Текст книги "Зеркальная комната"

Автор книги: Рамон Фолк-и-Камараза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

11

Пасмурное, безнадежно-серое небо.

Просыпаешься за полдень, а за окном все те же хмурые, набрякшие водой тучи, которые никак не разродятся дождем. Нет им ни конца ни края.

Сегодня ровно восемь дней, как я вышел их своего кабинета, сел в самолет и поздним вечером прилетел сюда. В четверг я обязан вновь приступить к работе.

Следовательно, прошло две трети моего добровольного заточения, и теперь совершенно ясно, что никакой книги мне не написать. Даже в лучшие времена я не мог сделать этого за четыре дня. На такую работу требуется минимум две-три недели, да и то в вечной спешке – только бы уложиться в срок, не упустить вдохновение, не потерять веры в себя…

Да, кстати: по всеобщему признанию, утрата веры стала чуть ли не знамением времени и принимается нами как нечто само собой разумеющееся. Особенно это касается наших детей. Хотя, возможно, безверие молодых – всего лишь ответная реакция на чрезмерное внимание, которое мы, старшие, уделяем своим «малюткам», внушая тем самым мысль об их исключительности. Такого мнения придерживается одна моя женевская знакомая, член партии социалистов. Боже, какие громы и молнии навлекла она на себя высказыванием: «Никогда раньше мы так не носились и не нянчились с молодежью, как сейчас…»

И в самом деле, все сомнения, колебания, поиски непреложных истин и глубокий конфликт между несовершенством научных знаний (пожалуй, любое знание в той или иной мере неполно, а то и ошибочно) и религиозным учением – все это знакомо и нам, только мы старались держать наши беды про себя – сейчас нас обвинили бы в лицемерии – и не причинять особого беспокойства другим.

Английские врачи вообще считают, что чуть ли не семьдесят пять процентов наших болезней и хворей, охов и вздохов легко могут пройти сами собой, без вмешательства медиков, а часто и без всяких лекарств. По сути, все недуги молодости – та же корь: они зачастую неприятны и тягостны, но в результате оставляют о себе немало хороших воспоминаний.

Если при глубоком вдохе у вас в боку покалывает и это мешает вам жить, то постарайтесь следовать совету моей матушки: когда кто-нибудь из нас говорил: «У меня вся рука начинает ныть, когда я делаю вот так», она неизменно отвечала: «Тогда не делай…» – и продолжала штопать чулок, натянутый на деревянный гриб.

Сейчас мы все слишком зациклены на себе, в том числе и я – иначе зачем было приезжать сюда? Радио, телевидение, газеты и журналы только и делают, что толкуют о наших недугах, душевных состояниях, кризисах, депрессиях и прочих прелестях, а мы доверчиво киваем: «Вот-вот, в точности обо мне сказано! Так, значит, у меня циклотимия, аллергия, депрессия. Надо заняться собой».

Говорят, время – лучший лекарь. Но не только время – еще работа.

Во всем виновата безработица, утверждают одни. Молодежь не может трудиться и потому становится асоциальной, оказывается за бортом. Однако другие возразят: на каждого молодого человека, действительно нуждающегося в работе, приходятся трое молодых людей, которые ищут ее из чистой прихоти, желая отделиться от родителей, снять квартиру, купить мотоцикл, поехать в Катманду или звукоизолировать свою комнату и установить там новейшую стереосистему.

И вот, не найдя того, что искали, они получают основания выходить на улицу и «гудеть», эпатировать разжиревших буржуа, расшатывать систему угнетения, требовать «дорогу молодежи» и «больше жилья и меньше полицейских», а также выкрикивать другие более или менее обоснованные требования.

А между тем поезда должны ходить по расписанию, телефоны – исправно работать, учителя – учить, а родители – кормить своих чад. Жизнь должна идти своим чередом, чтобы юные крикуны, повзрослев, могли занять свое место под солнцем и стать частичкой общества, которое трудится ради них и ради тех, кто придет следом.

Да, так я сказал, что погода стояла безнадежно-серая. А безнадежность легко передается.

