Текст книги "Хозяева джунглей. Рассказы о тиграх и слонах"

Автор книги: Редьярд Джозеф Киплинг

Соавторы: М. Алазанцев,Борис Скубенко-Яблоновский,Вл. Алешин,Сарат Кумар Гхоша,Р. Тевенен,Владимир Дуров,А. Хублон,Д. Кроутфорд,Т. Трип,Чарльз Майер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

У Дика болела голова, в ней шумело, и впечатления, сменявшиеся с необычайной быстротой, мгновенно притуплялись и забывались.

Они снова мчались по густому лесу, и снова их хлестали свисающие ветки. В лесу они попали в самую середину стада диких слонов, но даже они с ревом и недовольными трубными звуками расступились и дали дорогу Рваным Ушам. Через пол минуты они уже оставили стадо слонов далеко позади.

Лес тоже был уже за ними, а перед их глазами сверкала серебром широкая, тихая река. С тихим стоном остановился слон у берега, ноги его подкосились, и он мягко опустился на землю. Дику уже показалось, что пришел конец, и он был готов спрыгнуть на песок, как вдруг, с новым притоком сил, умирающее животное поднялось, секунду постояло, пошатываясь, хрипя, и, шагнув, оказалось в воде. Волны и пена чуть не смыли Дика с его спины. Два раза посреди реки силы, казалось, были готовы покинуть Рваные Уши. Дик слышал, как громко и с перебоями бьется сердце огромного животного. Пленка покрыла маленький красный глазок. Взбираясь на низкий противоположный берег, слон стонал и задыхался, словно в агонии. Немного отдышавшись на берегу, весь мокрый, шатаясь и спотыкаясь, со слабеющим ревом слон зашагал дальше, к лесу.

«Ну, теперь скоро конец», – подумал Дик. Сам он был весь изорван, исцарапан и весь в крови, но ничего не чувствовал. Он все время ждал, что вот-вот очнется от своего малярийного бреда и все окружающее его сейчас рассеется, как дым.

Рваные Уши слабо затрубил и ускорил шаг. Подняв хобот и вытянув хвост, он быстро шагал вниз, по каменистому склону внезапно открывшейся в джунглях долины. Свет луны сюда не проникал через каменные высокие склоны ущелья. Едкий, дурманящий запах несся им навстречу. Дик понял, что то была долина смерти слонов всей Дунской области. Крики хищных птиц доносились до его слуха. Над крепко утоптанной ногами тысяч умиравших здесь слонов тропой взвивались черными тенями стаи крупных пернатых хищников.

Дальше ущелье расширялось и открывалось широкое поле, покрытое белеющими костями, свежими и очень древними, начинающими уже крошиться и рассыпаться. Над всей долиной смерти навис тяжелый запах тления и разложения.

Рваные Уши опустился на передние ноги и замер. Медленно сполз с его спины Дик Лотиан. Ноги его дрожали, и лунный свет мигал перед глазами.

Только через два дня нашли оборванного, измученного и израненного Дика вышедшие на поиски туземцы во главе с потэлем. Он же узнал, что Дженнисон лежит в соседней деревне в жесточайшем бреду. Во время одного из приступов малярии, в полубессознательном состоянии, появился из джунглей американец, бормоча что-то несвязное. И только через месяц после всего случившегося Дик Лотиан, главный лесничий, и Дженнисон, «вор слонов», прибыли наконец в Каупур. Дженнисон был слаб, как ребенок, а Дик ухаживал за ним, как настоящая сиделка.

Через несколько месяцев была снаряжена экспедиция во главе с Диком Лотианом для отыскания долины смерти слонов. С большим трудом добрались они до знаменитого сказочного кладбища Тысячи пудов слоновой кости были вывезены потом оттуда.

Слон-мятежник. Из жизни индийского рабочего слона Рассказ Р. Киплинга

На одной кофейной плантации в Индии понадобилось очистить участок земли, на котором был сведен лес, но оставались пни, крепко сидевшие в земле. На корчевании пней в Индии работают слоны. Поэтому плантатор нанял несколько вожаков, рабочие слоны которых совершают эту тяжелую работу или при помощи бивней, или посредством канатов, прикрепленных к хомуту.

