Текст книги "Смертники Восточного фронта. За неправое дело"

Автор книги: Расс Шнайдер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

Он знал, что Эрика находится рядом с ним, но не видел ее. И если она начинала говорить с ним, то не слышал ее. Он чувствовал, что они теперь вместе. Он больше не одинок. Они вместе смотрят на стену леса, который уходит вдаль к какому-то невидимому озеру или морю. Они догадывались о его присутствии, это загадочное море было им давно знакомо. Темные очертания смещались куда-то вверх по краям этого таинственного места. К его прочим ощущениям примешивалось почему-то глубокое презрение. По его телу пробегала дрожь, но он упрямо не обращал внимания на картины сна. Потому все заглушил шум колеблемых ветром макушек деревьев. Ветер яростно дул со стороны далекого незримого моря.

Глава 5

Нижеследующие строки представляют собой отчет о боевых действиях полицейской части, произошедших до ее переброски в Холм.

Сначала была опробована необычная процедура. Их связывали попарно. Похоже, что для этого имелся некий смысл, хотя все продолжалось недолго, всего несколько минут. Какая же цель преследовалась?

Это неважно. Позднее, со временем, были опробованы самые разные процедуры. Очевидно, подобную систему невозможно когда-либо усовершенствовать. Лишние хлопоты никому не нужны. Это был всего лишь вопрос облегчения процесса, если, разумеется, допустимо подобное выражение. Было бы точнее употребить другое выражение – «придание более плавного характера производственному процессу». Они понимали это на основании обретенного ими практического опыта.

Сначала была опробована необычная процедура – один человек из их команды уводил за собой человека из большой толпы людей, находившихся на огромной поляне. Каждый член команды уводил или тянул за собой выбранную им жертву в чащу лесу на полянку поменьше. Вообще-то это была даже не полянка, а просто небольшое открытое пространство между деревьями.

Все занимало лишь пару минут. Когда дело было сделано, человек из команды возвращался обратно, забирал очередную жертву и уводил ее туда же. Это снова занимало всего несколько минут, если дело было хорошо отлажено. Таких ходок туда и обратно было очень много, и в конечном итоге они отнимали очень много времени. Поэтому такая процедура казалась забавной. Она действительно отнимала много времени. Но так казалось только вначале. Первые несколько раз, первые несколько дней. Затем наступало привыкание.

Привычными становились пары – человек из команды и выбранная им жертва. Я сторож брату моему Эта окрашенная черным юмором фраза пришла кому-то в голову не сразу, позднее, когда первое потрясение от происходящего было забыто.

Несколько унтер-офицеров оставались возле группы жертв, это они производили отборку, это они освобождали исполнителей от необходимости выбора. Поэтому возвращающегося из леса исполнителя уже ждала очередная жертва, и ему не нужно было тратить драгоценные секунды на ненужные раздумья.

Сначала отбирали мужчин, хотя к концу дня обычно заканчивали со всеми. Но казалось естественным начинать с мужчин, чтобы облегчить исполнителям осуществление поставленной перед ними задачи.

Однако по мере того как шло время, унтер-офицеры начали отбирать женщин и детей, несмотря на то что с каждым часом жертв становилось все меньше и меньше. Ничего необычного в этом не было. В конце концов, любой унтер в любой военной части или подобном военизированном формировании считал, что большая часть его служебной деятельности должна быть посвящена работе с личным составом. Ее следует осуществлять максимально слаженно, и поэтому любое задание или боевую операцию в казармах, на плацу или в поле нужно проводить как можно более тщательно. Вне всякого сомнения, краеугольным камнем подобной слаженности является дисциплина. Однако имелась целая масса прочих вещей, которые любой унтер-офицер понимает или интуитивно распознает и запоминает и буквально нутром чувствует малейшие оплошности и трудности еще до того, как они возникают, неся потенциальную угрозу требуемому уставом ходу службы. Он инстинктивно организовывает или преобразовывает обстоятельства так, что дела идут дальше требуемым уставом образом, максимально плавно и гладко, так сказать, без сучка без задоринки.

Все это предполагает абсолютное подчинение приказам начальства и не допускает ни малейших отклонений от них. Дух и буква приказа соблюдаются неукоснительно, как им и надлежит соблюдаться. Однако никакой приказ неспособен предусмотреть тех мельчайших нюансов реальной жизни, которые могут возникнуть в любом месте в самое непредсказуемое время.

