Текст книги "Дни мира"

Автор книги: Рене Баржавель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Леон показал ей Томаса на медной кровати, на которой тот спал, обняв мешок с овсом. Он накрыл его роскошной белой шкурой Жан-Жана, своего белого медведя, умершего прошлой осенью. Между краем медвежьей шкуры и шапочкой из аранской шерсти, натянутой Томасу до самых глаз, можно было увидеть только его красный нос и часть щеки с выступившими каплями пота.

Элен простонала:

– Боже! Что вы с ним сделали? Что с ним? – С ним все в порядке, – с гордостью заявил Леон. – Он здоров. Томас не совсем спал и не совсем проснулся. Он пытался вспомнить точное количество почек на каштане. У него получалось плохо. Он считал: «Одна, две, три…сто…тысяча…» Но это явно был плохой метод. Когда он недавно просто глянул на дерево, сразу узнал, сколько почек на его ветвях. И ему не нужно было считать их по одной. Но он больше не умел действовать таким образом. Эта замечательная способность пропала.

– Что здесь происходит? Палец Элен остановился на бугорке, образованном медвежьей шкурой рядом с телом Томаса.

– Ничего особенного, – ответил Леон.

Элен приподняла шкуру и обнаружила совершенно голую Даллу, спавшую, прижавшись к Томасу.

Задохнувшись от неожиданности, Элен несколько секунд соображала, какого пола существо, спавшее рядом с ее сыном. Потом воскликнула:

– Это же девочка! – Да нет же, – сказал Леон. – Ничего особенного, это же Далла… Она всегда забирается для сна в самое теплое место… Совсем как кошка… Если она не носится, она спит… Его большая ладонь осторожно похлопала маленький зад коричневого цвета. Далла открыла голубые глаза, села и улыбнулась.

– Иди к лошадям, – сказал Леон. Потом он повторил эту фразу на цыганском языке. Далла спрыгнула с постели и выскочила из комнаты.

– Томас! – крикнула Элен. – Томас! Немедленно поднимись к себе! Томас немного сморщил нос и пошевелил губами, но не открыл глаза.

– Он спит и не слышит вас, – сказал Леон. – Оставьте его. Ему нужно еще немного пропотеть. После этого я подниму его наверх. Лекарство, которое я ему приготовил, очищает кровь по меньшей мере на полгода…

***

На площади Сен-Мишель была выкопана огромная яма. В ней мог скрыться до половины высоты собор Нотр-Дам, а если на него немного надавить, то он поместился бы и целиком.

Под слоем наносов выработка на глубине в 20 метров вошла в белую плоть основания Парижа, в чистый известняк, состоящий из множества скелетов микроскопических существ, когда-то населявших простиравшееся на этом месте древнее море. Тысяча этих малюток не смогли бы заполнить и глаз блохи.

Гигантский металлический параллелепипед с каждым днем все ниже и ниже уходил в дыру. В нем помещалась станция метро, получившая позднее название «Сен-Мишель». От него отходил туннель, который должен был пройти под Сеной.

Точно такой же туннель собирались пробить и под горой Монблан, чтобы уложить в нем рельсы железной дороги. Говорили даже, что еще один туннель должен был пройти под Ламаншем, чтобы связать французский Кале с английским Дувром. Никто не верил возможности реализовать этот проект, хотя англичане и говорили «да». Было хорошо известно, что на деле это означало «нет».

***

Когда Элен перебралась из Англии в Париж, она сняла комнату в отеле неподалеку от вокзала Сен-Лазар. Опасаясь континентальных жуликов, она хотела немедленно положить в банк имевшиеся у нее небольшие деньги. Вместе с сыном она приехала в фиакре к заведению под названием «Бритиш Банк», адрес которого ей дал консьерж отеля. Это было небольшое отделение лондонского банка, но клиенты у него имелись весьма солидные. Элен, еще не оформившая к этому времени развод, узнала, что она не может стать клиентом банка без согласия мужа.

