Текст книги "Спортивный журналист"

Автор книги: Ричард Форд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Лежу, смотрю телевизор, – весело сообщает Викки. – Как ты и велел в твоей милой записке. Уже заказала «Девственную Мэри»[35]35
  Безалкогольный вариант «Кровавой Мэри».


[Закрыть] и халу с медом. По телевизору, правда, ничего пока не показывают. Кажется, кино идет следующим номером программы.

– Прости меня за вчерашнее, – негромко прошу я. Голос мой снова упал, я едва различаю его сквозь шум движения по Гранд-Ривер.

– А вчера что-нибудь случилось?

Я слышу телевизор, звон кубиков, ударяющих о стекло ее бокала «Девственной Мэри». Звук успокоительный, жаль, что я не могу сейчас свернуться рядом с ней под теплым одеялом и ждать начала фильма.

– Я вел себя не самым лучшим образом, больше не буду, – почти беззвучно говорю я. И, уловив выносимые наружу вентилятором «Скваттера» запахи теплых картофельных оладий, вафель, голос, заказывающий французский гренок, вдруг ощущаю голод.

– Этот отель – хорошее место, чтобы тратить деньги, – говорит она, полностью игнорируя мои слова.

– Так и трать.

– Тут сейчас что-то шибко умное показывают, – сообщает Викки, отвлекаясь от темы нашего разговора. – Про то, как правительство каждую неделю изымает из оборота пятнадцать тонн старых денег. Главным образом бумажек в один доллар. Эти бумажки – рабочие лошадки. Те, что в сто долларов, могут протянуть несколько лет, ну, правда, не в моем кармане, это уж будь уверен. Они там пытаются придумать, как делать из долларов кровельную черепицу. Но сейчас у них только блокноты получаются.

– Ты хорошо проводишь время?

– Пока что – да.

Она смеется, счастливо, по-девичьи. Из «Скваттера» выходит массивный мистер Смоллвуд – белая бумажная сумка в огромной руке, полпирожка во рту. В придорожных канавах уже тает, обращаясь в грязную жижу, снег.

– Я люблю тебя, ладно? – говорю я, и внезапно на меня нападает страшная слабость. Сердце колотит само по себе, точно молот по наковальне, меня пронимает знобливое чувство, что еще один вдох – и на мои глаза опустится ярко-красный занавес и я привалюсь к стеклу телефонной будки и навсегда распрощаюсь с этим светом. Я снова слышу свой бормоток: – Люблю тебя.

– Да я не против. Правда, должна тебе сказать, ты – псих, – радостно отвечает мне Викки. – Полный псих. Но мне нравишься. Так ты позвонил, только чтобы сказать мне это?

– Вот подожди, я вернусь, – говорю я. – И тогда…

По какой-то причине предложение я не заканчиваю.

– Ты скучаешь по своей жене? – спрашивает она веселым до невозможности тоном.

– Спятила? – До меня доходит: ничего-то она из сказанного мной не поняла.

– О господи. Нет, ты – это что-то с чем-то, – говорит Викки. Я слышу, как звякает, встречаясь с тарелкой, вилка, как Викки относит телефонную трубку подальше от своих губ. – Ладно, возвращайся поскорее, а пока дай мне кино посмотреть.

Звяк-позвяк.

* * *

Десять минут спустя мы уже катим по раскинувшемуся за периметром пригородных селений Детройта, уходящему к Лансингу холмистому ландшафту – маленькие, занесенные снегом фермы и широкие озера с коттеджами по берегам. Мистер Смоллвуд предлагает выключить счетчик и договориться о почасовой оплате, а когда я соглашаюсь, присвистывает и вносит новое предложение: подождать меня, пока я не буду готов вернуться в город. Говорит, что у него знакомые живут неподалеку, в Уиксоме, и мы приходим к соглашению: я буду ждать его к полудню. Меня посещает недолгое воспоминание о пареньке из Уиксома, которого я знал в колледже, Эдди Лаукинен, так его звали, и я задумываюсь, любовно, – где-то он сейчас, держит ли автосалон в родном городке или перебрался в Ройал-Ок и открыл там строительную фирму. А может, торгует на Верхнем полуострове герметичными оконными рамами? Покупает, что ни год, по новой машине, следит за своими акциями, бросил курить, летает на острова, изменяет жене. Такое будущее ожидало в 1967-м каждого из нас. Прекрасное многообразие выбора. Мы не были ни радикалами, ни экстремистами. И большинство ребят из нашей компании скажет вам сейчас, что они довольны – у них осталось еще добрых тридцать лет, чтобы узнать, какие сюрпризы припасла для них жизнь. Возможность счастливого конца. Я, знаете, не один такой.

