355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ричард Хардинг Дэвис » Коронация » Текст книги (страница 1)
Коронация
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:21

Текст книги "Коронация"


Автор книги: Ричард Хардинг Дэвис



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Дэвис Ричард Хардинг
Коронация

Примечание автора

События, о которых я пишу в этой книге, произошли в разных частях мира с мая 1896 года по июнь 1897 года.

Я собрал книгу из статей и писем, которые уже были опубликованы. Статьи о коронации, инаугурации и юбилее публиковались в «Харперс Мэгэзин», статья о праздновании тысячелетия – в «Скрибнерс Мэгэзин». Письма с Кубы были написаны для «Нью-Йорк Джорнал», когда я был там в качестве корреспондента этой газеты, а позднее вошли в книгу «Куба в военное время». Они были любезно предоставлены издателем газеты Робертом Говардом Расселом. Глава о Греко-турецкой войне состоит из статьи, которая появилась в «Харперс Мэгэзин», и писем, которые я писал из Турции и Греции, когда был там в качестве корреспондента «Лондон Таймс».

Ричард Хардинг Дэвис

Мы отправились в Москву за десять дней до даты, на которую была назначена коронация[1]1
  Коронационные торжества по случаю восшествия на престол Николая II проходили 6-26 мая (по старому стилю) 1896 года. Сама церемония коронации состоялась 14 мая (по старому стилю).


[Закрыть]
. Мы выехали из Берлина в полночь, и когда утром нас разбудил проводник, мы были в пятнадцати минутах от таможни.

Шёл дождь. За мокрыми окнами, насколько мог охватить взгляд, были видны невысокие холмы, заросшие тёмно-зелёной травой. Не было ни домов, ни людей, ни скота, ничто живое не двигалось под этим низким тёмным небом, ничто не возвышалось над пропитанной влагой прерией. Это была мрачная картина пустоты и заброшенности, пейзаж без отличительных черт. Когда я сонно обозревал его, я почувствовал себя разочарованным и обманутым. Я заехал так далеко только для того, чтобы узнать, что русские степи – это просто наши западные прерии.

Но тут же в моих мыслях произошёл переворот, и вид наполнился смыслом и значительностью, поскольку перед мчащимся поездом в туманном пейзаже вырос высокий столб с чёрно-белыми полосами. Я понял, что он сообщал Германии и всему миру: «Вы можете ехать до этой черты, но не дальше». Он означал, что мы въезжаем во владения царя. Прекрасно иметь собственный дом, как постоянно призывает реклама недвижимости. Наверное, любой человек испытывает гордость, когда смотрит на забор вокруг своего земельного участка и знает, что всё находящееся внутри этого забора принадлежит ему. Но представьте, что таким забором огорожено пол-Европы, что полосатые столбы стоят от Северного Ледовитого океана до Тихого, от границ Австрии и Венгрии до берегов Чёрного моря, до Памира, до самых отдалённых британских форпостов, до Китая, как бы говоря: «Посторонним вход воспрещён. Это принадлежит мне».

Со мной поехал Троубридж[2]2
  Огастас Троубридж (1870–1934) – американский физик, друг Дэвиса.


[Закрыть]
, который всё равно собирался на коронацию и умел говорить по-русски. Когда мы познакомились во Флоренции, я услышал, как он говорил по-французски, по-немецки и по-итальянски, и попросил его поехать со мной в качестве помощника. Сам я должен был представлять нью-йоркскую газету. Он был замечательным спутником, и это благодаря ему и его убедительному обращению с русскими чиновниками мне было разрешено присутствовать на коронации. Однако позднее выяснилось, что его русский ограничивается единственной фразой, которая относится к предкам собеседника. Испугавшись последствий, я запретил её использовать, поэтому его русский был сведён к словам «сколько?», «чай» и «икра». Можно сказать, что мы говорили на этом языке одинаково хорошо.