Таким образом, несмотря на то что казалось вполне естественным начать отборку жертв с мужчин, они начали понимать, по мере того как день клонился к вечеру, что не следует оставлять целую массу женщин и детей до самого конца. Чтобы закончить этот долгий и суетный день и покончить с немалым количеством женщин и детей, придется придумать что-то новое. Почему бы и нет? Еще до завершения операции нужно было внести в ее ход легкие спонтанные изменения, и поэтому стали отбирать наугад ребенка в одной части толпы, женщину – в другой, чтобы еще один человек мог составить компанию исполнителю, уходившему по тропинке в чащу леса. Это вносило разнообразие в монотонный процесс.

Исполнители были покрыты кровью, частичками мозгового вещества и крошечными осколками костей, что объяснялось производимыми ими бесконечными выстрелами в затылок жертвы – стреляли практически в упор. Это тоже следовало как-то изменить. Придумать что-то полезное сегодня будет очень сложно, размышления придется отложить на более поздний срок.

По мере того как один день сменялся другим, некоторые члены расстрельной команды начали выходить из строя, будучи не в силах смириться с ужасным характером выполняемой работы. Этого не выносил ни их разум, ни их желудки; в отдельных случаях имело место и то и другое. Некоторые из них, возможно, убедили себя в том, что способны смириться с необходимостью убивать, но признавали, что существуют какие-то более достойные способы выполнения служебного долга.

Среди последних были командир и несколько других офицеров, в числе которых имелось несколько энтузиастов, и тем не менее все они в значительной степени несли ответственность за проблемы, возникающие в ходе операции. Они с самого начала ощущали в себе решительность и готовность выполнять приказы начальства и были более чем внимательны к опыту своих подчиненных. Однако впоследствии были опробованы другие способы.

Я – сторож моего еврея. Появились грубоватые шутки, которыми перекидывались исполнители. Они возникли после того, как начальство отказалось от некоторых особых процедур, вроде той, первой, когда каждый член команды уводил одну жертву по тропинке в лес, затем еще одну, затем еще и еще.

Командир прекрасно отдавал себе отчет в происходящем и с ходом времени проникался все более глубоким чувством ответственности. В самом начале, в тот вечер, что предшествовал первой акции, он обратился к своим подчиненным и заявил, что те из них, кто не желает участвовать в завтрашней операции, имеют полное право отказаться. Интуиция помогала ему находить правильные слова, потому что в глубине души он хотел показать своим подчиненным, что делает это предложение не ради красного словца. Те, кто примет его предложение, могут остаться в части и заняться текущими обязанностями, их никто не станет преследовать за их отказ, не станет презирать или наказывать.

Он дал команду разойтись, чтобы у подразделения было время немного подумать над сказанным. Через час он собрал подчиненных снова и повторил свое предложение. Шесть человек вышли из строя. Возможно, они не поверили, что их никто не станет преследовать за отказ, не станет презирать или наказывать. Или, может быть, они поверили в это, потому что хотели верить своему командиру В любом случае, они сделали свой выбор.

Командир не проявил ни тени неудовольствия. Это было отнюдь не то предложение, которое делается компании светских щеголей. Нет, он был совершенно искренен.

Этих шестерых освободили от задания, или, если быть точным, от их обязательств, или еще точнее, от обязательств они были избавлены еще до того, как их наделили ими. Они несли другие обязательства, причем необязательно подобострастные или холопские. В любой военной части в любом месте военнослужащие выполняют некое количество рутинных служебных обязанностей.

К этим шести через несколько дней присоединились те, кто принимал участие в первых расстрелах, однако больше не смог убивать.

Через пару недель такой процесс отсева практически закончился. В расстрельной команде остались те, кто мог и дальше равнодушно отнимать жизни у других людей, или те, кто не мог признаться в том, что неспособен и дальше стрелять в затылок беззащитным жертвам. Было установлено, что первые шесть человек не изменили своего первоначального решения.