Чтобы найти Херба, нам приходится заглянуть на две заправочные станции. Хозяин каждой уверяет, что знает его, а как же, Херб только ему свою машину и доверяет. И каждый из них окидывает меня подозрительным, как у инкассатора, взглядом – мало ли, может, я ищу большого Херба, чтобы напакостить ему или украсть его славу. В обоих случаях мы с мистером Смоллвудом чувствуем, уезжая, что за нашими спинами набирается телефонный номер, – местная община встает стеной на защиту своего павшего героя от ею же и придуманной угрозы. А я начинаю понимать, как часто мне приходится сталкиваться с людьми, которых я не знаю, которые не знают меня, а если и узнают немного погодя, то лишь как спортивного журналиста Фрэнка Баскомба. Возможно, это не лучший способ взаимного знакомства с миром, о чем я и говорил пару ночей назад Уолтеру, – людей, которым ты можешь довериться, у тебя нет, настоящих союзников, за вычетом бывших, тоже, да и возлюбленные, если не считать Викки Арсено и ей подобных, отсутствуют. Не исключено, впрочем, что это лучшее, на что я могу рассчитывать, с учетом моего характера и прошлого, которое никаких окончательных выводов сделать не позволяет. Все могло сложиться намного хуже. По крайности, как человек чужой почти всем и спортивный журналист до мозга костей, я едва ли не каждый день моей жизни могу начинать с чистой страницы, получаю возможность не вести себя негативно, похлопать кого-то, мне пока не знакомого, по плечу, узнать нечто новое об отваге и способности совершенствоваться, пойти на цинизм в лобовую атаку и победить.

Как только мы останавливаемся перед нужным нам домом, из-за угла его до меня доносится приветственный крик: «Эй, здорово!» – правда, кричащего я не вижу. Мистер Смоллвуд разглядывает дом сквозь закрытое стекло своего окошка. Он слышал о Хербе, но в истории его жизни путается и считает Херба негром. В любом случае, мистеру Смоллвуду хочется посмотреть на него, прежде чем отправиться в Уиксом.

Дом Херба стоит на маленькой, кривенькой Глэсье-Уэй, в сотне ярдов от озера Уоллед, вблизи парка с аттракционами, который открывается только на лето. Когда-то, еще учась в колледже, я бывал там в маленьком старом танцевальном зале с балетными станками вдоль трухлявых стен, называвшемся «Казино Уоллед-Лейк». В то время весь Мичиган увлекался групповыми танцами под музыку кантри, а я и двое моих друзей приезжали сюда из Анн-Арбора в надежде снять женщин, хотя, разумеется, ни одной в радиусе сорока миль мы не знали и в итоге просто стояли у обшитой старыми, ободранными еловыми досками стены, пили приправленную виски «коку» и отпускали саркастические замечания по адресу каждого, кто попадался нам на глаза. «Казино», как сообщил мне мистер Смоллвуд, давным-давно сгорело дотла.

Дом Херба похож на другие стоящие вокруг – маленькие, белые, с заостренными кровлями, мезонинами и крошечными венецианскими окошками у входных дверей. Такой дом мог бы принадлежать заводскому инструментальщику – неброское строение пятидесятых годов с двориком, двухместным гаражом на задах и фургончиком на подъездной дорожке; синие мичиганские номера его извещают: ХЕРБ.

Вот и он сам – появляется из-за угла дома, оставляя на тающем снегу следы колес. Едва увидев его, мистер Смоллвуд включает зажигание, со свистом проносится по улице и исчезает, свернув с нее на боковую, оставив меня одиноко торчать на манер неудачливого вора посреди двора Херба Уолджера.

– Я думал, ты покрупнее, – кричит Херб, улыбаясь во весь свой щербатый рот. Он протягивает мне огромную ладонь и, когда я сжимаю ее, едва не валит меня рывком на землю.

– А я думал, ты помельче, Херб, – отвечаю я, хоть это и ложь.

