Текст книги "Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе"

Автор книги: Ренате Лахманн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

13. Работа: бессилие и наказание

Идея возможности жизни без работы – центральная тема (и химера) консервативной утопии, о которой говорится в одном из известнейших русских романов XIX века – «Обломове» Ивана Гончарова. История прочтения[292]292
  На рецепцию романа повлияли, в частности, рецензии Николая Добролюбова (также предложившего термин «обломовщина») и Петра Кропоткина.


[Закрыть] этого романа превратила Обломова в самую популярную фигуру русского негативного самоопределения, а его нежелание работать получило имя «обломовщина». Ленин использует гончаровский роман как повод для порицания народа в целом. В ленинской речи «О международном и внутреннем положении Советской республики» (1922) говорится:

<…> Обломовы остались, так как Обломов был не только помещик, а и крестьянин, и не только крестьянин, а и интеллигент, и не только интеллигент, а и рабочий и коммунист. Достаточно посмотреть на нас, как мы заседаем, как мы работаем в комиссиях, чтобы сказать, что старый Обломов остался и надо его долго мыть, чистить, трепать и драть, чтобы какой-нибудь толк вышел[293]293
  Ленин В. И. О международном и внутреннем положении Советской республики // Ленин В. И. Сочинения. Т. 33. М., 1950. С. 197.


[Закрыть].

В борьбе за социальные преобразования Обломов олицетворяет инерцию, блокирует перемены. В противовес «обломовщине» провозглашается проникнутая пафосом «жизнестроения»[294]294
  О понятии «жизнестроения» см.: Günther H. Proletarische und avantgardistische Kunst. Die Organisationsästhetik Bogdanovs und die LEF-Konzeption der »lebenbauenden« Kunst // Ästhetik und Kommunikation. 1973. № 12. S. 62–75. Ленин, правда, отвергал эту концепцию по идеологическим причинам, однако этот позитивный аспект ориентированного на производство планирования присутствует и в его общественной теории.


[Закрыть] концепция труда, отдающая предпочтение труду коллективному и легитимирующая трудовую экономику, отраженную в «научной организации труда» – этой русской версии тейлоризма. В конечном счете именно эта концепция породила гиперболизацию труда – «стахановщину», названную в честь выдающегося ударника Стаханова. Кроме того, гончаровская патриархальная идиллия отказа от достижений могла осмысляться и как критика капитализма, максимизации прибыли «за счет жизни». Однажды вырвавшиеся у Обломова слова: «Так когда же жить?» – напоминают о ранних идеях Маркса. В «Заметках по поводу книги Джемса Милля»[295]295
  Маркс К. Заметки по поводу книги Джемса Милля / Пер. с нем. // Вопросы философии. 1966. № 2. С. 113–127. О более современном обсуждении понятия труда у Маркса см.: Ашкеров А. Ю. Философия труда // Социологическое обозрение. 2003. № 3/2. С. 50–70.


[Закрыть] Маркс подчеркивает самоутрату, вызванную тем, что работа больше не принадлежит человеку:

При предпосылке частной собственности моя индивидуальность отчуждена от меня до такой степени, что эта деятельность [труд. – Р. Л.] мне ненавистна, что она для меня – мука и, скорее, лишь видимость деятельности. Поэтому труд является здесь также лишь вынужденной деятельностью и возлагается на меня под давлением всего лишь внешней случайной нужды, а не в силу внутренней необходимой потребности. <…> Поэтому он и проявляется теперь только как предметное, чувственно созерцаемое и вследствие этого находящееся вне всяких сомнений выражение моей самоутраты и моего бессилия[296]296
  Маркс. Заметки. С. 127. С анархическим пылом отказ от работы отстаивается в другом тексте, который появляется спустя двадцать лет после романа Гончарова. Это трактат Поля Лафарга 1880 года «Право на лень» (Лафарг П. Право на лень // Лафарг П. Право на лень. Религия капитала / Пер. с фр. М., 2012. С. 3–29), посвященный одной упускаемой фанатиками труда импликации социалистической утопии – полному избавлению от трудовой повинности. См.: Helmstetter R. Austreibung der Faulheit. Regulierung des Müßiggangs. Arbeit und Freizeit seit der Industrialisierung // Anthropologie der Arbeit / Hg. U. Bröckling, E. Horn. Tübingen, 2002. S. 259–278.


[Закрыть].

Если заменить частную собственность народной в условиях тоталитарного общества, то данное Марксом определение окажется верным и применительно к советскому принудительному труду, который во многих случаях равносилен уничтожению или, как выражается Солженицын, истреблению («уничтожение трудом», Vernichtung durch Arbeit – национал-социалистический термин для принудительного труда.)