Лучший рабочий слон из партии, явившейся работать на плантацию, принадлежал самому худшему и непутевому вожаку-карнаку. Вожака звали Диза, а слона – Моти-Гюй. Этот слон был полной и неотъемлемой собственностью Дизы, что встречается довольно редко в Индии, где рабочие слоны обыкновенно принадлежат правительству. Слон этот был замечательным по красоте и силе, и многие индийские раджи могли бы позавидовать его хозяину. Прозвище Моти-Гюй в точности отвечало его качествам, оно обозначало: Жемчужина Слоновьего Царства.

Заработав побольше денег с помощью своего Моти, Диза предавался гульбе и пьянству и, напившись, нередко бил своего кормильца, нанося удары по пальцам передних ног – самому чувствительному месту у каждого слона. Моти, конечно, мог бы в отместку за это растоптать его в одно мгновение, но он не делал этого, терпеливо перенося удары. Он знал, что после того, как окончится наказание, хозяин будет обнимать его, ласкать, называть самыми нежными именами, накормит и напоит его водкой. Моти очень любил крепкие напитки, в особенности арак, хотя за неимением арака не отказывался и от простой пальмовой водки, так называемой иодди.

После этого Диза ложился спокойно спать между передними ногами своего кормильца. Он мог быть уверен, что Моти никого не подпустит и не пропустит, охраняя его сон. Иногда он располагался как раз посреди проезжей дороги. Слон, стоя над ним, охранял его сон, и всякое движение, и пешее, и конное, прекращалось до тех пор, пока Диза не выспится как следует.

Днем обыкновенно вожаки не ложились спать, так как плантатор платил хорошее вознаграждение и было бы невыгодно терять заработок. Диза, сидя верхом на шее слона, отдавал ему приказания, а слон выворачивал пни своими могучими, крепкими клыками. Иногда Моти действовал плечами, к которым был привязан канат, а Диза, сидя на нем, погонял его, слегка ударяя пятками по шее. Вечером Моти аккуратно поглощал триста фунтов свежей травы, запивая их квартой арака Диза, также поужинав и выпив, усаживался между ногами гиганта и начинал петь; он пел до тех пор, пока не наставал час сна.

Раз в неделю Диза водил слона на реку. Моти с величайшим наслаждением погружался в воду и ложился боком на прибрежный песок, а его хозяин суетился вокруг него с пеньковой шваброй в руках. По знаку, данному хозяином, слон поднимался и поворачивался на другой бок. Диза тщательно осматривал ему ноги и глаза, а также обратную сторону ушей, чтобы вовремя заметить какую-нибудь незначительную ссадину на коже или предотвратить начинающееся воспаление века.

После этой ванны они возвращались обратно, причем Диза сидел верхом на шее своего слона и пел песни, а Моти, по-прежнему черный, блестел на солнце, как будто был начищен ваксой. Сорвав по дороге хоботом ветку метра три длиною, он помахивал ею; Диза в это время сушил и выжимал свои длинные волосы, приводя в порядок прическу.

Так мирно и ладно текла их трудовая жизнь, и труды их хорошо оплачивались. Но наступил однажды день, когда на Дизу напала жажда, он захотел во что бы то ни стало напиться допьяна, кутнуть как следует. Ему давно уже хотелось напиться всласть, но до поры до времени он сдерживался. Ежедневная порция водки не удовлетворяла его больше.

Диза пошел к плантатору и со слезами на глазах объявил:

– Моя мать умерла третьего дня!

– Как? – заметил плантатор. – Ведь она умерла два месяца тому назад! А в первый раз она умерла в прошлом году, когда ты работал у меня. – Плантатор отлично знал, что значит «мать умерла».

– Ну, не мать, а тетка, – поправился Диза, – но это все равно: она меня любила, как родная мать.

С этими словами он еще сильнее зарыдал. – После нее осталось восемнадцать человек детей, мал-мала меньше, и им теперь нечего есть. Они сидят без куска хлеба, и я обязан о них позаботиться.

– Откуда же ты узнал о смерти тетки? – спросил плантатор.

– По почте! Меня известили письмом.

– Но почта не приходила уже целую неделю! Возвращайся-ка лучше на работу.