Директором отделения был тогда мистер Уиндон, англичанин с достаточно широкими взглядами; он случайно оказался компаньоном принца Уэльского, будущего Эдуарда VII, во время его парижских похождений. Он считал себя обязанным помогать соотечественникам, рискнувшим перебраться во Францию. Потому лично принял Элен, просмотрел ее документы и удивленно воскликнул, узнав, что она была дочерью сэра Джона Грина. Уиндон прекрасно знал его! Ему приходилось иметь с ним дело, когда тот держал деньги в лондонском «Бритиш Банке»!

Он поинтересовался новостями о ее родителях и сестрах. Элен довольно сухо ответила, что у нее исключительно прекрасные новости. Мистер Уиндон не стал уточнять, хотя у него имелись для этого основания.

Он сразу же нашел выход из сложившейся ситуации, ловко обойдя существующие правила. Разрешил Элен получить абонемент на отделение в банковском сейфе и вручил ей ключ со всеми полномочиями.

Успокоившись, Элен попросила у него совет, так как хотела снять приличное жилье как можно дешевле и ее интересовала возможность устроиться на работу. Она неплохо знала французский и очень хорошо – латинский и греческий языки, а также археологию Шумера.

– Да, да… Конечно, Шумер… Это очень интересно, – пробормотал мистер Уиндон. Сидя за своим столом из красного дерева, доставленным из Лондона, он внимательно смотрел на Элен, поглаживая гладко выбритый подбородок и аккуратно подстриженные по последней французской моде усы. Для него было очевидно, что ему стоит поддерживать отношения с дочерью сэра Джона Грина. Он покрутил ручку телефона и связался со своим приятелем, господином Лабассьером.

Элен, напряженная словно струна, сидела на краешке стула. Томас, который пока еще был Джоном, устал, хотел есть и спать. Стоя рядом с матерью и опустив голову ей на колени, он слегка хныкал, посасывая свой палец. На нем был костюмчик из белой стеганой ткани. Ему на этот момент исполнилось полтора года. Мать время от времени заставляла его выпрямиться, говоря «Keep straight», и вынимала палец у него изо рта. Он немедленно снова совал его в рот.

Мистер Уиндон быстро дозвонился до господина Лабассьера. Телефонная связь между банками была хорошей. Мистер Уиндон сказал господину Лабассьеру, что вспомнил о его забавном доме, кажется, где-то в районе Пасси, с которым тот не знал что делать. Может быть, его можно было сдать?

Держа трубку в левой руке, он правой пометил в записной книжке: «Ир. шок.», что означало: послать шоколад Ирен, чтобы отблагодарить Лабассьера.

Таким образом, Элен обосновалась сначала в двух, а затем в трех комнатах для прислуги, которые она успешно превратила в приличную квартиру. Заодно именно господа Уиндон и Лабассьер нашли для нее первых учеников.

Мистер Уиндон продолжал поддерживать с Элен весьма сердечные отношения. И не только дружеские.

***

Томас спал, обливаясь потом, еще пять часов. Элен спускалась к нему несколько раз, все сильнее и сильнее беспокоясь за него. В четвертый раз она осталась с ним. Сидела на мешке с овсом, лежавшем возле постели, не сводя с Томаса глаз. Проснувшись и увидев ее, он пробормотал: «Мама…» Она зарыдала, словно ему удалось избежать смерти.

Несмотря на протесты Элен, Леон раздел Томаса догола и обтер его, словно лошадь, жгутом из соломы. Томас смеялся и орал, как будто Леон сдирал с него шкуру. Элен тоже кричала что-то по-английски. Леон смеялся и продолжал обрабатывать Томаса пучком соломы. Потом он завернул юношу в медвежью шкуру и на руках перенес наверх.

Томас действительно выздоровел, но лечение вымотало его. Мать завершила лечение, заставив его выпить настойку из трав, присланных из Ирландии ее сестрой Элис, ставшей монашенкой монастыря Mary-ofthe– Holy-Spirit. Травы приносили в монастырь крестьяне из Коннемары, собиравшие их при необходимом положении Луны на западных склонах холмов, где они росли, овеваемые морскими ветрами. Они, к сожалению, давно утратили первоначальную свежесть, сохранив от множества ароматов только передавшийся настойке рыбный запах.