И виной всему кризис веры. Когда я мучился от своей так называемой депрессии – сейчас уже, к счастью, можно говорить о ней в прошедшем времени, – меня здорово встряхнуло письмо одной моей читательницы, я не знаком с ней лично, но она часто пишет мне из своего провинциального городка. Женщина эта очень больна и одинока, но вынуждена работать, дабы прокормить себя; в последнем письме она писала, что начала терять веру.

Я не ответил ей, не смог. Вернусь домой – обязательно напишу. Мне было очень трудно и больно читать ее письмо, оно свалилось на меня слишком неожиданно. Но теперь я знаю, как ответить. Я напишу: «Мне было тяжело читать ваше письмо, делайте что хотите, но веру обретите снова и немедленно сообщите мне об этом». Если даже такой человек не верит в бога, то что же делать всем остальным?

Или, может, она полагает, что верить в бога означает верить всему и всегда?

Много лет назад я, кажется, уже говорил об этом в одной своей книге: для многих из нас вера есть стремление к вере, умение смиренно принимать все сомнения, колебания, внутреннее смятение, периоды душевной пустоты и минуты слабости, но быть непреклонным в этом смирении.

Конечно же, есть на свете люди, идущие по жизни чеканным шагом. Как правило, такие люди слепо верят в самих себя. И на мой взгляд, они совершенно безнадежны. Я настолько привык сомневаться в собственных побуждениях, стремлениях и особенно в способностях, что, потеряй я хоть на время эту неуверенность, скорее всего, сошел бы с ума.

И уж коль скоро мне трудно поверить в себя – а себя я знаю, вижу, осязаю, – то чего тогда стоит поверить в бога, в учение церкви, в загробный мир? Я убежденный сторонник сомнения, поскольку считаю, что в нем – основа терпимости и взаимопонимания. И если бы когда-нибудь я впал в ересь, то предпочел бы ересь доктора Жункозы – постарался бы представить, как Христос мучается теми же сомнениями, которыми я терзался в молодости, которые посещают меня сейчас и которые не дают покоя моей доброй знакомой.

Не веря ушам своим, я поднялся с места.

Где-то там, внизу, зазвучала, и довольно громко, песня в исполнении «Битлз». Интересно, что за птица ее распевает…

Я подошел к окну и перестал верить не только ушам, но и глазам. Внизу стоял пикап, желтый, как… Да будет тебе, Мануэль, – просто желтый пикап, без водителя, зато оснащенный двумя громкоговорителями, из которых и лилась та самая песня. Потом чей-то голос вдруг завопил, что кто-то неизвестно где готов ликвидировать все залежи бог знает чего по смехотворной цене. Затем грянула другая музыка – зажигательный африканский мотив. Сначала я было решил, что это галлюцинация, но вдруг на память пришел один рассказ Буцатти, а следом за ним сцена всемирной катастрофы из научно-фантастического фильма: после разрыва бомбы, убивающей людей, но оставляющей в сохранности вещи, в городе, населенном мертвецами, продолжают работать телевизоры, магнитофоны и стереосистемы. Наконец из лесу, на ходу застегивая штаны, вышел мужчина, и я понял, что это просто-напросто один из тех представителей рода человеческого, которые могут существовать только при включенном радио и телевизоре.

И снова как каждый день: в дровяной сарай за головешками, в гараж – за всяческим хламом для растопки. Посмотрим на небо… Чуточку прояснилось, правда, солнце все равно уже село. И – домой, в свою нору, под затихающую вдали музыку.

Если в Женеву я возвращаюсь в следующую среду, то мне осталось всего четыре дня, сегодняшний уже не считается. Хорошо бы найти какой-нибудь особый замысел для будущей книги, которую я так и не начал и, очевидно, уже не начну, если только, вопреки своим же собственным намерениям, не состряпаю какую-нибудь халтуру. Дело в том, что мне бы не хотелось сочинять что-то вроде «Книги воспоминаний», или «Мыслей о днях минувших», или «Старого альбома». Нет, подобные вымученные творения меня не привлекают, я предпочел бы сделать живую, яркую вещь, где всего понемногу – и грусти, и надежды, и иронии, и задора. Вчера вечером мне пришла на ум несколько тяжеловатая «конструкция»: умирает старая женщина, и все, о чем она вспоминает на смертном одре, – мысли о прошлом – переплетается с рассказом о жизни маленькой девочки, которой впоследствии суждено превратиться в ту самую старуху. Тема прошлого и тема настоящего должны стремиться навстречу друг другу и в конце концов слиться в каком-нибудь счастливом эпизоде – сцене свадьбы или рождения первого ребенка, словом, в сцене простого житейского счастья, пусть немного банального – ведь разделенную любовь принято называть банальной. Эта сцена и станет финалом книги, несколько необычным финалом. С одной стороны, перед читателем пройдет жизнь девчушки, девочки, девушки, а с другой – вереница радостей, печалей, разочарований и горьких потерь, ожидающих счастливую невесту.