С другой стороны, те, кто присоединился к ним позднее, отказавшись дальше участвовать в расстрелах, через несколько недель вернулись в расстрельную команду, постепенно заразившись, образно говоря, обычным солнечным светом и кровью этой альтернативной вселенной, которая подобно любой другой вселенной, была в конце концов единственной из существующих. Имея столь много общего с любой другой вселенной, она неизбежно начала казаться не столь альтернативной или незнакомой. Рвота и ужас, только и всего.

Эмиль Хауссер говорил правду. Он знал это и был готов свободно признаться в этом самому себе. Возможно, он признался бы в этом Кордтсу или еще кому-нибудь, если бы прожил чуть дольше и когда-нибудь снова встретился с ним.

Он был близок к истине даже тогда, когда солгал незнакомому пехотинцу в ту холодную ночь, когда температура упала до минус тридцати градусов. Он тогда подумал, что это не имеет никакого значения и, вообще, совершенно неважно. В его сознании отсутствовали эти два противоположных понятия, как отсутствовали и все прочие мысли, кроме мыслей о себе самом. Но даже такое примитивное признание казалось ему слишком сложным.

Он расстреливал их в затылок в течение нескольких дней, ставя жертвы на краю рвов в нескольких разных местах, где мертвые тела валились друг на друга и кучи убитых становились все выше и выше. Затем он отказался участвовать в расстрелах вместе с еще несколькими полицейскими.

Это не имело ничего общего с реакцией его организма. Похоже, у него был крепкий желудок. Он не мучился рвотой. Возможно, он испытал несколько странных мгновений, когда красная приливная волна отвращения неожиданно обрушивалась на него. Ну и что из этого? В любую минуту долгого летнего дня такое может произойти с кем угодно, даже с самыми ярыми ненавистниками евреев и любителями расстрелов.

Что касается его лично, тот он не испытывал физического отвращения, когда после выстрела в затылок жертве его лицо обдавало мелкими кровавыми брызгами. Просто несколько дней спустя он решил, что больше не хочет заниматься этим. Хотя никто открыто не выражал своего неудовольствия, такие, как он, испытывали на себе легкое и незримое давление со стороны остальных своих товарищей. Однако он чувствовал в себе силы быть выше этого, чувствовал это с поразительной будничностью. Ему не хотелось больше этим заниматься. Он сказал об этом унтер-офицеру просто для того, чтобы услышать, как сам произносит эти слова, затем другому унтеру, у которого чин был пониже. И тот, и другой посмотрели на него немного высокомерно и безразлично, слегка покачав головой. Он не мог понять, что они подумали, но ему на это было наплевать. Поэтому он отправился к командиру, к которому следовало бы обратиться с подобным заявлением гораздо раньше.

Он решил сказать, что испытывает постоянную тошноту и не может спать из-за ночных кошмаров, – действительно, кошмары у него были, правда, всего несколько раз, – потому что ему казалось, что так будет проще отказаться от участия в расстрелах. Он уже убедился в том, что те шестеро, которые сразу же ответили отказом, поверив командиру на слово, действительно не испытали на себе презрения или насмешек со стороны товарищей. Поэтому он нашел в себе силы заявить, что больше не желает участвовать в расстрелах.

Ничто не имеет постоянного характера. Обещания, данные на заре веков, могут быть нарушены в любое время. Может быть, у командира вызвали неудовольствие данные им обещания и его разозлили те, кто не отказался сразу и, так сказать, пошел на попятную.

«Хорошо. Сходите и доложите о вашем решении…» И так далее и тому подобное.

Прошел не один месяц. Время – категория относительная.

Сначала они находились в Польше, затем их перебросили в Россию.

Иногда между акциями наступали паузы, длившиеся и неделю, и даже дольше. В такие дни они занимались обычными служебными обязанностями, патрулировали оккупированную местность и так далее. В свободное время они предавались обычным грубым солдатским развлечениям. Промежутки между акциями вносили небольшое разнообразие в их выполнение.

Помимо этих фактов имелись и другие. Небольшие подробности их повседневной жизни, например слова, которыми они обменивались друг с другом. Небольшие отличия между теми, кто убивал и кто – нет. Отличия, которых командир давно опасался, способные самым радикальным образом расколоть вверенную ему часть и нарушить ее успешное функционирование как единого организма, коллектива, спаянного взаимовыручкой и солдатской дружбой. Возможно, в каком-нибудь загадочном участке или в клеточке своего тела он тайно надеялся, что это произойдет еще в самом начале, но этого так никогда и не произошло. Время шло, и неизбежно вырывались на поверхность слабые проявления презрения и недовольства, причем действительно достаточно слабые.