У нас было запечатанное письмо от русского посла в Вашингтоне к таможенникам. Мы дали его очень элегантному офицеру в длинной серой шинели и белой фуражке. Он взглянул на письмо, а потом, поверх наших голов, на унылый пейзаж и сказал: «Мы ждали вас в час ночи», – чем удивил нас. Мы разошлись во мнениях о том, действительно ли он знал, что мы едем. А может, он делал такое замечание каждому, кто пересекает границу, чтобы дать понять, что теперь вы и ваши перемещения становитесь предметом наблюдения и заботы русского правительства?

На самом же деле, русское правительство относится к иностранцу намного менее серьёзно, чем это кажется ему самому. Иностранцу хочется верить, что он приносит тайной полиции кучу неприятностей, что во сне и на прогулке он окружён шпионами. Это добавляет его поездке местного колорита, а по возвращении домой об этом можно рассказать хорошую историю. Может быть, русская полиция по собственным причинам поддерживает эту веру, но кажется едва ли вероятным то, что она шпионит за каждым иностранцем, который приезжает, чтобы осмотреть достопримечательности. Если иностранец думает, что за ним следят, он будет вести себя так, как будто за ним действительно следят, а результат будет один и тот же.

Все места в скорых поездах были давно заняты, поэтому мы были вынуждены ехать в очень медленном поезде. Мы провели в пути до Москвы три дня и три ночи, поскольку постоянно останавливались, чтобы пропустить королевские поезда, которые везли принцев, эрцгерцогов и особых послов. Но, несмотря на огромное расстояние и на однообразный пейзаж, по которому мы тащились, это была интересная поездка. Позднее, когда я сравнивал это ленивое продвижение с шумом, спешкой и удушающими толпами коронационных недель, оно показалось мне мирным и спокойным времяпрепровождением.

Страна по обе стороны железной дороги была точно такой же, как наши западные прерии, но тут и там виднелись берёзовые рощи и тёмные ельники. Разбросанные деревни находились на большом расстоянии друг от друга, почти на уровне земли. Лачуги из бревён и грязи редко имели больше одного этажа, двери были такие низкие, что высокий человек мог войти внутрь, только наклонившись.

Между этими бревенчатыми домами были дороги, которые из-за снега и дождя превратились в реки грязи. Казалось, они вели в никуда, но исчезали с лица земли сразу же, как только достигали последней группы лачуг. Из окна вагона не было видно ни магазинов, ни таверн, ни ратуш, как в наших западных прериях. Вместо этого везде были те же коричневые бревенчатые лачуги с низкими крышами, двухэтажная церковь между ними, широкая, грязная дорога, тянущаяся к станции, поля, где мужчины и женщины пахали густую, шоколадного цвета землю, а ещё бесчисленные стаи ворон, чёрными тучами проносившиеся по небу.

Когда кончились деревни, начались болота. Оттуда поднимались цапли и выпи и тяжело летели прочь, отвечая на пронзительный гудок локомотива своими хриплыми, меланхоличными криками. Наверное, нет больше птиц, наводящих такую тоску, как цапли и вороны, и они, казалось, олицетворяли всю эту местность между Александровым и Москвой. Несмотря на ослепительный свет солнца и на яркую влажную зелень, здесь не было признаков веселья и радости, но лишь безнадёжная, тоскливая тишина и печать непрекращающейся борьбы за право на скудное существование.

Единственными яркими пятнами на нашем небосклоне были железнодорожные станции. Они стояли посреди осин и берёз, огороженные аккуратным белым палисадом, а внутри ждали отполированные до блеска кипящие самовары, множество разных закусок в маленьких тарелочках на чистой льняной скатерти, бесчисленные бутылки водки и икра в больших жестянках. Мы ели на каждой станции, поскольку никогда не знали, когда прибудем на следующую. Поэтому мои главные воспоминания о путешествии по России: горячий чай, которым мы обжигали горло, холодная икра и официанты в высоких сапогах. Как только поезд останавливался, они в ответ на наши расспросы восклицали: «Бифштекс», – и с готовностью мчались за ним.