Кажется, вполне то, что надо.

Но при одном условии: если удастся найти ритм и стиль, способные скрыть костяк. В противном случае книга, построенная подобным образом, будет раздражать, как раздражает любая игра временны́ми планами в духе Пристли. Для меня здесь имеется одна существенная трудность: я не знаю, кто я такой – писатель или образцовый служащий, не знаю, получился ли из меня достойный супруг и хороший отец, но уверен – я никогда не был и не буду ни молодой, ни старой женщиной и вряд ли сумею «влезть в шкуру» своей героини. Нет, я слишком многого не знаю, например во что одевались женщины прошлого века. Другой на моем месте восполнил бы этот провал тщательными исследованиями всевозможных источников, а так же втихомолку порасспросил бы окружающих. Мне такие методы претят. Я – вечный дилетант, целыми днями торчу на службе, питаю неискоренимую страсть к свободной импровизации и вряд ли на старости лет сумею изменить себя.

Но я поставил в центр повествования женщину только для того, чтобы избежать автобиографичности. Если вместо умирающей старушки будет умирающий старик, то получится, будто это я появляюсь на свет, лежу на смертном одре, выбираю спутницу жизни и т. д., – словом, получится самая обычная книга.

Нет, определенно стоит остановиться на варианте со старушкой, а в деталях, как всегда, положиться на Аделу. Адела – человек сведущий, хорошо помнит свою мать и бабушку, и потом, у моей жены удивительно ясный ум и добросовестный характер. Времени у нее сейчас полно – дома всего-навсего только пятеро детей и я (а я стою троих), да к тому же полное отсутствие помощников. Так что решено.

В эту же субботу, то есть завтра, я засучу наконец-то рукава и сделаю все необходимые наметки. Может, ради такого случая даже выглянет солнце, чего только на свете не бывает! Итак, надо будет набросать план событий – от настоящего к прошлому и обратно, – нарисовать генеалогическое древо моей героини, а также продумать всевозможные детали, которые, с одной стороны, отличали бы прошлое от настоящего, а с другой – придавали бы воспоминаниям живость и яркость, а мыслям о дне сегодняшнем – привкус сладкой грусти. Последняя фраза удалась: при всем моем уважении к мастерству служащих нужно признать, что ни один из них не выражается так изысканно и витиевато.

Да, если я вернусь домой, наметив хотя бы план романа, все траты – времени и денег – будут оправданы, и я не зря израсходую свой отпуск.

Хотя мне-то прекрасно известно, что все сказанное сейчас – ложь. Истинным оправданием этой поездки может служить только одно: если, вернувшись домой, в ВСА, в Женеву, в объятия Аделы, в мир, в общество своих детей, я вновь возлюблю себя, значит, время потрачено, не даром. Да-да, возлюбить себя таким, как есть, я – писатель, переводчик, служащий, bricoleur [41]41
  Мастер на все руки ( франц.).


[Закрыть], супруг, отец семейства. Ведь кто не любит себя, тот не любит и других.

Словом, ко мне вновь должно вернуться довольство собой.

Герой одной моей повести, написанной несколько лет назад, старый школьный учитель, избрал себе такой девиз: «Будем же радоваться», поскольку не решался сформулировать его по-другому: «Будем счастливы». Сам он был стар, пережил своего сына, а потому не мог ждать от судьбы счастья, а только радости. Мой герой умел радоваться и поэтому излучал покой и доброту. Слова «Будем же радоваться» имели успех у моих читателей (кстати, сколько их – два, три, тысяча?) и в то Рождество я получил от них три поздравительные открытки – две из Барселоны и одну из Манрезы – с пожеланиями удачи и веселых праздников. Все три заканчивались словами «Будем же радоваться».