Его подчиненные сохраняли духовное единство, проявлявшееся довольно необычным образом. Тесно спаяны друг с другом были те, кто отказался от расстрелов, и те, кто на все сто процентов пользовались правом убивать, убивать, убивать. Ответа на эту загадку он тогда найти не мог, и вот настало время, когда ему стало ясно, что это, должно быть, является частью божественного промысла в отношении его подчиненных, которые разделились подобным образом.

Именно по этой причине он был с самого начала наделен властью, позволявшей предложить им выбор. Он опасался, что спустя какое-то время убийцы начнут отказываться от кровавых деяний и, наоборот, на их место придут те, кто еще не успел пролить чужой крови. И все же он видел, что подобного пока еще не произошло и его подчиненные по-прежнему дружны между собой, находясь как в Польше, так и в России. Казалось, будто все они выполняют некую обязательную роль и что операция, которую они выполняют вот уже несколько месяцев, с самого начала должна была осуществляться именно так.

Когда он стал понимать, что это была часть божественного промысла, то почувствовал, что не может признаться в этом вслух. Потому что знал, что это чудовищное богохульство. Ему представлялось, будто он видит, как на небе обретают зримые очертания эти самые утверждения. Довольно большое число его офицеров и нижних чинов вскоре сделались завзятыми пьяницами, и это уже больше не являлось частью какого-либо замысла, а являлось лишь чем-то еще более неизбежным, чем все это. В других частях – и было неважно, в СС или в полицейских отрядах, – даже командиры прямо на глазах превращались в законченных алкоголиков. Однако командир подразделения, в котором служил Эмиль Хауссер, на эту скользкую дорожку не ступил.

Помимо этих фактов имелись и другие. Можно было собрать больше фактов, столько, сколько нужно, и пришпилить их, как насекомых, булавкой к дощечке. Но факты, как живые люди, начали проявлять трусость, сморщиваться и исчезать, как призраки перед огнем, давая все основания считать их своего рода анти-языком.

Шли месяцы один за другим. Сначала они были в Польше, затем оказались в России.

Глава б

Заносить мертвые тела в одну церковь было уже невозможно, потому что вход в нее теперь загораживало слишком много убитых русских солдат. Наверное, их тела следовало взорвать динамитом или разбить киркой, однако и тот и другой способ в данный момент был неприемлем. Поэтому в первое утро после того наступления немцы стали складывать своих мертвецов в других церквях. Вскоре это вошло в привычку, нарушать которую теперь никто даже не думал.

Из того полицейского отряда в живых осталось человек десять. Однако в их части людей было значительно больше, и остальные подразделения размещались в других местах. Им в ту ночь пришлось не так тяжко, как той группе, в которой находился Эмиль Хауссер, и они отправились собирать тела своих погибших коллег в ту часть города, где те попали в засаду.

Их уложили на пол другой церкви рядом с пехотинцами и солдатами прочих родов войск, оказавшихся в Холме, павшими в прошлую ночь на улицах города. Эмиля Хауссера нашли только на следующий день. Он лежал рядом с убитым русским солдатом в переулке, среди обломков кирпича и камня. В новую церковь его внесли последним и положили на кучу мертвых тел.

Днем было тихо, за исключением нескольких очередей, выпущенных русскими пулеметчиками где-то за пределами города в надежде зацепить тех немцев, которые занимаются поисками своих убитых товарищей. Шерер настоял на том, чтобы в район оврага для выяснения обстановки отправились сразу же на рассвете. Там осталось всего одно подразделение, насчитывавшее семнадцать человек. В течение ближайшего получаса стало понятно, что отбить Полицейский овраг не удастся – враг сосредоточил возле него внушительные силы. Таким образом, периметр уменьшился в очередной раз. Днем из района оврага в центр города начали стекаться немногочисленные немецкие солдаты, которым посчастливилось остаться в живых. Они находились на маленьких сторожевых постах, которые каким-то чудом обошла стороной лавина наступающих русских войск. Однако многие другие в ту ночь погибли, навсегда оставшись в снегу оврага. Как уже было сказано выше, день был долгий и спокойный, за исключением редких пулеметных очередей со стороны противника. Такие дни случались и раньше, когда на следующий день после мощного наступления неприятель не предпринимал атак и артиллерийских обстрелов.