На каждом перекрёстке были полуофициальные станции с заборами и воротами, покрашенными в чёрно-белую полоску. За ними следили женщины, которые стояли у дороги с зелёными флагами.

В России в качестве топлива для локомотивов используют не только уголь, но и дрова, и задолго до того, как мы достигали станции, мы угадывали её приближение по штабелям дров, которые лежали по обеим сторонам путей. Из-за этого вся страна напоминала огромный лесной склад. Эти штабеля дров, чёрно-белые столбы, постоянный вид одиноких детей, пасущих тощую корову или полудохлую лошадь, притом, что на протяжении многих миль нет никаких признаков жизни – вот три вещи, которые показались нам самыми характерными приметами восьмисотмильной территории от границ Германии до древней столицы.

Мужиков мы видели только на станциях. Они собирались в молчаливые, апатичные группки и смотрели на проходящие поезда. Это были люди прекрасного крестьянского типа, ширококостные, сильные, с печальными, невежественными лицами. Они не смеялись и не шутили, как прогуливающиеся на наших железнодорожных станциях. Они стояли с засученными рукавами и смотрели на путешественников с застенчивым, страдающим видом, похожие на непонимающих, тупых животных.

Они носили длинные, засаленные пальто из овчины, которые сужались на талии и расширялись ниже колен, как платья. На ногах более зажиточных были надеты сапоги. Остальные оборачивали ноги длинными льняными повязками и ремнями из кожи или плетёной соломы. На всех мужчинах были непременные фуражки, которые казались национальным символом России. Их длинные волосы были подстрижены ровно по линии плеч.

Женщины были одеты точно так же, как мужчины, в те же длинные овчинные пальто и высокие сапоги, и отличить их можно было только по платкам на головах. Они были низкорослые, коренастые и настолько отличались от мужей и сыновей по росту, что казались представителями другой расы. Ни в их фигурах, ни в их лицах не было заметно признаков женской красоты и грации.

Еврейский тип, который преобладал в Польше, потом, конечно, исчез, и, казалось, население делилось на два класса: те, кто носили форму, и те, кто носили овчинные пальто. Но тех, кто носил форму, было намного больше. Их было так много, они так тесно толпились, что казалось, будто все мужчины этого народа проводят время, отдавая кому-нибудь честь, и наслаждаются этим. А если какое-то время не было никого, кому можно было бы отдать честь, они приветствовали равного по чину. Это казалось национальным обычаем.

Один человек сказал нам: «В этой стране нужно помнить, что здесь каждый – либо хозяин, либо раб. И он будет исполнять ту роль, на какую вы его назначите». Честно говоря, звучит абсурдно, но мы обнаружили, что в этом есть определённый смысл. Если иностранец обращается к русскому чиновнику – а здесь все что-то вроде чиновников – с вежливостью, сняв шапку, то русский тут же принимает властный вид. Но если вы относитесь к чиновнику как к рядовому должностному лицу, тот соглашается с такой ролью и делает для вас всё, что в его власти.

Москва оказалась городом огромных размеров, расположенным на множестве невысоких холмов, с двухэтажными домами, с улицами, которые выложены большими круглыми булыжниками. Дома оштукатурены, покрыты зелёными жестяными крышами. Голые площади, недостаток муниципальных строений и статуй в общественных местах придают Москве неукрашенный, безнадзорный вид Константинополя или любой другой полуварварской столицы. Кажется, что такой город построен без плана, что он возник сам по себе и разросся, как ему угодно.

Кремль, о котором так много писали во время коронации, это, собственно говоря, не часть Москвы. Он в ней, но не её. Он исключителен, он не похож ни на остальную Москву, ни какой-либо другой город в мире. Высокие зубчатые стены заключают в себе церкви, арсеналы, дворцы и монастыри, архитектура которых позаимствована из Индии, Азии и средневековой Европы. Это как если бы Тауэр, здание Парламента, Вестминстерское аббатство, собор Святого Павла и Найтсбридж Бэрракс[3]3
  Найтсбридж Бэрракс – дом в лондонском районе Найтсбридж, где расположены казармы королевской конной гвардии.