Вот истинная цель моего затворничества, и неважно, вернусь я домой с книгой или без нее, с планом или без оного. Поэтому все то, что говорил святой Павел о любви, я хотел бы сказать о радости:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а радостине имею, то я медь звенящая и кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всякую веру, так что могу и горы переставлять, а не имею радости, то я ничто. И если раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а радостине имею, нет мне в том никакой пользы» [42]42
  I Послание Коринфянам, 13, 1—3.


[Закрыть].

А теперь поужинаем.

И если обстоятельства позволят, то и порадуемся.

12

Вторая суббота в Вальнове. Хотя первую можно не считать – это был день приезда, к тому же всю ночь я работал, утром встал совершенно разбитый и в воскресенье с трудом пришел в себя.

Но сегодня я радуюсь жизни.

Потому что выспался (девять часов сна – настоящий рекорд!), хорошо позавтракал и набил трубку. Только вот погода меня совершенно не радует. Хороший хозяин в такой день собаку не выгонит. Впрочем, раз уж я решил довольствоваться тем, что есть, с погодой тоже придется смириться.

Вчера я имел удовольствие долго беседовать с автором моей будущей книги (которая, можно сказать, почти готова). Судя по тому, что он рассказал (бедняга постоянно сбивался, его прямо-таки распирало от множества идей), так вот, судя по нашему разговору, на этот раз ему удастся написать нечто достойное внимания, добиться успеха, короче, если судьба не отвернется, он создаст настоящий шедевр. Однако я прямо сказал ему: «Не торопись, не нужно импровизаций, замысел должен отлежаться в голове. Если семь лет ты ничего не писал, можешь подождать еще пару месяцев».

На самом деле я уверен: книга получится и будет иметь успех. Вчера мне приснилось, как главная героиня – она безумно похожа на одну фотографию Сарры, где сестра держит в руках огромную куклу, – гуляет по лугу недалеко от нашего дома в Вальнове, вместе с преподавательницей шведской гимнастики, той самой, которую отец снял в любительском фильме. Девочка жевала листочки клевера («медовой травы», как мы называли их в детстве), а учительница строго выговаривала ей: «Сарра, немедленно выплюнь эту траву! Кто знает, какие грязные животные здесь ходят!» Однако эта милая история может только повредить мне. Искушенный читатель, заранее угадав все сюжетные ходы, сразу заподозрит неладное. Если восьмилетняя девочка жует сейчас «медовую травку», значит, через десяток лет очаровательная девушка… ну, к примеру, найдет на том же поросшем клевером зеленом лугу свою умирающую бабушку – упрямую старуху, носившую платье с рюшами и кружевной чепец.

К примеру. Впрочем, пример неудачен, в нем нет ничего забавного.

Что ж, сам виноват, торчу в Вальнове совершенно один из-за собственного сумасбродства, уныло смотрю на серое небо и кисну, тогда как в Женеве субботнее утро – самые радостные часы недели. По крайней мере так было раньше. Утром дети отправлялись в школу, а мы с Аделой шли пешком в ближайший магазин, торопясь успеть к открытию – к восьми утра, с огромной сумкой и бесконечно длинным списком покупок: еда на два дня (в воскресенье у нас обедал сын с женой), торт на субботний вечер, булочки на завтрак и пирожные к воскресному чаю.

Мы выходили в любую погоду – в дождь и в снег – и даже радовались холоду: ведь, вернувшись домой, можно выпить горячего кофе, уютно устроившись в гостиной, а потом приняться за работу. Только в этот день и в этот час мы пили кофе вдвоем, без детей, но беседовали именно о них о семейных делах, строили планы на будущее (определяли цели и задачи, как говорят у меня на службе).