Массовые расстрелы периода сталинских чисток сменяются проектом исправительно-трудовых лагерей – в конечном счете с целью извлечения выгоды из труда «рабсилы». Представляется, что лагерную систему определила некая двойная – между карательной мерой (перевоспитание контрреволюционеров и уголовников) и экономией – функция принудительного труда. Однако в основу этой эксплуатации рабсилы явно заложены идеи ее частичной неэффективности: использование неподходящих работников (в золотых, медных, никелевых рудниках, на строительстве железных дорог, на лесоповале), полный отказ от механизации (будто и не было промышленной революции), то есть ограничение средств производства наиболее примитивными, и нереалистичные требования к производительности, которые вели к физическому и психическому истощению рабсилы либо всячески обходились и создавали лишь иллюзию продуктивности. Обеспечивавший пополнение и замену постоянный приток новых осужденных позволял мириться с разрушением здоровья подневольных работников. Зато лечение больных и обессиленных в медпунктах, так называемых санчастях (разного качества), которые имелись в большинстве лагерей, выглядит невыгодным; здесь опять-таки явно играл свою роль элемент наказания – ведь тяжелобольных не освобождали досрочно (это особенно заметно на примере тех, кого признали инвалидами).

Возвеличение труда на железных вывесках над входами в лагеря с каллиграфически выведенным на них: «Труд в СССР – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства» (что сопоставимо с лозунгом «Труд освобождает», Arbeit macht frei) – с учетом принудительности этого труда звучит как чистый цинизм или извращенная трактовка революционного трудового этоса, выраженного в не лишенной мистических черт агитпоэзии 1920‑х годов: «Мы несметные, грозные легионы Труда <…> Мы во власти мятежного, страстного хмеля <…> Полюбили мы силу паров и мощь динамита <…> Все – мы, во всем – мы, мы пламень и свет побеждающий, / Сами себе Божество, и Судья, и Закон»[297]297
  Цит. по: http://az.lib.ru/k/kirillow_w_t/text_1922_messiya.shtml (дата обращения: 29.03.2023).


[Закрыть], – говорится в стихотворении Владимира Кириллова «Мы» (из книги «Железный мессия: стихи о революции», 1921). Алексей Гастев воспевает unio mystica рабочих и машин в стихотворении «Мы растем из железа»: «Смотрите! – Я стою среди них: станков, молотов, вагранок и горн <…> В жилы льется новая железная кровь. <…> У меня у самого вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки. Я слился с железом постройки»[298]298
  Гастев А. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918. С. 7. В 1920 году Гастев с согласия Ленина основал Центральный институт труда (ЦИТ).


[Закрыть]. Подобная экстатическая агитпоэзия и рассказы о непосильном труде в ГУЛАГе, погубившем миллионы людей, принадлежат не только к разным реальным, но и к разным литературным мирам[299]299
  О взаимосвязи орудий труда и поэтического слова см.: Strätling S. Word-Work. Poetics of the Tool and the Language Laboratories of the Russian Avantgarde (Aleksei Gastev) / Eds. J. Holland, S. Strätling // Aesthetics of the Tool. Special Issue of Configurations. A Journal of Literature, Science, and Technology. 2010. № 18/3. P. 30–325.


[Закрыть].

Вполне возможно, что это поэтическое прославление труда[300]300
  Поэтическое прославление труда не спасло Кириллова и Гастева от расстрела за контрреволюционную деятельность соответственно в 1937 и 1939 годах.


[Закрыть] внесло свою лепту в подготовку концепции ударного труда, введенной в первую пятилетку и направленной на трудовые подвиги и повышение производительности. Ударников, то есть тех, кто перевыполняет норму, чествуют как героев труда, агитируют подражать им, оказывают высокий общественный почет. (Был введен значок ударника коммунистического труда.) Кроме того, призванные стимулировать трудовой энтузиазм лозунги встречались на стенах не только заводских цехов или производственных помещений, но и домов, они были частью визуального наставления для ежедневно проходящих мимо советских граждан, соседствуя с лозунгами наподобие «Ленин жил, жив, будет жить». С таких ударников, как шахтер Алексей Стаханов, трактористка Паша Ангелина, паровозный машинист Петр Кривонос, сталевар Макар Мазай, брали пример – и в результате работники, неспособные к такому перевыполнению (или выполнению повышенной нормы), вынуждены были сталкиваться с вычетами из зарплаты и штрафами. На практике норма для подневольных работников означает производство определенного числа единиц за определенное время или же добычу и транспортировку определенного (измеряемого, например, в тачках, вагонетках) количества чего-либо (угля, кобальта, золота, никеля, древесины) за установленный срок (нередко вплоть до двенадцати часов). От результата зависело распределение пищи. Согласно системе, введенной прошедшим путь от уголовника до начальника производственного отдела лагеря Нафталием Френкелем, хлебная пайка зависела от выполнения стахановской нормы. Концепция нормы превратилась в главный фактор эффективности труда. Явных указаний на преемственность по отношению к предыстории нормы нет, хотя обязательным мерилом трудовых достижений она была уже на царской каторге. В книге о ссыльно-каторжной системе на острове Сахалин Антон Чехов упоминает «норму» как связанное с распределением пищи количественное обозначение[301]301
  Владимир Сорокин, о котором пойдет речь в гл. 23, в своем квазиромане «Норма» довел эту концепцию до абсурда. («Норма» и «роман» – анаграммы.)