Кордтс, Фрайтаг, Босстиг и Краузе и еще несколько других солдат играли в покер в своей берлоге. Сегодня даже Ольсен иногда брал в руки карты. Это было вызвано скукой и необходимостью оставаться в этом подобии блиндажа. Тем не менее деться было некуда, потому что это было достаточно теплое место. В остальном в этом дне не было ничего примечательного. Время от времени солдаты выползали наружу размять ноги и глотнуть свежего воздуха. Иногда им приходилось отправляться по поручению Ольсена в какую-нибудь другую часть города.

Этот день чем-то напоминал воскресенье, тихое зимнее воскресенье. В такие дни возникало ощущение, что осада прекратилась. Нет никаких звуков и никаких признаков соседства вражеской армии, только белое безмолвие среди бескрайних снегов. Такие дни были долгими, – даже зимние дни могут быть долгими. Кордтс иногда разговаривал с голубым небом, как будто это было живое существо, умоляя забрать его поскорее из этих жутких мест. Помоги мне выбраться отсюда. Помоги выбраться отсюда. Две формулировки этой просьбы сменяли друг друга в его мысленном общении с небом. Казалось, будто небо отзывается на его слова – на нем как будто появлялись новые насыщенные оттенки голубого цвета, которые, как вам кажется, появляются, когда вы долго смотрите на зимнее небо. Но оно говорило с собой, а не с ним. В таких разговорах с небом не было ничего необычного. В этом вообще нет ничего необычного, так же как и в тех мыслях, что в течение дня приходят вам в голову. Остальные люди вели разговоры между собой. Затем замолкали и снова начинали чего-то ждать или принимались за какое-нибудь дело. Например, начинали латать ветхую крышу своего убогого блиндажа. Вместе с остальными Кордтс отправлялся на поиски досок, листов жести и прочего.

В апреле мало что изменилось, разве что активно начал таять снег. Толстые стены снежной крепости, ранее выполнявшие роль единственной защиты от натиска врага, тоже таяли под лучами весеннего солнца. Немногочисленные опорные пункты, все еще защищавшие окраины города, пришлось оставить, потому что единственные места, где еще можно было держать оборону, находились в развалинах домов в центре города. Большая часть таких опорных пунктов теперь располагалась именно там, а периметр снова уменьшился в размерах. Защитники Холма удерживали позиции всего в сотне метров от здания ГПУ. Для осажденного гарнизона линия фронта отныне проходила здесь. Танки сюда больше не добирались, зато проникали штурмовые отряды Красной армии, которые почти каждую ночь забрасывали дом ручными гранатами. Немцев в Холме оставалось уже так мало, что они были не в состоянии перекрыть противнику пути проникновения в город.

В остальном мало что изменилось. Обстановка казалась такой же невероятной, как и в январе, так что было трудно говорить о том, что дела стали намного хуже по сравнению с самым началом осады, которая длилась вот уже сто дней.

С прекращением холода уменьшились людские страдания, однако настроение улучшилось ненамного. Возникло такое ощущение, будто тепло, пришедшее на смену морозам, принесло с собой страх в сознание осажденных немцев, которое как будто онемело от бесконечных морозных недель зимы.

Неужели русские проявят большую решимость и организованность этой весной? Неужели настанет конец всем страданиям?

Никаких разумных объяснений или логичных оснований того, насколько сбудутся предположения, не было. Имелись лишь смутные предчувствия…

До известной степени страх подстегивался надеждой, надеждой на то, что с изменением погоды немецкие части, находящиеся за пределами города, смогут каким-то образом прийти на помощь осажденным. Страх и надежда были тесно связанными друг с другом чувствами, подобно инцесту.