[Закрыть]
ютились на набережной Темзы и были огорожены исполинскими стенами, а Лондону остались бы неживописные отбросы из оштукатуренных магазинов и церквей с позолоченными куполами вместо шпилей, которые разделены узкими и неровными дорогами. Если построить высокие стены вокруг нижней части Нью-Йорка, вдоль Ректор-стрит и свернуть к парку Баттери, то получившийся треугольник будет равен той территории, которая огорожена валами Кремля.

Во время коронации улицы огромного расползшегося города, что лежит у этой крепости, задыхались от сотен тысяч необычных людей. Эти люди не знали покоя. Очевидно, они никогда не спали и не отдыхали, они обращали ночь в день и день в ночь и создавали кипящую, бурлящую человеческую смесь, подобную которой, наверное, никогда ранее не видели ни в одном месте.

Тут были сотни тысяч русских крестьян, которые спали на улицах; тут были десятки тысяч русских солдат, которые спали в окрестных полях, укрывшись парусиной; тут были князья в золотых каретах с зеркальными стёклами; русские генералы правили тройками вороных лошадей, которые скакали только галопом, так что обычные люди налетали друг на друга, пытаясь избежать опасности; тут были послы и губернаторы провинций со своими великолепно наряженными свитами; голоногие горцы и голоногие сербы; монголы в накидках из меха и зелёной парчи и в огромных шапках; гордые маленькие японские военные в изящной французской форме; немцы в остроконечных шлемах; английские дипломаты в цилиндрах и сюртуках, как будто они гуляли по Пикадилли; итальянские офицеры с пятиконечными звёздами на воротниках, с зелёными петушиными перьями на сомбреро из лакированной кожи; венгерская знать в отделанном мехом атласе; махараджи из Пенджаба и южной Индии в высоких шёлковых тюрбанах; церемониймейстеры и сановники русского двора в расшитой золотом форме и со страусиными перьями в шляпах.

И все эти массы людей толпились, толкались, суетились и волновались. Каждый дышал чужим воздухом и занимал чужой клочок земли, каждый был возбуждён, переутомлён, голоден. Каждый думал только о своих делах: оставить ли визитку у дверей какого-нибудь князя, или рисковать жизнью, залезая на минарет с лампочками, или встретить эрцгерцога на железнодорожной станции, или выпросить у посла пару мест на трибуне для себя и своей жены.

Представьте город с улицами, запруженными толпой, как парк Мидуэй-Плезенс во время Чикагской ярмарки, с представителями разных рас, затем добавьте президентский конвент с его духовыми оркестрами, флагами и делегатами, добавьте галоп не одной принцессы Эулалии[4]4
  Эулалия (1864–1958) – испанская принцесса. В 1893 году побывала в США.


[Закрыть]
, которая при посещении США поставила на уши всю страну, но несколько сотен принцесс Эулалий, и кронпринцесс, и королей, и губернаторов, и адъютантов, который стараются, но не могут произвести впечатление на Москву, и в этой толпе семьдесят тысяч марширующих солдат, полностью вооружённых, и свет миллионов разноцветных лампочек, и вся местность под военным положением, – и тогда у вас будет представление о том, на что была похожа Москва в дни коронации.

Наверное, какие-то люди в этом огромном сборище наслаждались коронационными церемониями, но остальные были слишком заняты. Нужно было так много сделать, и было так мало времени, чтобы успокоиться и отдышаться. Если бы солнце вставало в полночь и дарило нам ещё несколько светлых часов…

Мужик, мостящий дорогу, по своему невежеству завидовал принцу, когда тот расшвыривал камни, которые мужик только что уложил собственной рукой. Но принц, скорее всего, несколько часов простоял в своей форме, не ел и не курил, а сейчас спешил в посольство, чтобы запрыгнуть в другую форму и потом стоять ещё несколько часов. А когда принц ехал обратно и видел мужика, растянувшегося на груде булыжников, он, наверное, завидовал ему и говорил: «Посмотрите, эта ленивая скотина мирно спит, а я должен надевать четвёртую форму за день и в тесных сапогах стоять на вручении подарков и на придворном балу, где никому не разрешается танцевать». В те дни вы не могли назвать человека счастливым, пока не узнавали цену, которую он платит за своё счастье.