– У нас в деревне появилась холера – и все мои жены лежат больные, при смерти! – захныкал снова Диза. На глазах его действительно были слезы.

– Позовите сюда Чичуна: он из той же деревни, откуда и Диза, – приказал плантатор.

Чичун тотчас явился.

– Скажи, Чичун, у Дизы есть жена?

– У Дизы? Никакой у него нет жены, да и ни одна женщина не пойдет за него: скорее всякая согласится выйти замуж за слона! – И Чичун презрительно свистнул.

Диза, продолжая проливать слезы, стал жалобно стонать.

– Нет, Диза, – решил плантатор, – лучше иди-ка на работу. Я вижу, ты все врешь.

– Ну ладно, – воскликнул Диза, – если так, я скажу вам все по правде. – Его словно осенило вдохновение, и он продолжал: – Вот уже два месяца, как я ничего не пил. Я хочу пойти домой и напиться; для этого я должен удалиться с этой плантации, чтобы не осквернить ее своим присутствием…

Плантатор улыбнулся и отвечал:

– Я вижу, Диза, что теперь ты не соврал. Я тебя отпущу хоть сейчас, если ты научишь нас, как обходиться с Моти, чтобы он работал в твое отсутствие. Ведь он никого, кроме тебя, не слушается.

Разрешение было дано. Диза прокричал что-то на своем языке. В ответ на этот крик послышалось рычание, и величавый слон, покачиваясь и переваливаясь из стороны в сторону, вышел из-за густых деревьев, где он покоился в ожидании хозяина.

– О, свет моей души, покровитель пьяниц, неприступная скала силы и мощи, слушай внимательно, что я буду говорить тебе! – обратился к нему Диза.

Моти остановился и стал внимательно слушать.

– Я удаляюсь отсюда, – начал Диза.

Моти мигнул. Он также любил дальние прогулки, подобно своему хозяину: во время путешествия на дороге попадается много вкусных вещей, которыми можно полакомиться.

– Но ты, мой величавый друг, должен остаться и работать, – продолжал Диза.

Моти снова заморгал, показывая, что очень доволен таким решением. На самом деле он был совсем не доволен. Работа на плантации ему была не по вкусу: от выкорчевывания пней у него болели клыки.

– Я буду в отсутствии десять дней, – продолжал Диза. – Протяни свою лапку, я сделаю на ней метку, о, несчастная жаба зловонного болота!

С этими словами он взял кол, один из тех кольев, на которых растягивают палатки, и ударил им десять раз по передней ноге слона. Моти от боли зарычал и переступил на другую ногу.

– Итак, десять дней ты будешь работать без меня, – продолжал Диза, – ты будешь выкорчевывать пни и исполнять все, что следует, согласно приказанию Чичуна, который стоит здесь перед тобой. Подними Чичуна и посади его себе на шею.

Моти загнул кончик хобота, Чичун стал на него ногой, как в стремя; слон поднял его кверху так, что тот свободно сел ему на шею.

Диза вручил ему свой жезл, которым вожаки погоняют слонов, нечто вроде заостренной железной палки.

Чичун ударил по лысой голове Моти. Слон громко затрубил в свой хобот.

– Стой спокойно, поросенок ты этакий) – воскликнул Диза. – Теперь на эти десять дней Чичун заменит тебе меня, он будет твоим вожаком. А теперь прощай, моя милая скотинка Ты – сокровище моей души, жемчужина слоновьего царства Береги свое здоровье, мой милый Моти, будь послушен и добродетелен. Прощай, бесценный друг!..

Моти обхватил Диза своим хоботом и дважды поднял его на воздух: это был особый способ прощания с хозяином.

– Теперь он будет работать, – сказал Диза плантатору. – Могу я удалиться?

Плантатор дал ему отпуск, и Диза скоро исчез в чаще леса.

Моти принялся за работу.

Чичун необыкновенно ласково обращался со слоном, но тот все-таки чувствовал себя покинутым, одиноким, несчастным. Чичун кормил его обильно, щекотал ему подбородок, а сынишка Чичуна приносил ему лакомства; жена Чичуна называла слона «милый Моти»; но Моти, холостяк по природному инстинкту, подобно своему хозяину Дизе, оставался равнодушен и холоден к этим теплым семейным ласкам. Семейный очаг не трогал его. Он продолжал тяжко вздыхать, ожидая с нетерпением возвращения хозяина, зная вперед, что его снова ожидают как горячие ласки, так и тяжкие побои.