Отчаяние упрямо наталкивалось на простую инерцию, владевшую людьми так долго, что они утратили ощущение преходящего характера времени. Это было какое-то затмение, которое будет длиться вечно. С другой стороны, память никуда не делась. Человек помнит о том, что произошло в декабре или январе – до того, как все это началось. События предыдущих месяцев могли по какой-то причине показаться совсем недавними, произошедшими не более пяти минут назад. Возникало ощущение, будто предыдущие месяцы прошли при полной потере сознания или в болезненном бреду. Это особое чувство станет наиболее заметно после того, как осада наконец прекратится. Впрочем, до ее окончания было еще далеко, и в апреле еще никто не знал точно, когда настанет этот долгожданный день. Мрачное отчаяние – в те дни еще никто не употреблял слова «депрессия» – сменялось некой разновидностью тупой, упрямой, уверенной инерции по мере того, как один день неумолимо сменял другой. Эти два настроения не столько чередовались, сколько плыли вместе, как будто слившись воедино, приводя к некоему космическому безумию, к счастью, не вызывая сходства с полностью угасающей моралью. Как это обычно бывает, каждый ощущал эти вещи по-своему, в пределах собственного «я». Апрель – самый жестокий месяц.

Шерер, выполнявший обязанности командира гарнизона под аккомпанемент стонов раненых солдат, вполне мог слышать горячечный бред Кордтса, находившегося на втором этаже здания ГПУ. Кордтс во второй раз оказался в этом проклятом месте, но, находясь в состоянии бреда, этого не понимал. Жуткая рана в щеке по-прежнему не заживала, и повторное заражение вызвало высокую температуру. Какое-то время щека отчаянно чесалась. Иногда зуд возникал во рту, в труднодоступных участках, до которых он никак не мог дотянуться пальцем. Он доводил себя почти до безумия, как бешеный расчесывая рану. Наверно, именно так он и занес инфекцию. Кроме того, они несколько дней перетаскивали трупы русских солдат, когда растаял снег и обнаружились целые кучи убитых, и защитники города с ужасом обнаружили, как их много. Никому в голову не приходила мысль о том, что следует расчищать улицы от убитых или хоронить их. Когда вонь разлагающейся мертвой плоти стала невыносимой, немцы просто начали убирать трупы, валявшиеся прямо перед отдельными огневыми точками и у входа в здание ГПУ.

Поэтому не следовало также исключать и той вероятности, что Кордтс мог отравиться, прикоснувшись к трупной слизи. Сам он этого наверняка не знал. Затем его стало лихорадить, и ему сделалось все равно. Вскоре он впал в бредовое забытье. Когда в небе начали рокотать авиационные моторы, он продолжал думать о том, что его вывезут из города на самолете, и стал разговаривать с Моллем, которого отправили отсюда на «юнкерсе» много дней тому назад, уверяя своего незримого товарища в том, что их, наконец, эвакуируют. Ему казалось, будто Молль напуган, потому что один из «юнкерсов» сбили русские зенитки через несколько секунд после того, как он поднялся над обледенелой взлетно-посадочной площадкой. Он упал в снег и загорелся. Было ясно, что все, кто находился на его борту, погибли. Над обломками самолета высоко взлетали в небо языки жаркого пламени.

– О боже мой! – простонал Молль. Он уже много дней страдал от боли в обмороженных ногах и руках. Боль была такая, что он уже едва мог сдерживать себя. Он стонал всю долгую дорогу от Селигера до Холма.

В Холме ему стало еще хуже, и, когда он услышал, что его отправят на самолете в тыл, в его глазах зажглась надежда. При этом он продолжал стонать, потому что больше был не в состоянии сдерживать себя. Хирург едва не решил ампутировать ему ноги, но тут возник слух, что Молль включен в список тех, кто подлежит эвакуации.

Утром прилетели два «юнкерса». Первый, превращенный в обломки выстрелом русской зенитки, догорал на снегу. Все, кто в нем находился, погибли.

– Давай, Молль! – произнес Кордтс. – Поторапливайся!

– Не могу. Отнесите меня обратно в госпиталь.

Второй «юнкере» все еще стоял на обледенелой взлетной полосе, его двигатели громко работали на холостых оборотах. Торопливо шла погрузка раненых. Нужно было спешить, поскольку враг продолжал обстреливать взлетную полосу. Эвакуируемым были видны лица пилотов, бесстрастно наблюдавших за тем, как догорает первый самолет. Здоровые солдаты, переносившие раненых на носилках, опустили их на землю, не зная, что делать.

Снова застрочили русские пулеметы, заставив ускорить погрузку. Им ответили пулеметы защитников периметра.