Большинство людей в Москве можно было разделить на два класса. Первые прибыли сюда официально, у них была расписана каждая минута, и они жаждали хоть немного отдохнуть. Вторые прибыли сюда неофициально, и каждый из них пытался попасть на те торжества и церемонии, от которых первые искренне хотели освободиться.

Как правило, когда гость приезжал в Москву, он сначала довольствовался самим этим городом и не обращал внимания на церемонии и придворные балы. Грубо говоря, он считал, что украшенные улицы и собрание необычных людей со всех концов света сами по себе представляли зрелище, которое оправдывало его поездку. Он видел город, увешанный множеством флагов и флажков: декоративные мачты стояли на углах улиц и на площадях, ряды флажков на верёвках закрывали небо, как одежда, которая сушится на нью-йоркском заднем дворе.

Улицы были туннелями разноцветных знамён днём и долинами разноцветных огней ночью. Перед дворцами, театрами и самыми важными домами были воздвигнуты фальшивые фасады из электрических ламп. Разноцветные стеклянные колбы в форме гигантских звёзд, корон и крестов или в форме букв, из которых складывались имена молодых царя и царицы, реяли высоко в воздухе и светились во тьме, как куски застывшего фейерверка. Здесь было множество таких ожерелий из лампочек. Люди в необычных костюмах и необычной форме двигались между ними, а их лица, словно лучи солнца, освещались огромными кругами с яркими электрическими колбами. На людей падал то красный, то синий, то зелёный цвет, как будто они были балетными танцорами на сцене.

Но гость, который достаточно насмотрелся на уличную иллюминацию ночью и, руководствуясь бедекером[5]5
  Бедекер – путеводитель. Назван по имени немецкого издателя Карла Бедекера (1801–1859).


[Закрыть]
, на прочие чудеса днём, скоро понимал, что были и другие развлечения. Они происходили за закрытыми дверями, и доступ к ним нельзя было купить за рубли, поэтому гость тут же присоединялся к обширной армии недовольных. Он хотел то одного, то другого. То это были места на трибуне, чтобы наблюдать парад, то приглашение на бал во французском посольстве. Но, что бы это ни было, он превращал в мучения и свою жизнь, и жизнь представителя своей страны, пока не добивался желаемого. Целые страницы можно было бы заполнить рассказами о тех усилиях, которые проявляли гости коронации, чтобы побывать на той или иной церемонии. И если изложить всё честно, то это будет забавное чтение. Но тогда это было делом отчаянным. Волна досады, зависти и злости поднималась, когда миссис А. получала приглашение на правительственный обед, а миссис Б. – нет, или когда адъютант добывал более высокие места на трибуне, чем его собратья-офицеры.

Существовали списки приглашённых, или списки выдающихся иностранцев, и они были корнем всех зол. Когда гость добивался, чтобы его имя внесли в такой список, то его борьбе приходил конец. Он мог посмотреть, по крайней мере, половину того, что нужно посмотреть, получал гравированную визитку от императора, и душа его успокаивалась.

Можно только выразить уважение нашему посланнику в Санкт-Петербурге за то, что он сумел поместить в этот список больше своих соотечественников, чем дипломаты из других стран. Уверен, что некоторые «выдающиеся иностранцы» из США у себя на родине совсем не считались выдающимися, пока их имена не попали в этот список. И это главная причина, почему они должны благодарить посланника, который имел достаточно влияния на русский двор, чтобы сделать добро тем, кто сам никогда никакого добра не делал.

Много писалось о том, что перед торжественным въездом царя в Москву охрана приняла предосторожности против нападений на его персону. На этой особенности процессии так часто заостряли внимание, что она казалось очень важной, хотя она этого не заслуживает. Москва – это священный город России. На самом деле, царь как глава Православной церкви, был здесь в большей безопасности, чем в любом другом месте своей империи.