Между тем Моти продолжал добросовестно работать, и плантатор был в восторге, видя его прилежание.

А Диза, удалившись с плантации, пошел куда глаза глядят без всякой определенной цели блуждая по проезжим дорогам, пока не встретил свадебную процессию, к которой тотчас же и присоединился. Здесь ожидали его беспробудное пьянство и веселье, которые должны были продлиться несколько дней.

Диза забыл все на свете и предался гульбе.

Взошла заря одиннадцатого дня, а Диза не возвращался на плантацию.

Моти был освобожден от привязи, чтобы идти на работу. Он потянулся, встряхнулся, приподнял плечи и мерно и медленно зашагал, по-видимому собираясь покинуть плантацию.

– Стой, стой! Куда ты идешь? Иди сюда, принимайся за работу, безобразная ropal – воскликнул Чичун. – Посади меня себе на шею!

В ответ на это Моти что-то прорычал, но вовсе и не думал слушаться приказа.

Чичун побежал за ним и накинул на него канат. Но Моти поднял уши и повернул их вперед. Чичун понял, что это значит, однако не хотел уступить и прибегнул к помощи крепкого словца.

– Не глупи, не балуйся, Моти! Ты знаешь, со мной ведь шутки плохи. Иди на работу, чертов сын!

– Гррр… – прохрипел Моти и снова повернул уши вперед.

После этого Моги совсем, как говорится, закусил удила. Он схватил хоботом огромную ветку, вместо зубочистки, и решительно двинулся вперед, через лесную поляну, где работали другие слоны. Мимоходом он насмешливо взглянул на трудившихся слонов.

Чичун доложил о случившемся плантатору. Плантатор вышел на лужайку с бичом в руках и начал громко щелкать им по воздуху. Моти снисходительно отнесся к белому человеку: он посадил его себе на шею и пронес до самого его дома. Там он спустил его на веранду и, остановившись перед крыльцом, стал смеяться, вздрагивая всем телом. Уж очень ему показалась забавной собственная проделка.

– А вот мы сейчас усмирим его! – воскликнул плантатор. – Он получит такую порку, какой еще отроду не испытывал. Позови Кала-Нага и Назима и дай им цепи: пусть они вдвоем проучат его хорошенько.

Кала-Наг, что значит Черная Змея, и Назим были огромные слоны, которым поручалось усмирение строптивых товарищей, так как человек не обладает достаточной силой, чтобы нанести слону сколько-нибудь чувствительный удар и привести его к повиновению.

Они взяли в хоботы тяжелые цепи, которые были в этих случаях вместо бичей, и, приблизившись к Моти, хотели было толкнуть его так, чтобы он очутился посредине, а они по бокам. Но Моти в течение всей своей сорокалетней жизни ни разу не был бит цепью и вовсе не был намерен беспрекословно подставлять свою спину под удары. Он подпустил их к себе поближе, покачиваясь из стороны в сторону, присматриваясь, как бы половчее ударить клыком в толстое брюхо Кала-Нага. Кала-Наг не имел клыков и потому не мог бы достойно ответить на этот удар. Заметив такое намерение, Кала-Наг поспешно отступил, показывая вид, что он не имел ни малейшего желания бить Моти, а если и взял цепь, то единственно только для своего собственного развлечения, от нечего делать. Вслед за ним удалился и товарищ его Назим: у него тоже не было охоты драться.

Таким образом Моти остался один; он продолжал стоять на месте с приподнятыми ушами.

Видя, какой оборот принимает дело, плантатор решил оставить слона в покое. Моти стал прохаживаться, наблюдая за работами, словно надсмотрщик. Он похлопывал хоботом по спине своих товарищей, словно спрашивая, как подвигается работа.

Между тем настал час ужина, слоны пошли утолять голод.

– Кто не работал, тому и есть не полагается! – сердито воскликнул Чичун, обращаясь к Моти. – Ты дикий, невоспитанный слон, уходи отсюда, проваливай!

В эту минуту сын Чичуна сидел на пороге хижины. Моти отлично звал, что Чичун очень любит своего мальчика. Подойдя к мальчику, он любезно подставил ему свой хобот, свернув его кольцом; мальчик понял приглашение и с радостью бросился к слону. Моти подхватил его и поднял на воздух, к великому восторгу мальчика. Его обнаженное бронзовое тело сверкнуло на высоте двух саженей от земли.

– О, ужас! – воскликнул поспешно Чичун. – Оставь его, Моти, я сейчас приготовлю тебе дюжину пирогов, пропитанных ромом, и, кроме того, двести фунтов свежего сахарного тростника. Только пощади моего сына, радость моей души!

Моти тихо и бережно опустил бронзового мальчугана на землю к своим ногам: эти гигантские ноги могли бы в одну минуту растоптать и разнести в щепки всю хижину Чичуна. После этого слон спокойно стал дожидаться обещанного ужина.

Хорошенько покушав, Моти задремал и во сне думал о своем хозяине Дизе.

Удивительно, что такой гигант после колоссальной работы, которую ему приходится исполнять, спит вообще очень мало – меньше всех других животных. Ему довольно четырех или пяти часов сна: два часа перед полуночью и два часа на рассвете, причем в это время он повертывается на другой бок. Остальную часть ночи он что-то ворчит, соображает и словно разговаривает сам с собой…

Но в полночь Моти проснулся и вышел на дорогу большими шагами; ему пришло в голову: уж не валяется ли его хозяин где-нибудь поблизости в пьяном виде? Может быть, он лежит в соседнем лесу и некому сторожить его?

Всю ночь он бродил среди кустов, рычал и ворчал что-то по-своему, поднимая уши. Потом он спустился к реке, подошел к песчаной отмели, где Диза обыкновенно купал его, и прокричал какой-то сигнал, но ответа не получил никакого. Его крики встревожили остальных рабочих слонов, а лесные бродяги, укрывшиеся в кустах, услыхав этот страшный рев нескольких слонов, чуть не умерли от страха.

На заре следующего дня Диза вернулся на плантацию. Хмель его еще не прошел; канак ожидал крупных неприятностей, так как знал, что благодаря его неаккуратности Моти мог произвести серьезные разрушения и наделать массу вреда. Увидав издали, что дом стоит на месте и плантация не подверглась опустошению, он вздохнул с облегчением. Явившись к плантатору, он низко поклонился и стал извиняться в самых изысканных выражениях. Моти в это время обедал: ночная прогулки вызвала в нем сильный аппетит.

– Позови своего слона, – сказал плантатор.

Диза прокричал что-то на своем странном наречии, понятном слонам.

Моти тотчас услыхал зов хозяина и поспешил явиться. Слоны не могут скакать галопом, но они двигаются с различной скоростью, смотря по надобности. Если бы слону пришла фантазия обогнать экстренный поезд, то он не поскакал бы галопом даже и в этом случае, но поезд, наверное, перегнал бы.

Не прошло и секунды, как Моти явился к веранде дома. Чичун не успел оглянуться, как Моти бросился со всех ног на зов Дизы. Он с радостью обнялся с хозяином, громко затрубил, и оба, и слон, и хозяин, прослезились от восторга: они ощупывали друг друга с головы до ног, спеша удостовериться, что за время их разлуки ни тот ни другой не пострадали.

– А теперь примемся снова за работу! – воскликнул Диза. – Подними меня, моя радость, и посади себе на шею!

Моти подхватил его хоботом, и они вдвоем вернулись на опушку леса, где надо было вытаскивать самые крупные пни.

Плантатор был так поражен всем этим, что не высказал особенно неудовольствия по случаю продолжительного отсутствия Дизы.

Московский слоненок Бэби. Из воспоминаний В. Дурова

Достался мне Бэби как оригинальный «карликовый» слон от знаменитого гамбургского продавца животных Гагенбека.

Прошло три месяца, а мой карлик сильно вырос и прибавил в весе.

Очевидно, я был обманут. Он продал мне не карликового слона, а обыкновенного шестимесячного слоненка, да и существуют ли на свете карликовые слоны – это еще вопрос.

Смешно было наблюдать, как это тяжелое, громадное животное проявляло ребяческую потребность шалить и резвиться.

Я позволял Бэби играть днем на пустой арене цирка, следя за ним из ложи.

Стоя одиноко среди арены, слоненок сначала не двигался, растопырив уши, мотая головой и косясь по сторонам. Но стоило крикнуть ему одобрительно:

– Бразмейн![19]19
  Поощрение на цирковом жаргоне, заимствованное у немецких артистов.


[Закрыть] – И слоненок начинал двигаться по арене, обнюхивая хоботом землю. Но на земле не было ничего, что слоненку интересно было бы отправить в рот, ничего, кроме земли и опилок, и Бэби играл на арене, как играют в песок маленькие дети: он хоботом сгребал землю с опилками в кучу, помогая в то же время себе передней ногой, потом подхватывал часть земли из кучи хоботом и осыпал ею себе голову и спину и встряхивался, наивно хлопая ушами-лопухами. Потом он опускался на арену, подгибая сначала задние, потом передние ноги, и ложился на живот. Лежа на животе, Бэби дул себе в рот, снова загребал землю и обсыпал себя. Он, видимо, наслаждался игрою: медленно переваливался на бок, возил хоботом по земле, разбрасывая ее во все стороны.

Навалявшись вволю, Бэби, по обыкновению, подходил к ложе, где я сидел, и протягивал хобот за лакомством. Когда вместо сахара я давал ему клок сена или соломы, он, повертев его, разбрасывал по земле.

Но стоило мне только встать в ложе и сделать вид, что я ухожу, как у слоненка сейчас же менялось настроение. Он тревожно бежал за мной, боясь остаться на арене один.

Одиночества Бэби не переносил вовсе. Он топорщил уши и ревел. С ним в слоновнике обязательно должен был ложиться служащий, иначе слоненок своим ревом не дал бы никому покою.

Чем больше рос слоненок, тем сильнее развивалось это чувство. Даже днем, оставаясь долго один в стойле, он сначала лениво играл хоботом со своей цепью, которой был прикован к полу за заднюю ногу, а затем начинал тревожиться и шуметь. Впоследствии, переезжая из цирка в цирк, я ставил в стойла возле Бэби с одной стороны верблюда, а с другой – ослика. Делалось это для того, чтобы отгородить стоявших в конюшне лошадей, которые боялись слона, брыкались и становились на дыбы.

Бэби так привык к своим соседям, что, когда во время представления приходилось брать верблюда или осла на арену, слоненок ревел и изо всех сил натягивал цепь, стараясь бежать за ними.

Звуки, которые издавал Бэби, выражая неудовольствие, были очень забавны. Прижав уши и хвост, он начинал особым образом гудеть. Этот звук очень напоминал басовый голос органа.

Так Бэби ворчал и жаловался.

Он с каждым днем сильнее привязывался к своим соседям. Особенно подружился он с осликом: часто просовывал хобот через перегородку стойла и нежно ласкал им ослиную шею и спину.

Раз ослик Оська заболел желудком; ему не дали обычной порции овса. Он стоял в стойле, уныло опустив голову, а рядом Бэби, наевшись досыта, баловался с сеном: то клал его в рот, то вынимал, крутя им во все стороны. Шаля, Бэби случайно протянул хобот с сеном к ослу. Оська не зевал, схватил сено и стал его жевать.

Бэби это понравилось, и он начал забавляться тем, что передавал через перегородку другу-ослику сено.

Притаившись в конюшне, я увидел, как ослик, подобрав губами с пола остатки сена, потянулся к слону, положив голову на перегородку. Бэби, играя, мял ногой и тормошил большой клок сена; потом поднял хобот и перебросил сено ослу.

Бэби любил и тех людей, от которых он видел добро, любил меня и вожака.

Между тем мы замечали, как он растет… «Карликовый» слон тяжелел не по дням, а по часам.

Раз после некоторого промежутка я решил взвесить Бэби. Я взвешивал его на вокзальной платформе и с изумлением увидел, как много Бэби весит. Я не верил своим глазам.

– Сколько? – спрашивал вожак.

– Около сорока пудов… – отвечал я смущенно.

Около сорока пудов, а слону еще расти и расти!

Последние остатки веры в карликового слона у меня исчезли.

– Это слоненок! – с отчаянием воскликнул я. Да, это был слоненок, и ему было немногим более года.

Прощай, чудо природы – маленький карликовый слон!

Но мне не пришлось, несмотря на это, раскаиваться в том, что я взял к себе обыкновенного слоненка.

Нельзя было не оценить прекрасных качеств Бэби, нельзя было не полюбить его. Это было умное, удивительно сообразительное животное. Он скоро научился владеть своими чувствами и сдерживать проявление некоторых инстинктов. Он «приручался», и в процессе этого приручения сильно работало и развивалось его сознание.

Бэби хорошо знал провизионный ларь, откуда ежедневно выдавались отруби для месива Проходя мимо, Бэби весь тянулся к заветному ларю, вытягивал к нему хобот и вырывался из рук вожака, который держал его за ухо.

Раз служащий нечаянно выпустил ухо слоненка, и Бэби, подбежав к ларю, начал водить хоботом по его крышке, втягивая в себя воздух.

Вожак изо всех сил тащил слоненка за ухо, а он ревел и, прижимая плотно уши, упирался и пятился назад. В конце концов Бэби с большою неохотой покорился вожаку и медленно отошел от лакомого ларя.

На следующий день повторилось то же самое.

На этот раз слоненок ревел на всю конюшню и не отходил от ларя. Его уже очень трудно было сдвинуть с места и приходилось тащить сторожам вдвоем. И долго еще из слоновника слышалось печальное гудение огорченного лакомки…

Но с каждым днем вожаку все легче и легче было справляться с Бэби. Десять дней спустя он мог уже почти каждый день свободно проводить слоненка мимо ларя; слоненок был неузнаваем; наконец, я ясно увидел, что Бэби научился от человека справляться со своими чувствами; я увидел, как, поравнявшись с ларем, вожак выпустил ухо слоненка, за которое он его вел, как Бэби остановился на секунду, точно в раздумье, и потом, ускорив шаг, нагнал вожака. Это была первая заметная победа слона над собой, а с нею и победа человека над инстинктами животного.

Таких побед Бэби одерживал над собою все больше и больше. Теперь он уже терпеливо ждал в своем деннике, когда на его глазах вожак приготовлял месиво из отрубей.

Раз, когда вожак вышел за ведром, оставив слоненка возле сухих отрубей, слоненок изо всей силы стал дуть хоботом в отруби. Вошедший вожак громко на него прикрикнул. Бэби подвернул хобот улиткой и с гудением попятился назад. Но едва вожак вышел за двери – он опять был у кадки.

Я следил за этой сценой через решетку денника и направлял служащего. Когда вожак замесил отруби, он, вместо того, чтобы дать их, как всегда, слоненку, прикрикнул на него и вышел, придвинув к нему ближе кадку. Соблазн был велик, но Бэби не трогал пищи. Он переваливался в нетерпении с ноги на ногу, останавливался только на минуту, робко вытягивая хобот к кадке и снова поднимая его, потом жалобно заревел и отвернулся от месива. Я вошел в денник, приласкал Бэби и позволил ему есть…

Поезд с моими зверями приехал раз в Харьков и стал выгружаться на товарной станции. Из огромного пульмановского вагона выводили Бэби. Вожатый Николай, открыв дверь вагона и выметая из-под слона сор валявшейся на платформе метлой, задел случайно ногу Бэби. Бэби сердито повернулся к вожаку, растопырив свои лопухи-уши, и ни с места. Николай спохватился, но было уже поздно… Слон – ни с места. Тогда Николай прибегнул к ласке: он начал гладить заупрямившееся животное, хлопать его по животу, чесать за ухом, совать в рот морковь. Бэби не шевельнулся. Николай, выведенный из терпения этим упорством, вспомнил старый способ цирковых дрессировщиков и стал колоть слона острым шилом, тащить за ухо стальным крючком. Бэби ревел от боли и мотал головой, но стоял как вкопанный. На ухе слона показалась кровь. На помощь Николаю прибежало восемь служителей с железными кранцами[20]20
  Кранец – железная длинная палка, служащая для чистки клеток диких животных.


[Закрыть], вилами и дубинками, все они били бедного Бэби, но он ревел, мотая головой, и все не двигался.

Я был в то время в городе и потому не видел этой сцены. Меня разыскали по телефону. Конечно, я тотчас же прибыл на выручку Бэби. Приехав на вокзал, я остался с Бэби наедине и, когда возле него уже не было мучителей, громко и ласково позвал издали:

– Ком, Бэби, ком, маленький!

Услышав знакомый голос, Бэби поднял голову и, высунув хобот, начал втягивать в него воздух, как он это делал при питье или подбирании крошек с пола. Несколько секунд, растопырив уши, стоял он неподвижно, и вдруг громадная туша слона зашевелилась. Медленно, осторожно выходил Бэби на трап из вагона, испробовав сначала хоботом и передней ногой доски трапа.

Когда слон сошел на платформу, служащие бросились к вагону и закрыли двери. Я продолжал ласково звать упрямца. Бэби быстро и решительно подошел ко мне вплотную, обхватил хоботом мою руку выше локтя и слегка притянул к себе И сейчас же он почувствовал на своем скользком горбатом языке апельсин. Бэби держал апельсин во рту, не пережевывая, чуть оттопырив свои уши, и тихо, с легким ворчанием выпускал воздух из хобота… Я гладил рукой его серый мокрый глаз и целовал в хобот…

Звуки моего голоса и ласка успокаивали Бэби. Я осторожно освободил руку из-под хобота и пошел по платформе. Слон шел за мной по пятам, как собака…

Дорогой нам встречались любопытные – взрослые и дети. Они бежали за слоном, кричали, многие протягивали ему соблазнительные яблоки и апельсины, белый хлеб и конфеты, но Бэби не обращал внимания на все эти приманки, он шел ровным шагом за мной.

Так я благополучно привел его в цирк.

Прошло несколько дней, прошел благополучно и вечер, в котором выступал Бэби в первый раз в Харькове. Он отработал отлично. На следующий день слон должен был выступать днем. Я стоял посреди арены. Публика ждала выхода своего любимца слона. Я только что собрался крикнуть Бэби «ком», как завеса раздвинулась, и из-за кулис показалась голова слона. Я сразу увидел, что Бэби необыкновенно взволнован: у него были растопыренные золи и хобот закручен, как улитка, к нижней губе. Он шел очень быстро, но вовсе не ко мне. Он даже, вероятно, в волнении своем меня не замечал и направлялся мимо меня, прямо по арене, к главному выходу цирка.

Я, почуяв недоброе, бросился к Бэби и хотел преградить ему дорогу, но… не тут-то было. Он шел все тем же широким быстрым шагом, как будто не замечая меня, прошел в средний проход, вышел в фойе, где служащие и конюхи цирка встретили его с граблями, вилами и барьерами. И на спину злополучного слона посыпались градом удары со всех сторон. Публика, волнуясь, оставила свои места.

Я бросился к Бэби и вместе со служащими буквально повис на нем… Мы висели на слоне со всех сторон, как пассажиры на трамвае. Но стремительности Бэби, казалось, ничто не могло остановить. Он твердо решил покинуть во что бы то ни стало ненавистный ему цирк и шел прямо к двери, которая вела на улицу. Боясь быть раздавленными в дверях, мы оторвались от великана, он вышел наружу и пошел вдоль улицы. Сзади него бежали служащие.

Но едва я покинул арену, как стал лихорадочно срывать костюм и стирать с лица краски грима. Не помню, как я переодевался, как вышел и на первом попавшемся извозчике помчался в погоню за моим беглецом.

Бэби успел переполошить своей выходкой весь город. Попадавшиеся навстречу прохожие, зная меня по портретам на больших плакатах и афишах, указывали мне путь беглеца Я мчался к вокзалу. Уже недалеко от вокзала мне встретился служащий цирка; он вскочил ко мне в пролетку и начал докладывать:

– Не беспокойтесь… Бэби цел… Он прибежал на товарную платформу, как раз туда, где мы выгружались. – И он рассказал, что всю дорогу Бэби спокойно шел уверенным шагом улицами и переулками, ни разу не сбиваясь, как будто хорошо знал город.