[Закрыть].

Как правило, никто из подневольных работников не мог выполнить установленную норму – разве что объявить ее выполненной при помощи обманных маневров или по договоренности с надзирателями, которые отводили заключенных на работу. Выполнение или невыполнение нормы – центральная тема всех текстов о ГУЛАГе. Марголин перечисляет четыре котла, или четыре категории питания:

Первый котел, или штрафной, был для не выполняющих норму. Не выполнившие 100% нормы получали 500 грамм хлеба и жидкий штрафной суп утром и вечером.

Второй котел – для выполняющих норму – составлял 700 грамм хлеба, утром суп, вечером суп и кашу. Эти данные относятся к 1940 году, когда в Сов. Союзе не было войны. Потом стало гораздо хуже.

Третий – «ударный» котел выдавался за перевыполнение нормы до 125%.

Четвертый котел назывался «стахановский» и выдавался за 150% и выше. Стахановцев кормили как могли лучше: 900 грамм хлеба, иногда кило, два блюда утром, вечером четыре: суп, каша с маслом, «запеканка» из макарон или гороху, булочка или «котлета». <…>

Только третий и четвертый котел давали возможность наесться досыта – в 1940 году. Первый и второй обрекали на гибель, раньше или позже (М I 33–34).

Он описывает напряженное ожидание голодными людьми распределения котлов и горькое разочарование обманутых надежд, когда выяснялось, что норма не достигнута даже приблизительно.

Подобно некоему пугалу, сделанному из процентов, норма определяла ход дня: работники были постоянно поглощены ее выполнением, подгоняли друг друга во время совместной работы, а к более слабым относились либо «товарищески», либо с жестокой враждебностью. Невыразимое уныние овладевало теми (большинством), кто знал, что в силу своей конституции никогда не достигнет нормы. Выполнить норму значило избавиться от мук голода уже вечером; будто справиться с классной работой, как в школе.

Как уже говорилось, переход от расстрела десятков тысяч классовых врагов и, соответственно, «потерь» человеческого материала к «выгоде» путем привлечения их к труду приобрел широкий размах только после сталинских чисток. Однако на Соловках рабский труд так называемых контрреволюционеров использовался уже в 1920‑е годы. Здесь велась масштабная вырубка леса; заготовка древесины оставалась первостепенной задачей до тех пор, пока ресурсы не были исчерпаны. Невыполнение нормы становится нормой уже здесь. Кроме того, как следует из рассказа Киселева-Громова, у подневольных работников не было ни надлежащего оборудования, ни одежды по погоде. Насквозь мокрые или заледенелые после работы в лесу лохмотья приходилось отдавать следующей смене, которая, в свою очередь, дожидалась этих обносков в одном белье. Результатом были обморожения, тотальная антисанитария.

Мальсагов, приводящий своего рода статистику по разным группам, неоднократно упоминает со сдержанным негодованием, что политические пользовались в то время особым статусом, который позволял им заниматься своими делами в относительно сносном бараке и не обязывал к принудительным работам. Кроме того, их лучше кормили – чего они, впрочем, добились при помощи голодовок[302]302
  См.: Мальсагов. Адские острова. С. 68.


[Закрыть]. (Речь шла об изоляции политических инакомыслящих, о попытках предотвратить их возможное влияние на других заключенных.) Уголовники, вторая группа, которую Мальсагов называет «привилегированная каста, аристократия Соловецких островов»[303]303
  Там же. С. 42.


[Закрыть], отказывались работать, а лагерное начальство это терпело. Лишь контрреволюционеров, к которым принадлежал он сам, ежедневно гнали на принудительные работы. Составляли группу контрреволюционеров люди, арестованные не за инакомыслие, а за принадлежность к Белой армии или за «вредительство» в самом широком смысле слова. Группу эту, по словам Мальсагова, трудно классифицировать, поскольку принадлежали к ней как представители интеллигенции: инженеры, адвокаты, писатели, врачи, ученые, священнослужители, – так и крестьяне, ремесленники, служащие, казаки, кавказцы, эстонцы, поляки, карелы, евреи. Таково квазисоциологическое определение[304]304
  Там же. С. 55. Четвертой группой выступают в его изложении чекисты.


[Закрыть] этой третьей группы. Именно к этой группе предъявлялись настолько экстремальные требования, что до предела изможденные люди предпочитали лучше нанести себе увечья, чем и дальше покоряться ярму непосильного труда. Киселев-Громов упоминает подобные случаи на Анзере (Анзерском) – втором по величине острове Соловецкого архипелага. Один чекист, сообщает он, нанизывал отрубленные членовредителями пальцы и кисти рук на шпагат и демонстрировал это «шпанское ожерелье» посетителям. Киселев-Громов называет имя этого печально известного своей беспримерной жестокостью человека – Ванька Потапов, который, кроме того, похвалялся, что собственноручно убил более четырехсот человек[305]305
  Эпплбаум тоже цитирует этот рассказ: ГУЛАГ. С. 59.


[Закрыть]. Все три бежавших с Соловков автора приводят имена чекистов, отличившихся особыми зверствами, – в известной степени для потомков.

Концепция «принудительного труда» начинает ассоциироваться с понятием меры труда уже в царскую эпоху. Тогда же появляется связь между выполнением нормы и распределением еды – правда, пайки были больше, а качество пищи выше[306]306
  Росси (Справочник) проводит соответствующее сравнение между условиями на каторге и в ГУЛАГе.


[Закрыть]. В некоторых текстах предпринимаются сравнения с царской системой ссылки и каторги, введенной Петром I в 1696 году в качестве наказания; он использовал подневольный труд для строительства кораблей и возведения своего города на болотах. Лишь с 1767 года политически неугодных и уголовников начали ссылать в Сибирь – для экономического освоения и колонизации этих богатых природными ресурсами земель[307]307
  До 1850 года полезные ископаемые добывались в Нерчинском горном округе, затем – в долине (пади) реки Кары. Подробнее о каторжной системе см.: Ackeret M. In der Welt der Katorga. Die Zwangsarbeitsstrafe für politische Delinquenten im ausgehenden Zarenreich (Ostsibirien und Sachalin). Osteuropa-Institut München. 2007. Mitteilung № 56.


[Закрыть]. Сравнения нередко оказываются в пользу царской каторги. Участь закованного в цепи «каторжанина» или «каторжника»[308]308
  Слово «каторжане» означает политических заключенных, в основном дворян, «каторжники» – уголовников. Ножные кандалы и цепи применялись к обеим категориям, равно как и арестантская одежда и обривание головы. Особым видом наказания на сибирской каторге наряду с поркой и избиением батогами было приковывание на несколько дней к рабочей тачке (существуют соответствующие фотографии). См. часть 5 книги Солженицына под названием «Каторга» (СА III 7–296).


[Закрыть] многие сочли предпочтительнее доли «зэка» или «зэ-ка». Это самоназвание (сокращение от «заключенный каналоармеец») возникло во время работы на грандиозной стройке Беломорско-Балтийского канала, причем подчеркивался паравоенный аспект предприятия: «каналоармеец» по образцу «красноармейца». Заключенные рабочие выступают, соответственно, новобранцами. Разделение на бригады и фаланги (последние тоже ввел Нафталий Френкель), построение пятерками, марширование, слово «караульные», сопровождение построенных групп вооруженными солдатами, понятия наподобие «коменданта», «командира», язык приказов, команды, взыскания указывают на то, что работа эта изначально была связана с «военизированной формой» или призвана функционировать по аналогии с ней. Термин «каторга», кстати, тоже входил в лексикон ГУЛАГа, означая особо строгий режим в Воркутлаге, Норильлаге и на Колыме[309]309
  Лагеря на Колыме (Магаданская область, часть Якутии, Чукотка) внушали наибольший страх ввиду чрезвычайной суровости условий заключения и расположения на крайнем северо-востоке малонаселенной области России. Промышленный трест «Дальстрой», основанный в 1930‑е годы для разработки россыпных месторождений золота в бассейнах Индигирки и Колымы, зависел от использования труда заключенных Северо-Восточного исправительно-трудового лагеря (Севвостлага). В административных, хозяйственных и финансовых вопросах лагерь подчинялся директору «Дальстроя», который, как уполномоченный представитель партии, исполнительной власти и органов госбезопасности, был главным лицом на Колыме. Стиль сменявших друг друга директоров имел решающее влияние на лагерный режим: трудовую норму, продолжительность рабочего дня (иногда достигавшую 16 часов), повышение производительности, питание. Я опираюсь на: Panikarov I. Kolyma. Daten und Fakten // Das Lager schreiben. S. 267–285. Паникаров, ссылаясь на статистику, приводит следующую численность заключенных: на 1941 год – 176 685 человек (распределенных между восемью лагерями), общее число с 1930‑х по 1950‑е годы – около 870 000.


[Закрыть].

Принудительный труд как главное содержание дня обсуждается во всех отчетах[310]310
  См. главу «Трудовой порядок и организация труда на рабочих местах лагпункта» в: Stettner. Archipel GULag. S. 285–292; см. также главу 11 («Труд в лагерях») в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 234–256.


[Закрыть]. Авторы вспоминают конкретные виды работы, ее специфику в зависимости от места, ее последствия. Сообщение точной информации об организации труда конкурирует в этих описаниях с передачей собственного физического и психического самоощущения, своих действий и страданий. Герлинг-Грудзинский вспоминает утреннюю суету в бараке перед уходом на работу:

Без четверти шесть на нарах лежали уже только те, кто накануне получил от врача освобождение, а остальные начинали одеваться. Сгорбленные фигуры склонялись над босыми ногами, пытаясь из тряпок, веревочек, кусков проволоки, дырявых валенок и обрезков автомобильных шин слепить как можно более теплую и крепкую обувку на 11-часовой рабочий день. Только отборные бригады (в число которых входила и наша), занятые на работах, прямо связанных с производственным планом лагеря, получали новую одежду и имели право заменять изношенную. Но примерно три четверти заключенных выходили на работу в лохмотьях, сквозь которые часто просвечивало голое тело на ногах, плечах и груди. Ничего удивительного, что многим не хватало храбрости раздеваться на ночь, рискуя, что с таким трудом скрепленная одежда рассыплется. Для них побудка была лишь сигналом, какой раздается в вокзальном зале ожидания. Они стряхивали с себя сон, сползали с нар, смачивали в углу барака глаза и губы и шли на кухню. На работу они выходили с тайной надеждой, что на этот раз обморозят неприкрытые части тела настолько, чтобы получить хотя бы несколько дней освобождения (ГГ 47).

Продолжением могут послужить цитаты из отчета Штайнера, где изображаются выдвижение к месту работы ни свет ни заря, марш пятерками (с несколькими перекличками бригады) и точный характер работ на медном руднике Норильска[311]311
  Норильский лагерный комплекс, состоявший из исправительно-трудового и особого лагерей, был одним из крупнейших в системе ГУЛАГа. К началу 1950‑х годов число заключенных выросло с 1250 (1935–1936) до 90 000. Эту промышленную площадку построили для разработки месторождений цветных металлов, особенно никеля, в малоосвоенной местности на северо-востоке Сибири, где решающее значение для рабочих процессов имели климатические условия (низкие температуры, снежные бури, двухмесячная полярная ночь). См.: Ertz S. Zwangsarbeit in Noril’sk // Das Lager schreiben. S. 289–360.


[Закрыть]:

Я работал в первом цехе в бригаде, перерабатывавшей олово и медь. В мою задачу входило разгружать руду, которую привозили из рудника в вагонах на грузовиках. <…> За это время каждый заключенный должен был сгрузить шестнадцать тонн руды. За эту работу нам полагалось 600 г хлеба, два раза в день горячее блюдо, т. е. пол-литра баланды, 200 г каши и одну селедку. Кто не выполнял норму, получал меньше. А не выполнявших норму было много. Всех таких заключенных собирали вместе из разных бригад, и они продолжали работать до тех пор, пока норму не выполняли. <…> Люди падали от усталости и самостоятельно вернуться в лагерь уже не могли. Были и такие, которых в бессознательном состоянии отправляли прямо в больницу. Но для того, чтобы оставить их там на лечение, нужна была хотя бы повышенная температура. Однако все эти люди были настолько измождены, что у многих не было даже нормальной температуры. Для приведения в чувство их бросали в холодную воду. Но многим и это не помогало. <…> мы <…> попали в одну бригаду, участвовавшую в строительстве большого металлургического завода на так называемой Промплощадке. Работа была очень тяжелой. Кирками и железными ломами мы долбили мерзлую землю и готовили котлованы для фундамента. Несмотря на ужаснейший мороз [минус 45 градусов. – Р. Л.], мы вынуждены были снимать бушлаты, так как пот с нас катился градом (ШК 108–114).

И еще одна сцена:

Перед нами был холм, который предстояло сровнять с землей. Лагерники выдалбливали в вечной мерзлоте углубления и заполняли их взрывчаткой. Затем наступал черед тех, кто вставлял туда капсулы с фитилем.

Во время полуденного отдыха нас отводили на триста метров от опасной зоны.

Смерзшиеся груды земли мы долбили кайлом и ломом, грузили на тачки и отвозили за двести метров к бункеру. У каждой тачки был свой номер, а возле каждого бункера стоял счетчик, записывавший количество опорожненных тачек (ШК 251–252).

В рассказе Марголина о лесоповале, если читать его с оглядкой на часто описываемые работы в шахтах с несчастными случаями, смертями, побоями, расстрелами, труд на свежем воздухе без привязки к одному и тому же месту поначалу не кажется таким уж каторжным. Однако холодно-резкий тон Марголина, его беспощадная точность в описании хода работ, взаимоотношений с другими заключенными, поведения вохровцев быстро развеивают это впечатление. Марголину и здесь удается зафиксировать, сохраняя дистанцию, представшую его глазам систему труда и раскрыть ее человеконенавистническую стратегию:

Война началась на лесных участках. С утра до вечера стрелки охраны гнали людей от костров, десятники и начальники кружили по лесу, зорко следя, чтобы работа не прекращалась ни на мгновение. Голодные люди огрызались, на них замахивались прикладами, или десятник, выйдя из‑за кустов, заставал врасплох людей у огня, хватал «дрын» и матерщиной подымал от костра кружок отдыхавших. <…> Для огромного большинства не только 100% – полная норма, но и 30% – «беженская норма» – были недостижимы <…> (М I 70).

«Беженская норма» была установлена для выходцев из Польши или приграничных областей – «западников», как называет их, отличая от русских, Марголин. Об отдельных этапах лесных работ рассказывает Штайнер, которого из Норильска перебросили в тайгу. Он явно стремился описать этот труд как можно нагляднее:

На площади в несколько десятков квадратных километров работало несколько сот человек. Территория была окружена солдатами. Чтобы следить за всеми передвижениями заключенных, вокруг этой территории проложили широкие тропы. Если бы заключенный попытался покинуть место работы, он обязательно вышел бы на одну из этих троп и его тут же засекли бы солдаты, стоявшие друг от друга на расстоянии десяти метров. Контроль был таким жестким, что ни одному заключенному бежать не удалось.

Работали мы группами по три человека. Двое работали электрической или обычной пилой и острым топором, которым в самом начале делали на стволе зарубки. А третий топором обрубал ветви.

Двенадцать часов пробивались мы сквозь снег, доходивший до плеч. Деревья падали, а техника безопасности почти не соблюдалась. О здоровье не думали, все мысли были о том, какую пайку мы получим вечером. Чтобы получить большую пайку, группа из трех человек должна была заготовить сорок кубометров дров, обрубить ветки и распилить ствол на куски шестиметровой длины. <…>

Многие желали смерти. Заключенные-дровосеки затягивали песню, где проклинали родную мать за то, что она их родила. Не легче была работа и у бригад, вытаскивавших поваленные стволы. Ствол обвязывали веревками, и лошадь с помощью людей оттаскивала его на определенное место, лошади через три-четыре месяца обычно утрачивали работоспособность. Тогда их резали и этой кониной кормили лагерников. Из трехсот сорока лошадей, находившихся в распоряжении лаготделения 030, обычно сто двадцать пребывало в лошадиной больнице. Чаще всего у них начиналась болезнь ног (ШК 425–426).

Привлекали к лесным работам и женщин. Гинзбург изображает эту непосильную для нее работу, которую она должна выполнять после долгого перехода по тайге, куда ее отправляют в наказание. Сообщает об этом тяжелом труде и Бронская-Пампух. Обе, Гинзбург и Бронская-Пампух, находились на Колыме одновременно и, говоря об этом виде каторжных работ, используют почти одни и те же выражения, тот же язык описания. По прибытии в Магадан обеим (они не встречались) опять-таки пришлось заниматься «настоящим» женским трудом: они работали уборщицами, чьей главной задачей было мытье полов в помещениях, используемых в основном мужчинами. Помимо непосильного труда в лесу или каменоломне женщины также работали в овощеводстве, птицеводстве, в поле и в больницах. Гинзбург довелось поработать почти во всех указанных сферах, дольше всего – медсестрой в детском комбинате и в лагерной санчасти. Находясь в Казахстане, Бубер-Нойман работала в поле без какой-либо защиты от палящего зноя и почти без воды, вынужденная за ограниченное время перетаскивать мешки весом в центнер. Переноска тяжестей могла в короткие сроки полностью разрушить здоровье женщин[312]312
  Ср. созданные Данцигом Балдаевым жуткие изображения изуродованных женских тел: Baldajew D. Gulag-Zeichnungen. Frankfurt a. M., 1993.


[Закрыть].

В Буне тоже работали. Деятельность в лаборатории в качестве химика Леви пришлось сменить на физический труд. Он пишет об ужасе, внушаемом командой «Bohlen holen»:

У нас падает сердце. Bohlen holen означает носить шпалы, чтобы выложить ими дорогу в жидкой грязи, а потом с помощью рычагов катить по этой дороге цилиндр до самого завода. Но шпалы вмерзли в землю, они весят по восемьдесят килограммов каждая, таскать их – непосильный труд. Только самые здоровые, работая вдвоем, смогут справиться с такой работой, да и то их хватит на пару часов, не больше. Для меня это просто пытка. Первая шпала чуть не продавила мне плечо, в ушах стучит, перед глазами круги; соображаю, что бы такое придумать, – со второй шпалой я не совладаю (Л I 79).

И далее:

Шпала в снегу и в глине, при каждом шаге она бьет меня по уху, а снег набивается под воротник. Пройдя пятьдесят шагов, я чувствую, что больше не могу, это выше человеческих сил. Колени подгибаются, спина болит так, будто ее сжимают тисками, я боюсь оступиться и упасть. Мои башмаки промокли, в них хлюпает грязь – хищная, всепроникающая польская грязь, которая ежедневно отравляет наше и без того ужасное существование (Л I 80).

Леви подчеркивает неприемлемость самой этой работы – из лаборатории в грязь. При этом он хорошо помнит, когда был достигнут предел выносимого. Физическая боль, пожалуй, превышала душевную (от неуважения к нему как личности).

В некоторых лагерных текстах эксплуатация путем принуждения к труду предстает чем-то еще более ужасным, чем муки голода и холода, – это видно из упоминаемых во всех отчетах случаев членовредительства. Целью отрубания какой-либо части тела было сделать себя бесполезным в качестве «рабочей машины». Люди жертвовали пальцами рук или ног, кистью, ступней, лишь бы покончить с телесными мучениями от определенных видов работ. Такое самовольное приведение себя в негодность прикомандированной к лагерю рабсилой неизбежно сурово каралось.

Существовала некая иерархия мест работы в зависимости от ожидавших там страданий: угольные, золотые и никелевые рудники, лесоповал, строительство железных дорог. Самым каторжным был труд в рудниках, затем шли лесоповал, перевозка тяжелой руды в неудобных тачках, долбление вечной мерзлоты негодным инструментом. На Колыме самой страшной считалась работа в золотых рудниках – там было больше всего жертв, особенно в (военные) голодные годы и в морозы. Однако тяжесть труда зависела от места. Лагеря на западе России были не такими невыносимыми, как в Сибири (прежде всего в Норильске, на Колыме, в Воркуте). В западнорусских лагерях работа велась на фабриках, в тепле и сухости цеха, кормили там хотя бы регулярно[313]313
  Эпплбаум. ГУЛАГ. С 354–355.


[Закрыть].

Физические нагрузки разнились в зависимости от вида работ: веса того или иного добываемого или транспортируемого сырья и необходимых при той или иной работе (пилении, рубке, подъеме, толкании) движений, которые разрушали тело по-разному. Во многих текстах встречаются соответствующие жалобы, нередко по поводу каких-либо конкретных частей тела, конечностей, прежде всего спины и рук. Плохо защищенные руки стирались в кровь о рукоять лопаты или кайла и ручки тачек. Обморожения рук и ног затрудняли или делали невозможным их использование.

Между теми, кто ежедневно отправлялся на работу, и их рабочим инструментом формировался некий союз. Исправный инструмент мог облегчать жизнь своему обладателю, вызывая зависть других работников. Из соприкосновения орудий труда с руками рождалось особое отношение: взяться за рукоять лопаты, взвесить ее; проверить годность тачки – устойчива она или опрокидывается; выяснить, достаточно ли острый, чтобы врезаться в землю, край у заступа. На архивных снимках можно увидеть эти инструменты в действии. В упомянутой выше документации ГУЛАГа представлены изображения найденных инструментов, которые потрясают очевидной примитивностью. С гнетущей точностью описал рабочие процессы и обращение с оборудованием Шаламов. Два из своих «Колымских рассказов» он посвящает тачке, совершенно в духе литературы факта, требовавшей сделать предмет «героем» текста (впрочем, сам он как «фактолог» от нее дистанцировался)[314]314
  См. также: Thun-Hohenstein F. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität. Teil I // Wiener Slawistischer Almanach. 2012. № 69. S. 15–29; Frank S. Varlam Šalamovs Arbeit an einer Poetik der Operativität, Teil II // Ibid. S. 31–50.


[Закрыть]. Правда, его рассказы о тачке имеют двойной фокус: с одной стороны, изображаются сама тачка как рабочее приспособление, ее функции и возможности, частая замена определенных неэффективных моделей, а также отдельные этапы работы, которые тачечник должен пройти со своим грузом от ямы золотого разреза до места промывки; с другой – описываются телесные страдания, боль в отдельных группах мышц, сложность удержания легко опрокидывающейся тачки на узком трапе, унижения со стороны более ловких работников и тычки надзирателей. Как показывает Сюзанна Франк, Шаламов проводит инструктаж по организации труда[315]315
  В своей интерпретации хозяйственно-трудовых понятий Франк ссылается на написанное Гастевым руководство «Трудовые установки» (Ibid. S. 35).


[Закрыть], наставляя будущего тачечника тоном бывалого.

И раз за разом встречаются описания нестерпимых мышечных болей, растущей слабости и угроз со стороны надзирателей.

С удивлением и тревогой изображают авторы лагерных текстов неудержимый, нередко пугающе быстрый физический упадок солагерников, даже крепких, часто выходцев из крестьянской среды. Самонаблюдение сменяется наблюдением за другими, которое в свою очередь влияет на самонаблюдение. Именно отслеживание изменений в конечностях и мышцах выходит на первый план на разных этапах изнеможения.

Последовательны по тону рассказы о попытках добиться облегчения работы. Предусматривая, с одной стороны, строго определенные виды работ в определенных сферах, с другой лагерная система допускала широкое разнообразие занятий внутри самого лагеря. Именно такую работу, как правило – более легкую, стремились получить истощенные, борющиеся с обморожениями, измученные работой в рудниках и на лесоповале люди. Часто – это зависело от милости бригадира – место работы можно было поменять, что приводило к текучке всей рабсилы. Спасением от непосильного труда могли становиться подработки на кухне или в санчасти, работы в лагере вроде таскания горячей воды в умывальную, опорожнение параш, заготовка дров для отопления бараков и т. п. Марголину удалось немного смягчить свою трудовую участь тасканием воды в женскую баню. Штайнер после приступов слабости получил (временную) работу повара, позже – стрелочника. Частая смена мест его работы свидетельствует о существовавших в лагере возможностях[316]316
  Список видов деятельности приводит в книге «ГУЛАГ» Эпплбаум, похожий перечень см. в: Stettner. Archipel GULag.


[Закрыть]. «Легкая работа» (прямо-таки волшебное слово) давала шанс выжить. О попытках получить ее сообщается как о ключевых для повествования событиях. Из письменных воспоминаний о них видно, насколько мощными аффектами: радостью, надеждой, разочарованием, удрученностью – сопровождались успех или неудача.

Роль врачей в этой системе труда нередко оказывалась решающей. Лагерное начальство требовало от них оценивать состояние окончательно изнемогших или серьезно больных, пусть и при условии, чтобы численность больных оставалось низкой, а симулирование строго каралось. Нередко тяжелобольные лишались лечения за «симулянтство». Сообщают о произвольных – положительных или отрицательных – решениях врачей по поводу выдачи бюллетеней, об убийствах врачей получившими отказ уголовниками. Но часто госпитализация или временное освобождение от работы (ввиду высокой температуры, диареи и т. д.) были спасением, вопросом выживания. Описания характеров врачей, их доброты, жестокости, взяточничества, компетентности занимают видное место в большинстве лагерных текстов. В царской системе принудительного труда врачи тоже занимали свое место. В «Записках из Мертвого дома» Достоевский рассуждает о роли одного врача, который не только лечил, но и утешал. Чехов, сам врач, исследовал условия на каторжном острове Сахалине с интересом медика и замеченные злоупотребления изложил на бумаге – в книжной публикации 1895 года их, по-видимому, «отсеяла» цензура.

Что до рентабельности такого труда, то мнения высказывались противоречивые. Штайнер открыто придерживался крайне положительной оценки. В главе своих воспоминаний под названием «Страна, которой нет на географической карте» он в разговоре со скептиком высказывает свои тезисы о лагерной системе: «Кто утверждает, что труд заключенных в России нерентабелен, тот понятия не имеет о советских лагерях. На системе лагерей строится основа всей экономики Советского Союза». Далее Штайнер рассказывает о добыче золота на Колыме, угля в Воркуте, о заготовке древесины, создании металлургических комбинатов, строительстве железных дорог и трасс, об экспорте бревен и шпал. Все это принесло огромную пользу почти разрушенной советской промышленности, заключает он (ШК 266–268). Исправительно-трудовой лагерь предстает производственным объектом. Этот экономический анализ открыл точку зрения на происходившее в ГУЛАГе, в 1970‑е годы еще малоизвестную[317]317
  Ср. рецензию Вольфганга Леонгарда: Leonhard W. 7000 Tage in Sibirien. Gefangene schafften die Grundlage der sowjetischen Wirtschaft // Die Zeit. 17. September 1976, где экономический анализ Штайнера назван «необычным выводом». О ГУЛАГе как экономической системе см.: Werth N. Der Gulag im Prisma der Archive. Zugänge, Erkenntnisse, Ergebnisse // Das Lager schreiben. S. 9–30, особ. 22–23. О ГУЛАГе как экономической силе см.: Stettner. Archipel GULag.


[Закрыть]. Вполне возможно, что Штайнер изложил все именно так задним числом: в лагере ему едва ли была доступна подобная перспектива. Но ему, по-видимому, важно было, чтобы видное место в его просветительской книге занимала информация о том, что система ГУЛАГа поддерживала экономическую жизнь Советского Союза. Бубер-Нойман тоже считает такую работу прибыльной. Марголин сначала подчеркивал выгоду от эксплуатации рабского труда, но впоследствии стал указывать на тщетность многих рабочих проектов. Другие высказывания сводятся к тому, что рентабельность была ничтожной, то есть непосильный труд не имел смысла. Чистяков, возмущенно комментируя в своем дневнике халтуру и неорганизованность на строительстве Байкало-Амурской магистрали (БАМа), отмечает неэкономность, бессмысленность и бесполезность проводимых работ. Он видит расхищение необходимого для строительства путей материала и простаивание целых участков стройки. Складывается впечатление, что его (а он и так воспринимает свои обязанности надзирателя с отвращением) это уничтожение проделанной работы удручает, делая его пребывание на БАМе вдвойне мучительным. (См. гл. 20.)