Жители Москвы, по крайней мере внешне, очень религиозны. Молитва – часть их повседневной жизни, а символы их Церкви висят в каждой комнате каждого дома, и они находятся не только перед глазами, но и в памяти. Набожный русский даже при входе в магазин оказывает уважение святыне, которая наверняка стоит в одном из четырёх углов. А на улице он через каждые пятьдесят ярдов сталкивается с другими святынями и алтарями в стенах и с церквями, поэтому на прогулке он непрестанно крестится или снимает шапку. Можно даже сказать, что он не прерывает дела для молитв – он прерывает постоянные молитвы для других дел.

Вы увидите, как носильщик, шатающийся от тяжёлого груза, останавливается, ставит груз на тротуар и, прежде чем поднять его снова, произносит молитву. И он сделает это три-четыре раза за полчаса ходьбы. Кавалеристы, проезжая мимо церкви, останавливаются, снимают головные уборы и молятся. Когда звонят колокола, то даже полицейский, который стоит посреди улицы, забрызганный грязью, и уворачивается от проносящихся дрожек, обнажает голову, крестится и повторяет молитву. А вы в это время тщетно пытаетесь представить, что полицейский на Бродвее снимает свой шлем и делает то же самое. В ресторанах официанты проявляют подобную набожность, стоя рядом с вашим столиком и бормоча молитвы, и скорее ваша еда остынет, чем они прервутся.

С тем же благоговейным чувством люди приветствовали царя, которого они почитают как представителя Церкви на земле. Поэтому естественно, что главная защита царя – не его сыщики, а это чувство, которое испытывают к нему его подданные. Но если в каком-то одном месте собирается четыреста тысяч человек, то вполне вероятно, что среди них найдётся парочка безумцев. Президент Карно[6]6
  Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – французский государственный деятель, президент Франции в 1887–1894 годах.


[Закрыть]
и президент Фор[7]7
  Феликс Фор (1841–1899) – французский государственный деятель, президент Франции в 1895–1899 годах.


[Закрыть]
, которых нельзя назвать авторитарными правителями, были согласны с этим. Поэтому предосторожности были приняты не из-за недоверия к русским людям, а чтобы не дать шанса безумцам.

Почти все торжества, связанные с коронацией царя, в официальной программе были описаны как «пышные». Даже банкеты были торжественные, а въезд царя и его проход через кремлёвские ворота был более чем торжественным. Въезд был великолепен, впечатляющ, прекрасен, его историческая ценность и достоинство вне всяких сравнений. Тот, кто ожидал увидеть роскошь полуварварского двора, обнаружил зрелище, в котором ни одна деталь не выдавала дурной вкус. А тот, кто готовился беспрерывно восклицать, замолк от удивления. Это было так же торжественно, как ежегодный вход папы в собор Святого Петра, так же прекрасно, как изображение волшебной страны, и так же внушительно в своей скрытой мощи, как движение ряда броненосцев.

Полуторачасовая процессия представляла собой панораму всего величественного, богатого и прекрасного. Она шла бесшумно, как во сне, а воздух разрывался от пушечных выстрелов, как будто город был в осаде, от звона колоколов и от странных стонущих выкриков русских людей. В этой процессии были представители тех земель, которые некогда были самостоятельны, но теперь выражали свою преданность русскому императору. Они были одеты в свои национальные костюмы и вооружены своим оружием. Они представляли здесь сотни миллионов людей, и каждый вёл себя так, словно гордился преданностью молодому человеку двадцати восьми лет. Человеку, которого его соотечественники в далёких провинциях никогда не видели, для которых царь был только именем и символом, – но символом, на который они молились и ради которого они были готовы отдать свои жизни.