Он гораздо меньше, чем я полагал. Ноги усохли, плечи костлявые, большими остались лишь голова да руки. Толстые очки в роговой оправе сообщают ему сходство с вытаращившим глаза аистом. Он сегодня дважды порезался, бреясь, и залепил порезы клочками туалетной бумаги; одет в футболку со словом МОГУЧ на груди и клетчатые бермуды, обут в новенькие красные теннисные туфли. Представить себе Херба спортсменом трудновато.

– Люблю в такой денек погулять на воздухе, Фрэнк. Чудесная погода, верно?

Херб окидывает небо взглядом запертого в клетку человека, голова его словно болтается на стебле.

– Погода отличная, Херб.

На недолгое время мы оба усваиваем аляповатый выговор канзасских фермеров, хотя относительно погоды Херб решительно не прав. Сильно похоже на то, что еще до окончания утра снег может пойти снова, и препротивный.

– Знаешь, каждый год, что ни весна, мне в голову лезут мысли о мотоциклах или о том, что хорошо бы купить какую-нибудь крутую тачку. У меня их было четыре, не то пять, да два-три байка.

Херб сидит, глядя в сторону от меня – поверх конька дома напротив, за улицей, в точности такого же, как его, если не считать голубой крыши. За домом, в нескольких кварталах от нас, металлически поблескивает между дворами озеро Уоллед. Грустно слышать, как он говорит о своей жизни в прошлом времени. Свидетельством оптимизма это никак не назовешь.

– Ладно, Фрэнк, как ты хочешь покончить с нашим дельцем? – почти кричит мне Херб все с тем же поддельным канзасским акцентом. Он снова бодро улыбается во весь рот, прихлопывает ладонями по черным пластмассовым подлокотникам своего кресла, – похоже, сильнее всего ему хочется вскочить на ноги и придушить меня. – Можем пойти в дом, можем к озеру прогуляться. Выбирай.

– Давай попробуем озеро, Херб, – говорю я. – Я часто приезжал сюда, когда учился в колледже. Буду счастлив увидеть его снова.

– Клэрис! – ревет Херб, грозно оглядываясь на маленькую парадную дверь дома, ерзая в кресле, дергая его так, чтобы оно развернулось в нужную сторону. Прошлое мое его не интересует, однако ничего преступного в этом нет – оно и меня-то интересует не сильно. – Клэ-э-э-э-эрис!

Дверь отворяется, на веранду выходит худощавая, хорошенькая, очень коротко остриженная чернокожая женщина в джинсах. Я получаю от нее жиденькую полуулыбку.

– Это старина Фрэнк Баскомб, Клэрис. Он собирается сделать из меня посмешище, а я – надрать ему задницу. Мы отправляемся на озеро. Тащи сюда пару плавок, вдруг нам окунуться захочется. – Херб оборачивается ко мне, насмешливо улыбаясь.

– Я постараюсь держаться подальше от него, миссис Уолджер, – говорю я, посылая ей дружескую улыбку, такую же хилую, как ее.

– Херб обожает болтать о купании. – Взгляд Клэрис, устремленный на мужа и полный терпения, словно дает понять, что он так и не выросший озорной мальчишка.

– Ладно-ладно, не позволяй ей заводить ее всегдашнюю волынку, – рокочет Херб и ухмыляется.

Это их личное представление, странно, однако же, видеть, как в нем участвуют люди столь молодые и принадлежащие к разным расам. Хербу не может быть еще и тридцати четырех, хоть он и выглядит на пятьдесят. А для Клэрис уже началась та долгая, бесцветная, неопределенная средняя полоса жизни, когда возраст перестает быть верной мерой пережитого. Возможно, ей лет тридцать, однако она жена Херба, и этот факт отодвигает все остальное – расу, возраст, надежды – в тень. Они похожи на пенсионеров, не получивших того, на что он или она рассчитывали.

Оглянувшись на Херба и обнаружив, что он уже выехал на улицу, я прощаюсь с его маленькой женой коротким взмахом ладони, получаю в ответ такой же и пускаюсь вдогонку за креслом.

– Ну ладно, Фрэнк, так о чем ты собираешься навалить кучу вранья? – резко спрашивает Херб, пока мы вихрем проносимся по улице.

Вот и еще одна с выстроившимися вдоль нее островерхими домами – перед некоторыми стоят жилые автофургоны и лодочные прицепы, – затем шоссе, ведущее к скоростной магистрали, по которой я сюда приехал, а за ним озеро, чей берег усеян коттеджами, несомненно принадлежащими в основном жителям большого города – полицейским, преуспевающим торговцам автомобилями, отставным учителям. Двери заперты, окна закрыты на зиму ставнями. Место не так чтобы приятное, убогое летнее поселение, состоящее из не блещущих красотой бунгало. Отнюдь не в таком соседстве я ожидал увидеть человека, бывшего некогда лучшим игроком Национальной футбольной лиги.

– Думаю рассказать свежие новости о Хербе Уолджере, Херб. Что он поделывает, каковы его планы, как обходится с ним жизнь. Может быть, написать о его характере что-то, способное подбодрить людей, переживающих трудное время. Дать им, попавшим в пиковое положение, толику оптимизма.

– Ладно, – соглашается Херб. – Супер. Супер.

– Уверен, читателям будет интересно узнать о твоей работе духовного наставника. О том, как парни, с которыми ты вместе играл, берут пример с тебя, сделавшего все возможное и еще полстолька. Что-то в этом роде.

– Этим я больше заниматься не буду, Фрэнк, – сурово сообщает Херб и еще сильнее налегает на колеса кресла. – Собираюсь уйти оттуда.

– Почему, Херб?

Не лучшая новость для начала статьи.

– Да мне ничего там толком сделать не удается, Фрэнк. Слишком много всякой херни под ногами путается.

Шоссе, отделяющее нас от озера, мы пересекаем в неловком молчании. Снег здесь почти весь растаял, осталась лишь его серая корочка на обочине, заваленной сором, который выбрасывают проезжающие. Сто лет назад этот край был лесистым, озеро – величественным и прекрасным. Идеальное место для пикников. Теперь же оно загублено домами и автомобилями.

Херб спускается к берегу по бетонному скату для лодок, что тянется меж двух обнесенных заборами коттеджей, чьи окна заколочены досками, поднимается, яростно крутя колеса, на дощатый причал. За озером видна скоростная магистраль, на берегу за коттеджами поднимаются над кронами деревьев «русские горки». Где-то рядом с ними стояло «Казино», однако теперь и следов его не видно.

– Занятно, – говорит Херб, едва перед ним открывается озеро. – Когда я только-только увидел тебя, твою голову окружал нимб. Большой, золотистый. Ты его замечал когда-нибудь, Фрэнк?

Херб рывком обращает ко мне свое большое лицо, улыбается и снова поворачивается к пустому, ровному простору воды.

– Никогда, Херб.

Я присаживаюсь на сваренные из труб перила, которые тянутся к концу причала, где покачиваются на мелководье две алюминиевые лодки.

– Нет? – переспрашивает Херб. – Ладно.

Несколько секунд он молчит, думая о чем-то, потом произносит, не глядя на меня:

– Я рад, что ты приехал, Фрэнк.

– Я тоже, Херб.

– Знаешь, Фрэнк, меня иногда такая злость берет. Пропади она. Просто киплю весь.

Он вдруг бьет ладонями по черным подлокотникам кресла, покачивает головой.

– Из-за чего, Херб?

Я ничего пока не записал и к магнитофону не прикоснулся, а следовало бы, потому что память у меня никудышная. Я всегда принимаю слишком близко к сердцу то, что мне говорят, не уделяя должного внимания деталям. Мы с Хербом все еще пытаемся получше узнать друг друга, а мне по опыту известно: поспешив с интервью, можно получить настолько искаженное представление о человеке, что он даже и не узнает себя в твоей писанине – первый признак плохо сработанной статьи.

– У тебя есть какие-нибудь теории насчет искусства, Фрэнк? – спрашивает Херб, крепко опершись подбородком о кулак. – Я хочу сказать, э-э, имеешь ты полное представление о том, к примеру, как увиденное художником соотносится с тем, что он в конечном счете изображает на холсте?

– Пожалуй, нет, – отвечаю я. – Мне вон Уинслоу Хомер[36]36
  Уинслоу Хомер (1836–1910) – американский художник-реалист, считается основополагающей фигурой американской живописи.


[Закрыть] сильно нравится.

– Ладно. Он хорош. Очень хорош, – говорит Херб и беспомощно улыбается.

– Думаю, напиши он это озеро, оно выглядело бы и ощущалось совсем как сейчас.

– Может быть. – Херб отворачивается к озеру.

– Сколько времени ты играл в профессиональный футбол, Херб?

– Одиннадцать лет, – печально отвечает он. – Год в Канаде. Год в Чикаго. Потом меня обменяли на здешнего игрока. Тут я и остался. Знаешь, Фрэнк, я недавно читал об Улиссе Гранте,[37]37
  Улисс Симпсон Грант (1822–1885), 18-й президент США.


[Закрыть] – Херб с силой кивает, – он сказал перед смертью: «Думаю, я не личное местоимение, а глагол. Глагол обозначает: быть, действовать, страдать. И я обозначаю все это». – Херб снимает очки, держит их, разглядывая оправу, крепкими пальцами форварда. Глаза его красны. – В этом есть какая-то правда, Фрэнк. Но как по-твоему, какого дьявола он имел в виду? Глагол? – Херб поворачивает ко мне встревоженное лицо. – Мне это уже несколько недель покоя не дает.

– Понятия не имею, Херб. Может, он подводил итог своей жизни. Многое кажется нам более важным, чем оно есть на самом деле.

– И хорошего в этом мало, так? – Он снова вглядывается в очки.

– Трудно сказать.

– А нимб твой исчез, Фрэнк. Тебе это известно? Ты опять выглядишь как все прочие люди.

– Так оно и неплохо, нет? Я не возражаю.

Мне становится ясно, что Херб страдает очень серьезными перепадами настроения и, весьма вероятно, забыл сегодня принять стабилизирующую таблетку. Возможно, он решил поговорить со мной напрямик, излить душу, но я не думаю, что из этого может выйти хорошее интервью. Лучшие получаются, когда спортсмен обладает твердыми взглядами на жизнь и готов подробно их изложить.

– Могу тебе сказать, что об этом думаю я, – говорит Херб, щурясь, без очков он видит плоховато. – По-моему, он считал, что обратился в действие. Понимаешь, Фрэнк? И действие это – смерть.

– Понимаю.

– А такое представление о жизни ужасно. Не быть, а только действовать.

– Ну, это всего лишь представления Гранта, Херб. У него были и другие заблуждения. Целая куча.

– Это, черт подери, настоящая жизнь, Фрэнк. Пойми! – Лицо Херба искажается от борьбы с какой-то неистовой силой, но сразу же пустеет. – Я всего пару дней назад читал, что американцам вечно кажется, будто настоящая жизнь протекает где-то еще. Дальше по дороге, за поворотом. А она идет прямо здесь. – Херб снова ударяет ладонями по подлокотникам. – Ты понимаешь, к чему я клоню, Фрэнк?

– Думаю, да, Херб. Я стараюсь.

– Проклятье! – Херб яростно вздыхает. – Ты даже не записываешь ничего!

– У меня все здесь, Херб, – говорю я и пристукиваю себя по голове.

Он бросает на меня сумрачный взгляд:

– Известно тебе, что такое лишиться ног, Фрэнк?

– Нет, Херб, не известно. По-моему, это очевидно.

– Ты терял кого-нибудь из близких?

– Да. – Я уже хорошо представляю себе, как начинаю злиться на Херба еще до окончания этого разговора.

– Ладно, – произносит Херб. – Ноги просто замолкают, Фрэнк. Я моих больше не слышу.

И улыбается диковатой улыбкой, подразумевающей, что он мог бы порассказать мне о жизни черт-те сколько того, чего я о ней не ведаю. Ну разумеется, люди всегда воспринимают тебя неверно. Ты приходишь, чтобы взять у них интервью, и они автоматически решают, будто ты просто используешь их для подтверждения целой кучи того, что о них всем уже известно. Однако в моем случае ничто не может быть несправедливее. Да, верно, я ожидал повстречать другого Херба Уолджера, не того, какого увидел, – более крепкого, сдержанного, с высоко поднятой головой, парня, который отодрал бы, если б мог, багажник расплющенной малолитражки, чтобы вытащить тебя из нее. А нашел человека дремотного, как сипуха. Но этот урок для меня не новый. Невозможно заниматься моим делом, думая, что знаешь то, чего узнать нельзя. Это первое правило, какое следует преподавать на любых курсах журналистики, помещать на первую страницу любого учебника; слишком многое в жизни, даже в той, которую ты, по-твоему, изучил, в жизни спортсменов, предугадать невозможно.

Наступает долгое молчание – Херб рассказал мне главное: что такое лишиться ног. Это вовсе не пустые мгновения, во всяком случай, для меня, и я не чувствую себя обескураженным. Мне все еще хочется думать, что у меня осталась возможность собрать материал для статьи. Может быть, махнувший рукой на лекарство Херб придет наконец в себя и у него появятся неожиданные, интересные мысли, которыми он захочет поделиться со мной, вместо того чтобы нести без умолку всякую чушь. Такое случается что ни день.

– Ты когда-нибудь скучаешь по футболу, Херб? – спрашиваю я и улыбаюсь, с надеждой.

– Что? – Мой вопрос отрывает Херба от размышлений, в которые погрузило его гладкое как стекло озеро. Он смотрит на меня так, точно никогда прежде не видел.

Я слышу, как громыхают на шоссе идущие к Лансингу грузовики. Снова задувший ветер срывает с черной воды наслоения холодного воздуха.

– Ты по спорту скучаешь?

Херб обращает ко мне укоризненный взгляд:

– Мудак ты, Фрэнк, тебе уже говорили об этом?

– Почему?

– Ты же меня совсем не знаешь.

– Так ведь я ради этого и приехал, Херб. Я хочу узнать тебя, написать о тебе хорошую статью. Показать таким, какой ты есть. Поскольку думаю, что это само по себе будет и интересно, и сложно.

– Ты просто мудак, Фрэнк, точно, и никакого вдохновения тебе от меня не дождаться. Я покончил со спортом. Я никому ничего не должен, а значит, и тебе тоже. Особенно тебе, мудаку. И в футбол я больше не играю.

Херб отдирает от щеки клочок туалетной бумаги, вглядывается в пятнышко крови.

– Я готов обойтись и без вдохновения, Херб. Мне просто нужно с чего-то начать.

– Хочешь, расскажу тебе сон, который мне то и дело снится? – Херб скатывает пальцами клочок бумаги и начинает крутить колеса кресла, направляя его к концу причала.

Я сижу на перилах, смотрю ему в спину. Костлявые лопатки Херба похожи на крылья, шея у него тонкая, морщинистая, желтоватые волосы начинают редеть. Мне неведомо, сознает ли он, где я сейчас, или нет, – сознает ли хотя бы, где он сам.

– С удовольствием послушаю, – говорю я.

Херб смотрит на озеро – так, точно туда ушли все его охладевшие надежды.

– Мне снятся три старухи в машине, застрявшей на темной дороге. Две разговаривают об их бабушке, совсем уж дряхлой, она живет в доме для престарелых. Где-то в штате Нью-Йорк или в Пенсильвании. Я проезжаю мимо в «джипе» – у меня был когда-то «джип», – останавливаюсь и спрашиваю, не нужна ли им помощь. Они говорят – нужна. Здесь так давно никто не проезжал. Но я понимаю, что они меня побаиваются. Одна достает деньги, чтобы заплатить мне, хоть я ничего еще и не сделал. Оказывается, у них спустило колесо. Я освещаю их машину фарами «джипа» и вдруг вижу эту самую бабушку, тоже перепуганную, она сидит, пригнувшись, впереди. Шея как у цыпленка, не шея, а пруток. Пока я меняю камеру, две другие стоят рядом со мной. А я работаю и думаю, не убить ли мне всех троих. Просто придушить голыми руками и уехать, и никому не узнать, кто это сделал, – я же не убийца – не узнать даже, что я здесь был. Я начинаю озираться по сторонам и вижу оленя, который смотрит на меня из-за деревьев. Его желтые глаза. И все. Я просыпаюсь. – Херб разворачивается вместе с креслом лицом ко мне. – Как тебе такой сон? Что ты о нем думаешь, Фрэнк? Кстати, у тебя снова нимб появился. Вернулся. Видок совсем идиотский.

Он вдруг разражается хохотом, все его тело словно погромыхивает, разинутый рот смахивает на пушечное жерло. Я понимаю наконец – Херб безумен, и теперь все, чего я хочу, это оказаться как можно дальше от него. Интервью там или не интервью. Вдохновение – не вдохновение. Брать интервью у сумасшедшего только сумасшедшему и под силу, для любого другого это пустая трата времени. Хорошо еще, Херб прикован к креслу, – не исключено, что он задушил бы меня, если б мог.

– Наверное, нам пора возвращаться, Херб.

Он снимает очки, принимается протирать их подолом футболки со словом МОГУЧ. И все еще продолжает смеяться.

– Конечно, давай.

– Все, что мне требуется для хорошей статьи, я получил. А тут холодновато.

– Сколько в тебе дерьма намешано, Фрэнк, – говорит Херб, улыбаясь через разделяющую нас пустоту лодочного причала. Над озером у самой воды несутся, рассекая воздух, две утки. Вот они круто сворачивают, пробивают блестящую воду и исчезают из глаз. – Ох, Фрэнк, ну правда, дерьма в тебе навалом.

Он в совершеннейшем изумлении покачивает головой.

Назад на Глэсье-Уэй мы возвращаемся в молчании, Херб едет рядом со мной в серебристом кресле. Все запуталось, а почему, я точно сказать не могу. Возможно, я действую ему на нервы. Иногда человек, поняв, что спортивные журналисты – это просто мужчины или просто женщины, берет да и обижается. (Людям часто хочется, чтобы другие были лучше, чем они сами.) А в таких обстоятельствах просто невозможно внести или хотя бы честно попытаться внести какую-то свою лепту. Они, по правде сказать, вызывают в тебе желание припуститься бегом за лекарствами в какую-нибудь аптеку, которых в Нью-Джерси предостаточно.

– А о футболе мы почти и не поговорили, – задумчиво отмечает Херб. Он уже здрав и глубокомыслен, как старый баптист.

– Я так понимаю, ты о нем много и не думаешь, Херб.

– Мне действительно кажется, что он не имеет смысла, Фрэнк. Теперь я верю, что футбол был подготовкой – и довольно дрянной – к настоящей жизни.

– И все же я полагаю, он дает какие-то уроки. Уроки стойкости. Взаимодействия. Товарищества. В таком роде.

– Забудь об этой херне, Фрэнк. Я получил в мое распоряжение остаток жизни, остается только понять, как им распорядиться. У меня большие планы. А спорт – всего лишь воспоминание.

– Ты говоришь о юридической школе и прочем?

Херб кивает, совершенно как гробовщик:

– Вот именно.

– Ты очень храбрый человек, Херб. Я думаю, жить, как живешь ты, это требует храбрости.

– Может быть, – поразмыслив, соглашается Херб. – Хотя иногда мне бывает страшно, Фрэнк. Признаю. Страшно до жути.

Мы наконец обратились в двух предающихся неторопливой беседе мужчин. На что я изначально и рассчитывал. Возможно, мне все-таки удастся получить откровенное интервью старого образца. Я нащупываю в кармане магнитофончик.

– Иногда и мне бывает страшно, Херб. Я бы сказал, для нашего поколения это естественно.

– Ну ладно, – говорит Херб и хмыкает, и кивает в знак вынужденного согласия.

Когда мы выходим из-за поворота улицы, я вижу стоящее перед домом Херба желтое такси мистера Смоллвуда, – по-видимому, его визит в Уиксом оказался неудачным. Пока мы прогуливались, похолодало и небо стало более низким. К ночи повалит снег, и мы с Викки будем рады убраться отсюда. Странный поворот событий, совсем не тот, какого я мог ожидать, но, с другой стороны, он меня не удивляет.

Из дома, мимо которого мы проходим, выступает мужчина в коричневом полупальто, в руках у него банка моторного масла. Дом той же архитектуры, что у Херба, только там, где пролегала, огибая его, подъездная дорожка, пристроена еще одна комната. Мужчина останавливается у своей машины – нового «олдсмобиля» с поднятым капотом, – машет Хербу рукой и кричит «ну как оно».

– Primo. Numero uno, – кричит в ответ Херб и тоже взмахивает рукой, словно приветствуя большую толпу. – Этот малый брал у меня интервью. Ну, я ему задал жару.

– Не покупайся на их дерьмо, – кричит в ответ мужчина и сгибает свой короткий торс, чтобы заглянуть в темное нутро двигателя.