Оставшееся время Томас провел в дремоте, переваривая спиртное, пряности и травы. Ночью он проснулся, кинулся на кухню и уничтожил там все, что нашел из съестного.

Утром, с первыми лучами солнца, Элен услышала, как он напевает что-то, и у нее сразу полегчало на сердце. Она занялась завтраком. Наступила пятница, первый день февраля. «Матэн» опубликовал письмо маркиза де Диона, известного конструктора автомобилей.

«Я прочитал в «Матэн» о грандиозном проекте маршрута Пекин– Париж. Дороги, по которым должны пройти машины, отвратительны и нередко существуют только на картах… Но я считаю, что если автомобиль может, в принципе, проехать, машина фирмы «Де Дион-Бутон» пройдет обязательно!

Это проект в стиле Жюля Верна или Майн-Рида, но мы осуществим его…»

Дверь, выходящая на мостик, хлопнула. Элен ушла на утренние занятия. Томас слышал, как под ее легкими ногами загремели металлические ступеньки. Дверь комнаты отворилась, и на пороге возникла совершенно обнаженная Далла. Закрыв дверь за собой, она улыбнулась Томасу. Улыбка ее на этот раз показалась ему несколько натянутой. Она подбежала к постели, поднялась на кончиках пальцев и поцеловала Томаса в губы, словно клюнула его, как птичка. В следующее мгновение она скользнула под одеяло и заснула, прижавшись к нему. У него не губах остались ее запахи: запах кофе, который она только что выпила, запах тартинки с медом, съеденной ею, запах ее волос, неотличимый от запаха свежего сена. Она лежала на боку, плотно прижавшись к нему. Одной рукой она обхватила его за грудь, вторая осталась согнутой у нее под подбородком. Он ощущал тепло и нежность ее кожи, несмотря на одетую на нем рубашку. Он не осмеливался пошевелиться. Тонкая рука, лежавшая на нем, потрясла его. Ему казалось, что к нему внезапно прилетела синичка или жаворонок, чтобы доверчиво заснуть в его руках.

Томас вспомнил то, что видел вчера. Он увидел Даллу, спящую в своей корзинке. Потом увидел, как она вскакивает и бежит; потом ее голубая фигурка взлетела на алую лошадь. Последовала серия цветных образов, и он понял, что произошло чудо: он увидел мир в красках, в подлинных красках и в истинном свете, скрывающихся под покровом повседневности, которые могут увидеть только глаза, умеющие смотреть.

– Ко-а! Ко-а! – каркнул Шама. Он уселся за окном и принялся стучать клювом по стеклу. Далла проснулась, села и засмеялась. Потом подбежала к окну и распахнула его. Шама влетел в комнату, направляясь к камину, но тут же заметил Даллу, повернул к ней и опустился ей на голову. Потом он поинтересовался: – Ку-а?.. Ку-а?.. Это означало: что ты здесь делаешь? Она ответила ему по-венгерски. Ворон понял ее. Она вернулась в постель, легла и тут же заснула. Шама продавил своим животом впадину в пуховике, сделав таким образом гнездо. Клюнув, он подобрал крошку, запутавшуюся в кружевах. Это было все, что осталось от завтрака.

Томас улыбнулся, и кончик его носа немного отклонился влево. Когда ему было четырнадцать лет, он боксировал с Леоном и заработал сломанный нос ударом французского бокса, на который неосмотрительно нарвался. Леон вскрикнул, как будто удар достался ему. Он принялся лечить Томаса натертым луком. Томас заорал, отшвырнул лепешку из тертого лука и взлетел по лестнице к себе. Когда Элен увидела сына, пропахшего луком, с распухшим кровоточащим носом и подбитым глазом, она едва не упала в обморок. Потом схватила первое подвернувшееся под руку оружие, которым оказался молоток, скатилась вниз по лестнице и кинулась на Леона, намереваясь убить его. Леон грустно сказал:

– Вы совершенно правы, убейте меня! Она ударила его молотком в грудь, но это было все равно, как если бы она ударила стенку. Она в слезах поднялась наверх. Томас! Ее Томас! Ее любимое дитя, такое прекрасное! Его искалечило это чудовище!

Леон последовал за ней. Он заменил лук настойкой из цветов календулы, настоянными в сливовой водке, и все уладилось. Сломанный нос был почти не заметен, он всего лишь слегка утратил прямолинейность, которая могла показаться безвкусной. С тех пор, когда Томас улыбался, нос тоже немного улыбался вместе с глазами, а когда он приходил в бешенство, что случалось редко, но выглядело ужасно, его лицо становилось похожим на физиономию свирепого варвара, готового убивать.

***

К концу недели редакция «Матэн» получила более двух десятков заявок на участие в пробеге Пекин—Париж. Маркиз де Дион предложил две своих автомашины, конструктор Конталь – три легких трехколесных машины марки «Мототри».

«Матэн» сравнивала трудности предприятия с завоеванием полюса. Действительно, значительная часть пробега была путешествием в неизвестное. Его организаторы встретились с конструкторами-конкурентами, прибывшими в Париж, чтобы обсудить регламент пробега. Чем больше они спорили, тем больше понимали, что не только разработка правил, но и сам пробег был неосуществим. Невозможно было определить маршрут, потому что никто не знал, имеются ли – пусть не дороги, а хотя бы тропы на значительной части территории Китая и России. Наверняка никаких дорог не было через пустыню Гоби и через Уральские горы.

В конце концов, был опубликован крайне упрощенный регламент – нечто уникальное в истории автомобилизма. Фактически, не было разработано никаких правил, никаких требований. Конкурентам всего лишь нужно было выехать на автомобилях из Пекина и приехать в Париж.

Организаторы пробега потребовали от участников взнос в две тысячи франков. Эта значительная сумма была установлена исключительно с целью отсечь всех, кто записался для участия в мероприятии только для того, чтобы о них заговорили, тогда как они на деле не собирались участвовать в пробеге. Эта мера оказалась весьма действенной. Количество участников уменьшилось до пяти. Шестой участник появился за три недели до отправки автомобилей в Китай. Он прибыл из Индии и собирался проехать по маршруту под флагом махараджи Марабанипура. Это был американец по имени Клайд Шеридан. Его сопровождали жена и двенадцатилетний сын. В команде принимали участие также механик и его жена.

Махараджа открыл щедрое финансирование Шеридана в «Бритиш Банке» Лондона, который перевел деньги махараджи в свое парижское отделение. Команда устроилась в отеле неподалеку от Оперы. Выяснилось, что жена Шеридана – настоящая красавица. «Матэн» и «Иллюстрасьон» опубликовали ее фотографии – сидящей рядом с мужем в одеянии индуса за рулем «Камберленда», на котором Шеридан собирался принять участие в пробеге и который он получил из Лондона, – последняя модель этой марки, усовершенствованная и самая мощная, получившая название «Золотой призрак». Золотой потому, что таким был цвет кузова и медных деталей, а призраком он был из-за того, что автомобиль, по словам конструкторов, мчался с такой скоростью, что не успевал появиться, как уже исчезал вдали.

Элен не читала французские газеты, а поэтому не видела фотографий Шеридана и его жены. Но второго апреля в три часа, когда она зашла в банк, чтобы положить на свой счет небольшую сумму, получившуюся в результате экономии, она оказалась лицом к лицу со знаменитой парой.

Американец был в европейском костюме, но с тюрбаном снежной белизны, украшенном спереди огромным рубином, явно фальшивым. Он был с небольшой квадратной бородкой благородного оттенка, почти седой. Его жена успела перенять, отважно, но с достаточным вкусом, последнюю парижскую моду. На платье зеленого и палевого цвета с широкими вертикальными полосами было надето широкое верхнее платье из меха опоссума; ее руки скрывались в муфте из меха этого же животного. На голове у нее была необыкновенная шляпка – настоящий шторм зеленого бархата, на волнах которого взмахивали раскинутыми крыльями две чайки.

Госпожа Шеридан ошеломленно уставилась на Элен. Она не верила своим глазам. Элен смотрела на нее с болезненной смесью радости и растерянности, так как в ней вспыхнула память о счастливых днях юности, захлестнувшая сердце. Она задрожала, негромко вскрикнула, стиснула руки в черных перчатках и произнесла: «Гризельда!..»

Она с первого взгляда узнала сестру. Гризельда! Самая красивая из сестер! Самая свободная! Покинувшая остров, чтобы исчезнуть в океанских туманах, о которой потом никто никогда ничего не слышал…

А в ее муже, считающемся американцем, она сразу же узнала, несмотря на бородку и тюрбан, Шауна Аррана, шофера тетушки Августы, раненого героя-мятежника, открывшего объятья для Гризельды и увлекшего ее далеко от родных, от острова и от Ирландии.

***

Мистер Уиндон, директор отделения «Бритиш Банка» в Париже, был прежде всего англичанином. И в дополнение к деятельности банкира, он добровольно выполнял функции осведомителя Foreign Office, сообщая ему все, что узнавал о происходящем во французской столице, так или иначе способном затронуть интересы британской империи. Он был весьма ценным осведомителем и при этом любил Париж; в связи с этим его много лет оставляли на работе в банке, и он ничего не имел против, хотя и мог претендовать на более блестящую карьеру, если бы перебрался в Лондон.

Одним из лиц, на которые начальство обратило его внимание, поскольку это лицо могло оказаться в Париже, был человек по имени Рок О’Фарран, известный также как Шаун Арран. Он бежал из Ирландии вместе с одной из пяти дочерей сэра Джона Грина и постоянно отправлял из-за границы инструкции и деньги мятежникам. За несколько лет он превратился в опасного врага Короны, но до сих пор ни одному из агентов Форин Оффис не удалось выяснить его нынешнее имя и установить место проживания.

Господин Уиндон, хотя и без особой надежды, допускал возможность того, что Элен, которой он оказал услугу, когда-либо сможет, пусть даже и не догадываясь об этом, дать ему какую-либо информацию. Он не упускал ни одной возможности побеседовать с ней и всегда интересовался новостями о ее семье. Сотрудники должны были всегда предупреждать его, когда Элен появлялась в банке.

Уиндон знал, что сбежавшую дочь почтенного лендлорда звали Гризельдой. В тот момент, когда он открывал дверь своего кабинета, услышал, как Элен произнесла это имя. Он осторожно прикрыл дверь, оставив достаточно большую щель, чтобы увидеть, как господин Шеридан прижал палец к губам и как Элен с удивлением посмотрела на него.

Когда три интересовавших его человека выходили, господин Уиндон заметил, что «американец» слегка прихрамывает. В досье на Рока О’Фаррана отмечалось, что вождь мятежников мог получить рану во время схватки с констеблями.

Этим же вечером он отправил сообщение своему начальству в Лондоне. Через пару недель банкир получил письмо с рядом вопросов. От него требовали информацию о Шеридане-Арране-О’Фарране, которой он не обладал. К тому же, Шеридан на днях сел в Марселе на корабль, отправлявшийся в Китай, вместе с другими участниками пробега и их автомобилями. Чтобы продолжать слежку за ним, достаточно было читать газеты.

В очередном сообщении, отправленном в Лондон, господин Уиндон уточнил, что госпожа Шеридан, оставшаяся в Париже, продолжала жить в том же отеле, что и раньше. В беседе с Уиндоном она сказала, что будет дожидаться возвращения мужа, разумеется, возвращения с победой.

В этом же донесении господин Уиндон сообщал, что во время своего пребывания в Париже Шеридан не только не брал деньги из банка, но и вносил на свой счет значительные суммы. Банкир позволил себе высказать предположение, что Шеридан, вернувшийся из Индии, мог привезти с собой большое количество драгоценных камней, которые постепенно продавал в Париже. Махараджа Марабанипура был известен своими огромными сокровищами, основной объем которых был представлен жемчугом и драгоценными камнями. Вряд ли ирландцу удалось украсть часть этих сокровищ. Скорее следовало предполагать, что два этих человека заключили союз для борьбы против господства Англии. Достаточно было вспомнить, что район Марабанипура на протяжении ряда лет был центром выступлений против англичан. На самого махараджу до сих пор не пало никаких подозрений, но не исключено, что это было связано всего лишь с плохой работой осведомителей… Мистер Уиндон осмелился высказать подобные предположения, хотя отнюдь не считался специалистом по Индии. Он добавил, что накануне своего отъезда Шеридан снял все имевшиеся на его счету деньги. Что он собирался делать с ними в Пекине?

Сразу скажем, что господин Уиндон ошибался, рассуждая о том, как Шеридан хотел использовать фунты стерлингов, которые получил в его банке. Он взял с собой в Пекин всего лишь деньги, необходимые для расходов во время пробега. Основная сумма осталась у Гризельды, хорошо представлявшей, что делать с этими деньгами.

***

Далла приходила к Томасу каждое утро. Она всегда спала рядом с ним, полностью расслабившись, вытянувшись вдоль его левого бока и положив руку на грудь юноши. Ее рука казалась Томасу почти невесомой, словно это была тонкая веточка. При этом она так плотно прижималась к нему, что почти лежала на нем. Перед тем как скользнуть к нему под одеяло, она целовала его в губы, и поцелуй этот всегда был легким, словно взмах крыльев пчелы, с ароматом кофе и меда. Иногда Далла целовала его уходя. Она всегда мгновенно просыпалась, как и засыпала, и на ее губах постоянно играла улыбка. Проснувшись, она или сразу же убегала, или садилась возле Томаса и рассказывала ему, сопровождая свой рассказ выразительными жестами, какую-нибудь историю на венгерском языке. Иногда эти истории были серьезными, иногда забавными, и она смеялась.

Однажды утром Далла сказала Томасу что-то показавшееся ему очень важным, но он понял ее слова не лучше, чем все остальное. Она несколько раз повторила свою фразу с раздраженным видом, так как считала, что он обязательно должен понимать ее. Ведь это было так просто! Наконец она отказалась от дальнейших объяснений, покачав головой, что должно было означать: «Какой же ты глупый!» Потом рассмеялась, поцеловала его и убежала. Шаги ее маленьких ног прозвучали на металлической лестнице так, словно по ней торопливо пробежала небольшая собака.

На следующее утро она не пришла. Томас сначала удивился, напрасно прождав ее, потом почувствовал себя несчастным. Его рука то и дело наталкивалась на пустоту там, где должна была находиться Далла. И эта пустота оказывалась для него невыносимо тяжелым грузом.

Прождав целый час, он натянул брюки и накинул на себя плащ, после чего с грохотом скатился вниз по лестнице. В салоне никого не было.

– В чем тут дело? В чем тут дело? – заинтересовалась заволновавшаяся синяя попугаиха Флора. Он крикнул:

– Где Далла? Стоявшая перед камином большая корзина опустела. Сверху в нее опустилось синее перышко, и его тут же подхватил поток воздуха, уносившегося в камин. Томас выскочил на улицу. Под каштаном Леон в очередной раз старался научить боксировать Талко, бурого медведя. Он уже несколько месяцев пытался сделать номер с кулачным боем между человеком и медведем. Но Талко отказывался надевать перчатки. Он сразу же отшвыривал их в сторону и отрицательно мотал головой. Леон с бесконечным терпением начинал снова и снова, соблазняя медведя кусочками сахара.

– Где Далла? – крикнул Томас. – Она заболела? – Она никогда не болеет, – пожал плечами Леон. – Тебе ее не хватает? – Да, конечно! Над остроконечными почками каштана простиралось синее небо с белыми облаками. Сильно пахло дымом от горящих дров.

– Она там, – сказал Леон. Обернувшись, он протянул руку к небольшой конюшне. Томас подбежал к ней и открыл створку в верхней части двери. В лицо ему ударила волна теплого воздуха с сильным запахом стойла. Он сразу же увидел ту, которую искал. У Вероники, кобылы в яблоках, вчера родился жеребенок. Обнаженная Далла спала у нее под ногами, рядом с жеребенком серебристого цвета.

***

1 марта в Пекине Вай Ву Пу, главный советник империи, провел заседание Совета с целью изучить проект пробега Пекин—Париж. В китайской столице знали, что такое автомобиль. Во многих иностранных посольствах имелась хотя бы одна автомашина. Простые китайцы давно перестали пугаться машин и со смехом провожали проезжающие мимо машины с их вонючим дымом и грохотом двигателя, похожие на дракона на поводке. Но грамотная часть населения не была уверена, что эти железные звери не являлись замаскированными демонами, которые, постепенно размножаясь, могут причинить людям огромный вред. На Совете раздавались голоса, отражавшие опасение, что автопробег был всего лишь способом открыть новый путь для вторжения европейцев в империю, уже наметившийся с разных направлений благодаря агрессивности Запада. Но небольшое количество отобранных для участия в пробеге автомобилей успокоило большинство советников. Кроме того, все они были уверены, что ни одна машина не сможет пройти даже половину маршрута. Через несколько дней император Тзе-хи, основываясь на выводах Совета, дал разрешение на проведение автопробега.

В Париже зима постепенно отступала. В парке, окружавшем круглое здание, на деревьях начали распускаться почки. Повсюду на кустах появились желтые и красные цветы, названия которых Томас не знал. Листья на каштане увеличивались с удивительной быстротой, тогда как на платанах еще не осмеливались проклюнуться почки. Когда Томас поднимал голову, чтобы проследить за поведением листвы, он видел светящееся небо сквозь миллионы миниатюрных крылышек.

Далла больше не приходила к нему по утрам, чтобы спать рядом с ним. Леон заставлял ее работать с первыми лучами зари, снаружи, когда стояла хорошая погода, и в салоне, если шел дождь. После того как уходила на занятия Элен, наметившая Томасу программу занятий на весь день, он спускался вниз с книгой под мышкой. Томас забросил свои альбомы для рисования. Ему больше не хотелось копировать то, что он видел. Но его попрежнему ослепляли красота деревьев и животных, а также Далла, превосходившая все остальное своей красотой.

Чтобы приучить девочку к рабочей одежде, Леон надевал на нее закрепленную на талии резинкой короткую юбочку из нескольких полос цветной ткани. Выглядела она забавно и достаточно нелепо. Далла запрыгивала на спину Веронике, совершала опасный обратный переворот, вставала на ноги у лошади на спине, потом хваталась за сбрую и делала стойку на руках, прямая, словно восклицательный знак. Юбочка падала вниз, открывая ей попку. Вероника трусила рысцой, перемещаясь из тени на солнце и с солнца в тень. Далла спрыгивала с лошади, приземляясь то на руки, то на ноги, на газон, по которому описывала круги Вероника, и в конце концов срывала с себя жалкие тряпицы, чтобы открыть четкую грациозность тела, гладкого, словно галька, извлеченная из бурного потока. Она видела перед собой только Веронику, продолжавшую равномерно описывать круги, вокруг которой она кружилась, словно огонек Луны вокруг серебряной массы Земли. А вокруг этой пары кружились деревья вместе с распевающими весенние песни птицами и вся вселенная. Леон, бородатое божество, бурчал по-венгерски: «Быстрее… Так, хорошо… Сейчас выше… Теперь повтори…» И она повторяла все с самого начала. Ее подгоняли дружеские щелчки бича. Томас улавливал на вершине очередного кульбита вспышку синих глаз. Наконец Вероника останавливалась, мотала головой и подходила за положенным ей кусочком сахара. Далла спрыгивала на землю, кидалась поцеловать Томаса, потом кидалась поцеловать Леона, с трудом разбираясь в зарослях его бороды, целовала Веронику, после чего исчезала в цветущих кустах, среди которых несколько мгновений развевались ее золотые волосы. Через некоторое время Томас обнаруживал ее спящей, свернувшейся клубком в кольце солнечных лучей.

Однажды вечером в небольшом павильоне, в котором жили сторожа со своими семьями, отмечалось какое-то событие с песнями на венгерском языке и цыганскими плясками. Оказалось, что из Лондона вернулись родители Даллы. Томас только на следующий день узнал, что она уехала со своими родителями и братьями.

Леон прекрасно понимал глубину переживаний Томаса. Он как мог не позволял ему погрузиться в тоску. Гонял его на гимнастических снарядах, занимал боксом и бегом. Надев перчатки, Томас бросался на него и наносил бесчисленные удары своей неизлечимой печали. В тот момент, когда она, казалось, становилась сильнее его, Леон мощным ударом своей огромной лапы отправлял его в нокаут. Гнев поднимал юношу на ноги и спасал его от тоски.

Томас не мог забыть то, что нельзя забыть. Но Леон нашел утешившие его слова:

– Тебе невероятно повезло, что ты смог увидеть ангела. И удача не изменила тебе, когда он исчез. Скоро этот ребенок, этот ангел станет девушкой. А девушка – это уже не ангел…

***

Отряд гусаров в небесно-голубых доломанах и красных панталонах выезжал с площади Военной школы на авеню Мотте-Пике. Блестящие, словно оводы, они ехали на рыжих лошадях, направляясь в сторону Дома инвалидов. Копыта лошадей с новыми подковами звенели на сухих булыжниках мостовой. Огромная телега, груженная бочками с вином и запряженная четырьмя тяжеловозами, белыми, словно для новобрачных, создававшая адский грохот своими обитыми железом колесами, появилась с авеню Боске. Возчик в коричневой куртке шагал, слегка раскачиваясь, как моряк, рядом с первой парой, положив кнут на плечо, и что-то говорил лошадям.

Элен в черном костюме на черном велосипеде проскользнула между телегой, фиакром и развозившим почту трехколесным мотороллером и пристроилась за отрядом гусаров. Вечернее солнце бросало яркие блики на крупы лошадей, заставляло сверкать рукоятки сабель и медные пуговицы мундиров. Стайка воробьев опустилась на кучку свежего, еще дымящегося навоза и принялась копаться в нем.

Сестры, встретившиеся в банке, договорились о встрече послезавтра в Дворце инвалидов. Гризельда попросила Элен не приходить к ним в отель. С блестящими от волнения глазами она сильно стиснула руку сестры, но не стала ее обнимать. Они с Шауном тут же ушли из банка.

Элен, не имевшая представления о тайнах, окружавших сестру с мужем, на всякий случай не стала рассказывать Томасу о неожиданной встрече. Она хотела сперва побольше разузнать от сестры.

С прической, представлявшей целую клумбу лилий, над которой порхала белая цапля, в шубке из меха выдры, Гризельда, прислонившись к балюстраде, рассматривала установленный внутри склепа громадный саркофаг из розового порфира, в котором, лицом к алтарю, покоился император в мундире офицера конных стрелков, ожидая, когда настанет день и Господь возьмет императора за превратившуюся в пепел руку, чтобы опустить его на весы.

Гризельда, дочь внучатой племянницы герцога Веллингтона, победителя в битве при Ватерлоо, часто слышала, что о Наполеоне говорили как о враге рода человеческого, к счастью, побежденном семейным героем. Но Шаун научил ее воспринимать Наполеона иначе. Она попыталась представить жалкие останки, несколько костей внутри мундира, все, что осталось от военного гения и его мечты, погубленной упорством англичан. Она неожиданно почувствовала близость к невысокому погибшему титану, потому что вела такую же борьбу с тем же противником, не имея никакой надежды на победу. Но она была уверена, что настанет день, когда Ирландия станет свободной.