Среди тех людей, которые шли в авангарде процессии, были высокие казаки в длинных алых туниках, их грудные клетки сверкали от серебряных гильз, а их головы увенчивали тюрбаны из чёрного каракуля; карликовые солдаты из Финляндии, низкорослые и приземистые, как эскимосы; желтолицые татары в мехах и монголы в серебристых халатах; длинноволосые, с дикими глазами всадники из Туркестана и с Памира, наконечники их копий были длинные, как сабельные лезвия; и джентльмены из Кавалергардского полка в мундирах цвета слоновой кости, в серебристых кирасах и в золотых шлемах, на которых сидел российский двуглавый орёл из полированного серебра.

Дальше ехало множество открытых карет, украшенных золотом, обитых изнутри алым бархатом, в которых сидели придворные, сжимая в руках жезлы, а за ними шли пешком слуги императорского дома в мундирах с золотыми позументами, в белых шёлковых чулках и в белых париках. Дальше скакали шталмейстеры[8]8
  Шталмейстер – управляющий придворной конюшней.


[Закрыть]
, их мундиры были все в золоте – и сзади, и спереди, и на рукавах, и на воротнике. Дальше следовала самая живописная часть процессии – загорелые, свирепые, бородатые императорские егеря, люди, которые голыми руками душили волков, они были одеты в высокие сапоги и зелёные мундиры и вооружены длинными блестящими ножами. Дальше шли гигантские негры в просторных брюках и алых куртках – реликт екатерининской эпохи, – в обязанности которых входила охрана императорской опочивальни. Ещё дальше были лакеи, одетые так, как вы могли видеть на старинных гравюрах, со страусиными перьями и высокими жезлами – наследие тех времён, когда лакей бежал перед экипажем хозяина, а не с удобством ехал на козлах.

Впереди под развевающимися знамёнами, между двумя рядами из пятидесяти тысяч штыков, в самом ярком солнечном свете шла блистательная кавалькада. Их форма отличалась ещё большим великолепием, а на груди у них были синие ленты Ордена Святого Андрея. Эти всадники были русскими великими князьями, а также принцами, герцогами и эрцгерцогами из Англии, Германии, Италии, Греции и Австрии… со всего мира, от юного принца Черногории до юного принца Сиама. Они как будто бы следовали друг за другом без всякого порядка, но их места были закреплены так же, как звёзды на своих орбитах. Они образовали самый удивительный эскорт, который видело это столетие.

А перед ними, в совершенном одиночестве, одетый проще всех в этой процессии, ехал молодой царь. Он слегка поглядывал направо и налево и рукой в белой перчатке дотрагивался до своей каракулевой шапки. Когда вверх взметнулись руки с шапками, то, казалось, что кровли домов затряслись и тротуары закачались. Почтительные приветствия слились в одном всеобщем выкрике, который смешался с колокольным звоном и грохотом пушек.

Но крики стали ещё громче, когда следом за царским эскортом, состоящим из принцев, показалась вдовствующая императрица. Её приветствовали ещё более бурно, чем императора и царицу, потому что народ любил её дольше, и она была предметом поклонения из-за своей доброты и милосердия. И, кроме всего прочего, её почитали за то, что во время шестимесячной болезни её мужа она днём и ночью сидела у его постели.

За вдовствующей императрицей ехал экипаж царицы. Экипаж везла восьмёрка белоснежных лошадей в попонах из просторного красного сафьяна, в тяжёлой золотой упряжи. Упряжь была сделана в Париже, а золото гравировалось на Рю де ла Пэ. Каждая лошадь, которая предпочла бы хороший клок сена, сейчас стачивала зубы о золотые удила толщиной в человеческий палец с такой же изящной гравировкой, как монограмма на часах. На головах лошадей были страусиные перья, а на спине – упряжь ценой в десять тысяч долларов. В процессии использовались десять наборов упряжи, которые были куплены правительством России за один миллион долларов. Каждую лошадь, которая везла карету царицы, вёл за шёлковые поводья слуга в шапке со страусиными перьями и в мундире, расшитым золотом. Рядом с колёсами шагали два гиганта семи футов ростом. А на позолоченных козлах, спиной к кучеру сидели два маленьких пажа и через стекло смотрели на царицу. Молодая императрица улыбалась и кланялась своим подданным через окна кареты, похожей на карету Золушки. Великие художники украшали панели этого экипажа, и большие мастера гравировали её золотые колёса и оси. Плюмаж из белых и чёрных страусиных перьев раскачивался на верхушке из алого бархата. Вышитые золотом подушки внутри придавали экипажу вид роскошной шкатулки для драгоценностей. А содержала эта шкатулка прекраснейшую принцессу в серебристом платье, в горностаевой мантии, накинутой на голые плечи, с бриллиантами, висящими от шеи до колен, и с бриллиантами в волосах.