– Соседи думают, что я все еще играю за мою команду, – негромко сообщает Херб, катя свое кресло по Глэсье-Уэй, к жене и дому.

– Как это?

– Ну, я утаил мое увечье. Вместо меня на поле выходит другой парень. Под моим номером. Надеюсь, ты не напишешь об этом, не испортишь им удовольствие.

– Ни в коем случае, Херб. Даю слово.

Мы приближаемся к машине мистера Смоллвуда, и Херб поднимает на меня полный удивления взгляд.

– Как ты это делаешь, Фрэнк? Скажи правду.

– Что именно, Херб?

Впрочем, я знаю, что сейчас услышу.

По какой-то причине Хербу, похоже, не удается удерживать голову на одном месте. Она болтается из стороны в сторону.

– Ты же не можешь и вправду любить спорт, Фрэнк, – говорит он. – Не похож ты на любителя спорта.

– Одни его виды мне нравятся больше, другие меньше. На самом деле вопрос не такой уж и редкий.

– Но разве ты не предпочитаешь разговоры о чем-то другом? – Херб, все еще удивляясь, покачивает большой головой. – О том же Уинслоу Хомере?

– Мы поговорим о нем, Херб. Когда захочешь. Писать о каком-то деле не значит заниматься им. Такой ответ проясняет для тебя что-нибудь?

Не знаю почему, но что-то начинает подрагивать у меня под ложечкой или совсем рядом.

– Очень любопытно, Фрэнк, – с искренним восхищением кивает мне Херб. – Не уверен, что это объясняет хоть что-нибудь, но, готов признать, любопытно.

– Объяснить свою жизнь очень трудно, Херб. – Я уверен, мое подрагиванье уже видно невооруженным глазом – ну, может быть, не Хербу, для которого все вокруг, наверное, подрагивает. Ему пока не удается остановить болтающуюся голову. – Думаю, я сказал достаточно. Предполагалось ведь, что это я буду задавать тебе вопросы.

– Я лишь глагол, Фрэнк, а глаголы на вопросы не отвечают.

– Не стоит так думать, Херб.

Теперь под ложечкой еще и похрустывает. Мы с Хербом провели вместе не больше часа, однако у меня появилось явственное чувство, что он с удовольствием придушил бы кого угодно, – попадись ему в руки чья-либо шея, привередничать Херб не станет. Когда проводишь немалую часть жизни, врезаясь в людей, причиняя им боль, трудно, наверное, просто взять да и покончить с этим – сесть и сидеть. Трудно, сдается мне, вообще делать что угодно, кроме как продолжать врезаться. Как бы там ни было, мне всегда бывает спокойнее, если у меня есть путь отступления. А здесь присутствует что-то, чего лучше избегать, вот я и стараюсь избегнуть.

– Я попробую написать хорошую статью, Херб, – говорю я, немного смещаясь в сторону багажника машины мистера Смоллвуда.

Клэрис Уолджер вышла на веранду и стоит, наблюдая за нами. Она окликает Херба, устало улыбается. Такое, должно быть, случалось с каждым: знакомство, завершающееся прямо перед домом ошеломленным молчанием; ожидающее такси; Херб, объявляющий себя глаголом. Самое сильное восхищение вызывает у меня она. Я рассчитывал перемолвиться с ней насчет героической жизни Херба, но нам не представился случай. Остается лишь надеяться, что позже, в ночной темноте, она получит какое-то утешение.

– Херб, – зовет Клэрис милым голоском, срывающимся на холодном мичиганском ветру.

– Ладно! – героически восклицает Херб. – Мне пора, Фрэнк, пора. Напиши историю моей жизни. Миллион заработаешь.

Мы жмем друг другу руки, и он опять пытается рывком поставить меня на колени. Теперь от него исходит странный запах, металлический аромат его кресла. Щека Херба кровоточит там, где он отодрал клочок бумаги.

– Хотел показать тебе кой-какие старые игры, есть у меня пленочки. Я кого хошь мог скрутить, Фрэнк, ты на это кресло особо-то не смотри.

– Покажешь в следующий раз, Херб, обещаю.

Мистер Смоллвуд включает двигатель, такси с шипением подается на полфута вперед.

– Я не знаю, что на меня иногда находит, Фрэнк, – говорит Херб, и синие глаза его вдруг наполняются слезами, он дергает большой головой, чтобы смахнуть их.