– Сегодня твой счастливый день, – сказал Кордтс. – Так что пошевеливайся. Через полчаса ты будешь в Риге.

– Нет!

Но выбора у Молля не было, убежать он не мог. Он попытался скатиться с носилок, которые были поставлены на лед, но Кордтс, разъяренный его глупым поведением, ударил ногой по ноге Молля. Боль буквально парализовала Молля, и Кордтс с Фрайтагом закатили его обратно на носилки, затем подняли их и направились к самолету.

Фрайтаг, которого окружающие всегда воспринимали с большей симпатией, чем Кордтса, попытался успокоить раненого в последние минуты, пока они ожидали очереди, чтобы погрузить Молля на борт самолета.

Затем они передали раненого товарища экипажу «юнкерса» и поспешили прочь с простреливаемого врагами открытого пространства посадочной площадки.

Из укрытия возле снежной стены они проводили взглядами поднимавшуюся в воздух крылатую машину. Самолет, оглушительно ревя двигателями, пролетел над горящими обломками первого «юнкерса». Затем медленно набрал высоту и спустя какое-то время исчез в высоком чистом небе.

Через три месяца мечущийся в лихорадке Кордтс продолжал громко уверять Молля в необходимости эвакуации. Он не вполне четко помнил о том, как лягнул товарища ногой, но почему-то испытывал легкие угрызения совести и разговаривал с ним достаточно любезно.

Кордтсу также нужно было уверить самого себя в том, что нужно лететь, потому ему казалось, будто он садится на самолет вместе с Моллем. В бредовых картинах, возникавших в его сознании, он видел пылающие обломки сбитого русскими самолета, и у него возникло ощущение, будто он кожей лица чувствует жар вздымающегося в небо пламени.

Затем все это исчезало, и на смену прежним видениям приходили новые, или же он погружался в черную пучину болезненного сна.

После этого он просыпался и понимал, где находится и что с ним, и чувствовал, как нещадно чешется изуродованная щека, но из-за инфекции, проникшей в его организм, он так страдал и был так слаб, что не мог дальше расчесывать рану, не причиняя себе мучительной боли. Медики давали ему лекарства, чтобы сбить температуру и устранить воспаление. Когда они забывали сделать это, он грубо требовал у них необходимые медикаменты. Поскольку в госпитале находилось еще несколько десятков больных и раненых, его грубость не имела никакого действия и лишь неким странным образом поднимала ему настроение. Он не мог беспокоиться меньше о собственных страданиях и чувствовал себя лучше в те минуты, когда сердился. Временами ему становилось стыдно за собственное поведение, однако стыд проходил так же быстро, как и возникал. Он больше не испытывал отчаяния и больше ничего не боялся. Ему все было безразлично, он, пожалуй, лишь не хотел снова впадать в отчаяние и испытывать страх. Иногда находившиеся рядом с ним люди приказывали ему замолчать, иногда он мог сказать что-нибудь мрачно-остроумное, что вызывало у некоторых соседей завистливый смешок. Во всяком случае, он был не единственным, кто жаловался на свои болячки или грубил медикам. Обычно он не отличался разговорчивостью. Но теперь его болтливость была вызвана болезненным состоянием; тем огнем, что сжигал его рот изнутри. От разговоров ему делалось еще хуже. Однако в его тогдашнем состоянии молчаливые страдания были просто невыносимы. Многое из того, что он тогда произносил, было просто малопонятно.

Он слышал, как где-то высоко в небе летят самолеты, и это снова заставляло его заводить разговоры с Моллем. Самолеты, которые он слышал, разумеется, не взлетали и не садились, потому что взлетно-посадочная полоса вот уже несколько месяцев находилась у русских. Они пролетали над Холмом, но лишь сбрасывали на парашютах контейнеры с боеприпасами и продовольствием, которые приземлялись главным образом за границами периметра, за последние недели сильно уменьшившегося в размерах. Русские прилагали все мыслимые усилия для того, чтобы завладеть этими грузами, причем не только для того, чтобы лишить противника еды и боеприпасов. То же самое было теперь жизненно необходимо и им самим. В последнее время они сильно оголодали и давно не имели в нужном количестве медикаментов. Защитники города об этом практически ничего не знали, если не считать сведений, полученных от недавно захваченных в плен красноармейцев.