В кортеже царицы в более простых экипажах ехали великие княжны и фрейлины. Когда казалось, что уже нельзя ничего добавить к той роскоши, которую мы наблюдали, характер процессии неожиданно, как по указанию ловкого постановщика, изменился. Великолепный контраст грациозной, пышной женской красоте составило множество вооружённых мужчин на лошадях, самых отборных всадников России. Они столпились так тесно, что не было видно улицы, по которой они ехали, а только непрерывная масса волнующихся грив, сверкающих кирас и развевающихся флагов. И ничего не было слышно, кроме несмолкаемого топота лошадиных копыт и лязга стали.

Венчание и миропомазание российского царя стало прекрасным зрелищем для всего мира, но для русских это было дело колоссального религиозного значения. Насколько оно было серьёзно, показывают выдержки из официального объяснения коронации – одобренного путеводителя по церемонии, который был напечатан на четырёх языках и имелся у каждого гостя. Интересно, что в том параграфе, который цитируется ниже, заглавные буквы поровну поделены между правящей фамилией и Богом:

«С тех пор, как в России была создана империя, императорская власть представляет собой сердце нации. Вся Россия молится за Царя как за своего отца. От Него на Его подданных снисходит щедрость и благодать, в Нём всё доброе находит поддержку и защиту, а зло – заслуженное наказание. В случае российского Самодержавия мы видим, что Цари правят именем Господа. Бог Всемогущий часто проявляет Свою любовь к русскому народу через Царя. Любовь Господа лежит на Правящем Доме, и правая рука Всемогущего охраняет и спасает Его от всех неудач и зол».

Вот так православные русские воспринимали коронацию. Желание просто побыть рядом с церковью, где проходила церемония, привело сотни тысяч русских всех классов в Москву и под стены Кремля. Когда в день коронации взошло солнце, высокие валы этой крепости, улицы вокруг, мосты, площади, берега реки, которая рассекает Москву надвое, были полны людей. Они провели ночь под открытым небом и теперь шли к месту коронации под звон колоколов и грохот пушек. Они упали на колени и возвысили свои голоса в молитве в унисон с теми, кто находился в Успенском соборе.

История о том, как люди получали пропуск в Успенский собор, была бы очень интересным чтением, если бы организаторы церемонии решились об этом рассказать. Это дело стоило организаторам многих бессонных ночей, и в результате на одного друга они приобрели дюжину врагов. Это была очень сложная задача, поскольку из-за недостатка места просто невозможно было пустить всех, кто имел право. Даже значимость персоны не могла увеличить размеры помещения. Вопрос заключался уже не в том, кому надо угодить пропуском, а в том, кого можно оскорбить отказом. Чтобы удовлетворить последних, вокруг церкви были поставлены трибуны. Считалось, что те, кто занимал определённые места, тоже присутствовали на коронации. Именно этим можно объяснить то, что имеют в виду некоторые хорошо известные лица, когда говорят, что они видели коронацию царя. Официально, они на ней присутствовали, но в том же смысле, в каком английский правитель как бы присутствует на капитанском мостике каждого военного корабля, из-за чего офицер, поднимаясь на мостик, всегда отдаёт честь. На самом деле, они видели только то, как царь и царица входят в церковь и выходят из неё, что само по себе достойно путешествия длиной в четыре тысячи миль.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю