайи – «Кэт» – наконец пришла и попросила о встрече.
– Ты мне нужен, – выдохнула Дала, прокравшись в боковую дверь «ночных людей» и перешагивая через мужчин в отключке, сгрудившихся на грязном дереве пола.
Бирмун моргнул, посмотрел ей в глаза и встал со своих мехов, потягиваясь и прикрывая свои крепкие мускулы мешковатой тканью. Он пристегнул ножи к своим икрам и предплечьям так же буднично, как надевал сапоги.
– Говори, – сказал он, – и дело сделано.
От его тона Дала мгновенно расслабилась.
Он меня не подведет. Он никогда меня не подведет.
Дала провела пальцем по его щеке, зная, что он увидит любовь, которую она к нему питает.
– Собери нескольких мужчин. – Она встретилась с ним взглядом. – Только храбрейших – самых верных. – И в этот миг она испытала трепет страха или, может, предвкушения: все ее труды и усилия стремительно близились к завершению.
Ее воин кивнул, но промолчал, гордо выпрямив спину – живой образ героя из легенд.
– И, Бирмун, – сказала она, – захватите ваши маски.
17
423 год Г. Э.
Эгиль, сын Хиллеви, проснулся в похмелье и одиночестве. Он смутно вспомнил, как пел и играл, а мужчины, с которыми он путешествовал, наливали ему вино и подбрасывали дрова в костер. Теперь он встал осторожно, как свойственно часто пьющим людям, следя за положением своих нутра и глаз и стараясь дышать ровно. Похоже, он продрых допоздна. Когда рассвело, его спутники – шайка бродячих батраков – протрезвели и разошлись дальше, на поиски работы в зажиточных северных землях.
– Дерьмо, – сказал он, вообще-то лишь слегка обеспокоенный, безуспешно пробуя вспомнить, на какой он стороне Спирали. Так или иначе, он побредет к Северу, пока не наткнется на камни и щебень, а затем вдоль них, пока не наткнется на город. Скальда привечают где угодно.
Он сощурил воспаленные глаза и собрал свои пожитки, усмехнувшись, когда осознал, что спутники даже не ограбили его. Кожаные сумки остались нетронутыми, а лук и лира – там, где он их положил, так что Эгиль присвистнул и приготовился идти, позволив тихим вопросам простонародья, вроде «где» и «почему», исчезнуть как обычно.
Затем он посмотрел вверх. Небо вихрилось бело-серыми облаками, поглотившими каждую частичку голубого цвета и полностью закрывшими солнце. Эгиль моргнул и снова взглянул на глушь вокруг, безуспешно пытаясь придумать иной способ определения Севера. Оглядел стоянку – не подстегнет ли какой ориентир его память. Поискал глазами следы бывших спутников, но увидел лишь куцую траву и камень, да и все равно не знал, ушли ли они строго на Север.
– Дерьмо, – повторил он, в этот раз чуть громче и с чуточку большей тревогой.
Он решил, что мог бы подождать, пока небо не прояснится, но в такую погоду черт его знает, когда это будет. К тому же винный бурдюк он осушил полностью, а мех с водой – почти; у него много твердых галет, но ему нужен городок или подворье с колодцем, иначе он умрет от жажды.
Эх, делать нечего. Не стоит беспокойства.
Он пожал плечами, выбрал то же направление, куда дул прохладный ветер, и пошел.
Уже стояла осень, и Эгилю казалось, что лето издохло вскоре после зарождения. Промозглая темнота наступала часами раньше, чем даже месяц назад, а холод на Юге и в Поясе был чудовищной тварью, созданной изо льда, снега и ветра, и ни один здравомыслящий муж не бросал ей вызов.
Даже звери дикой природы либо зарывались под теплый слой почвы, либо убегали, либо – при наличии крыльев – улетали прочь, и годовой цикл Эгиля выглядел почти так же. Он обходил страну пепла по мере смены сезонов, прячась в северной норе из меха, вина и, если повезет, мяса до самой оттепели. Он закутывался в добротные соболя и кожу, шерсть и сукно, от плаща до сапог, – и все же ненавидел холод.
На ходу Эгиль насвистывал и даже пел, если хотелось. Тонкий вой ветерка, стрекотание сверчков, одинокие крики койотов – для него это все звучало как музыка, и он мог удерживать мелодию в своем уме годами, если облекал ее в слова или перебирал пальцами по струнам.
Но сейчас на это нет времени. Скоро я найду сельские угодья, если только не повернул на Юг.
Будь это чертов Юг, тут попадались бы деревья или же пустынные скалистые холмы в еще большем количестве, пригодные лишь овцам, козам или беззубым деревенщинам, которые их никогда не покидали.
Скальд нахмурился при этой мысли и отчитал себя. Юг был не так уж плох. Тамошние бабы могли глазами дать понять мужику, что хотят его, а их сожители меж тем бродили в пустошах дни, а то и недели кряду. Иные, несомненно, растили детей Эгиля.
Однако сейчас подобные воспоминания были бесполезны. Выбросив из головы всё, кроме песни, он переставлял ноги, все утро шагая вверх и вниз по доброй сотне поросших травой холмов; каждый новый горизонт приносил искру надежды, вскоре угасавшую. Ни разу Эгиль не увидел дороги.
Когда око Волуса в небе отвернулось и начало свой ненавистный спуск, он понял: другие люди могли бы усомниться в себе – могли повернуть обратно, изменить направление или занервничать. Эгиль только глотал остатки воды и не сбавлял темпа. К вечеру его ноги и ступни болели, спину ломило от веса поклажи, но с каждого нового холма он спускался с удвоенной энергией. Еще один холм, говорил он себе, только еще один холм, и я на месте.
– Дерьмо. – Выругавшись, он остановился на верхушке очередного холма, впервые увидев лес вдалеке. Деревья означали, что он пришел на Юг или, если ему подфартило, на Запад, – и ежели верно последнее, то за лесом или вокруг него лежат приличные угодья, а дальше море, и перед этим он вполне может найти кого-нибудь с колодцем и, вероятно, не умрет от жажды. Но если я забрел на Юг…
Он продолжил идти, забирая слегка вбок по направлению к темнеющему участку, который, как надеялся Эгиль, знаменовал начало мрачных дебрей впереди. Одним богам весть, какие звери прячутся в такой дикой чащобе, так далеко от цивилизации. Но, вне всяких сомнений, она прятала изгоев и бандитов, гнилых людей с гнилыми душами, шныряющих в любом уголке мира.
Когда он пересекал ровный участок между холмами и чащей, пошел легкий снег. В угасающем желтом свете каждая снежинка будто сверкала, и несколько из них растаяли на одежде и коже скальда, неся ему приятную прохладу после длительной ходьбы. Он, разумеется, знал: если скоро снегопад не прекратится – и не получится найти или соорудить себе укрытие, – он промокнет настолько, что ему станет паршиво. Но, как и большинство вещей, это его не заботило.
Эгиль открыл рот и поймал языком пушистые комочки. Он наблюдал расцветающую красоту высоких зеленых елей по мере их приближения и туманную дымку ледяных облаков. Хотя он, почитай, заблудился, а погода, если уж на то пошло, стала еще более скверной, мужчина улыбнулся.