Субботнее утро, кофе в гостиной, планы на будущее… Мне вдруг захотелось ущипнуть себя и проснуться, но тут я вспомнил: ну конечно, это было раньше! Последние месяцы, начиная с осени, вроде бы ничего не изменилось – мы все так же ходили за покупками, пили кофе в гостиной, но машинально, по привычке, пытаясь сохранить видимость нормальных отношений, скрыть от самих себя, что с нами что-то творится. Только ни о чем не думать, не принимать никаких решений! Мы, давясь, глотали кофе, торопливо, в полном молчании, иногда перекидывались парой слов о погоде, последней авиакатастрофе или о моей работе, но ни разу не заговорили о наших заботах и проблемах.

Правда, однажды, когда пауза в содержательной беседе «о погоде» слишком затянулась, я, словно на мгновение выглянув из своей улиточьей раковины, вдруг увидел Аделу, увидел совсем по-другому. Мне показалось, будто она тихо плачет.

Но нет, она не плакала, по крайней мере на глазах ее не было слез.

Она сидела на диване, очень прямо, не откидываясь на подушки, держа в руках чашечку с остывающим кофе, и не отрываясь смотрела на большой портрет отца. Портрет некогда написал Сабатес (а не « знаменитый Планелья»), это единственная картина в доме, вообще-то мы не любим развешивать по стенам фотографии и портреты родственников. Адела не отводила глаз от лица человека, которого никогда не знала, вернее, знала задолго до того, как стать его невесткой, знала по прочитанным книгам. Казалось, она произносит какие-то слова, может быть, молитву, но не тихую и благоговейную, а страстную и отчаянную. Взглянув на Аделу в это мгновенье, я понял, что люблю ее, любил всегда, понял, что теперь моя любимая женщина чувствует себя одинокой, хотя я совсем рядом, в двух шагах… Эта мысль вихрем пронеслась у меня в голове, пока Адела внимательно смотрела на большой портрет отца.

Но вот она повернулась и застала меня врасплох: прочла в моих глазах грусть и мучительную тревогу. Взяв мою руку, она тихо спросила: «Может, нам нужно поговорить?» Я молчал, и Аделе пришлось самой ответить на собственный вопрос: «Нет, еще рано».

Затем она торопливо допила кофе, и мы отправились по своим делам: жена – хлопотать по хозяйству, а муж – в мастерскую, приклеить ножки к старинному английскому стулу, который сильно расшатался. О нет, я вовсе не умею чинить стулья, просто это был хороший предлог, чтобы побыть в одиночестве, сесть у окна и, приклеившись к стеклу, смотреть, как люди снуют возле большого здания торгового центра, наблюдать субботнюю жизнь Женевы, обычную скромную жизнь, от которой я прятался за стеной молчания. В тот день стена могла дать трещину… Но этого, увы, не произошло.

Перед отъездом в Женеву надо бы разобрать мебель в двух верхних комнатах, над которыми будет надстроен этаж, и перетащить ее куда-нибудь в другое место, чтобы не мешала каменщикам.

Вспомнив об этом, я спустился в подвал (он расположен под залом для игры в настольный теннис) поискать какой-нибудь инструмент. Накануне я обшарил весь гараж, но не нашел там ничего подходящего.

За последние годы в подвале скопилось множество самых неожиданных и странных вещей. Кое-что напомнило мне о тех временах, когда мы еще жили в Барселоне, а нелепые стенные часы – «Сувенир из Швейцарии» – я привез из моей первой поездки в Женеву. Рано или поздно эту рухлядь найдут дети – а может, невестки, зятья или внуки, – в их глазах она обретет особую ценность, а в новом надстроенном этаже – новую жизнь. Возможно, эта кофейная мельница станет ночником в комнате Марии.

В Женеве подобные вещи у нас не скапливаются. Зато скапливаются другие. Здесь, как и во многих местах, существует прекрасная традиция: каждый месяц в определенный день, назначенный местными властями, все жители квартала сносят в одно место все, что им мешает, от чего они жаждут освободиться: старую мебель, пружинные матрацы, тюфяки, испорченные пишущие машинки и прочий хлам. На следующий день приезжает специальный грузовик, забирает вещи, и после тщательного отбора большая их часть безжалостно уничтожается.

Однако, прежде чем это произойдет, накануне вечером в квартале начинается настоящий праздник. Старьевщики и антиквары обязательно наведываются сюда и иногда «вылавливают» довольно ценные вещи. А жители выходят подышать свежим воздухом, прогуливаются по улицам (а кое-кто ездит на машине) и никогда не остаются внакладе. Поэтому утром грузовик увозит лишь жалкие остатки того, что выбросили накануне: разорванные матрацы, распотрошенные и совсем негодные кресла или холодильник, откуда уже вынуты полочки и ящички.

Таким способом к нам в дом попали многие вещи. «Надо взять, такого дерева теперь днем с огнем не сыщешь», – говорит Микел и тащит в дом сломанные самодельные полки с торчащими ржавыми гвоздями (он обожает возиться с разными деревяшками). «Я сама займусь обивкой», – на этот раз Эулалия обнаружила нечто весьма ценное – старое разодранное кресло (через месяц она обязательно выбросит его).

Но иногда среди хлама можно отыскать «жемчужное зерно». Теперь люди часто выбрасывают вещи раньше, чем они состарятся и сломаются, если что-нибудь надоедает или выходит из моды. Поэтому мои дети сделали на свалке ценные приобретения: Адела теперь гладит белье под аккомпанемент транзистора, который работает безотказно. («Ловит Испанию» – такие слова можно увидеть в витринах некоторых магазинов, где продают радиотовары. Предприимчивые торговцы рекламируют свой товар для тоскующих эмигрантов, мечтающих услышать «голос родины».) Когда Виктор принес транзистор, я сказал с видом знатока: «Можешь выбросить это старье. Его уже не починишь». Однако я ошибся: приемник оказался в полном порядке, просто сели батарейки, как только их сменили, он заработал совсем как новый. Какой-нибудь восточный человек или африканец из состава дипломатического корпуса – еще в прошлом году он имел чин лейтенанта, а то и сержанта, но теперь новый режим сделал его культурным атташе страны Момбурляндии, – обнаружив, что маленький черный ящичек замолчал, с удовольствием выбросил его на свалку, чтобы купить новый, разумеется бо́льших размеров. Он торопится жить – со дня на день на его родине может произойти переворот, и новоиспеченного атташе расстреляют, скажем, в среду вечером.

А моя дочь Мария нашла кофеварку, которой мы теперь пользуемся каждый божий день, совершенно новую, с инструкцией и гарантийным талоном (естественно, гарантия давно кончилась). Для нее не потребовались даже запчасти, только кофе и вода. Тот же атташе или, скорее всего, его супруга приобрела кофеварку в надежде послушать музыку или сделать покупку «деталью интерьера», а потом кто-то сказал, что в этой штуке варят кофе, и интерес к ней сразу угас.

Но из чего мы действительно сумели извлечь выгоду, так это из диковинного предмета мебели, двух метров в длину и восьмидесяти сантиметров в ширину. Некий умелец сам смастерил его, покрасил и, наверное, сам же выбросил. Из этого «предмета» я сделал два письменных столика для детей (Эулалия, большая любительница живописи, перекрасила их как полагалось), а когда сыновья подросли, столики превратили в большую книжную полку (Эулалия вновь покрасила ее). Теперь эта полка, снабженная дверками, висит в комнате Марии. Новая владелица украсила полку орнаментами, такими же, как на спинке кровати: геометрические фигуры и цветы на светло-зеленом фоне. Получилось просто загляденье.

А я нашел-таки инструменты (не в Женеве, конечно, а в нашем подвале).

Из подвала я принес не только инструменты, но и патефон тети Эулалии, а также три попавшиеся под руку пластинки.

После отъезда из Женевы я сижу «на музыкальной диете», пожалуй, сейчас хорошо бы послушать какую-нибудь старую мелодию из тех, что тетя Эулалия заводила нам в детстве, когда мы болели: «Горный пастушок», «Застольная песенка», или «Аве, Мария» Гуно в исполнении Марты Эггерт. Впрочем, даже если в коробочке есть иголки и если они не сломаны (что весьма сомнительно), звук, конечно же, будет ужасный. Но скрипы и шумы вызовут в памяти приятные далекие воспоминания, именно такая музыка никак не нарушит очарование одиночества. А может, напротив, она поможет мне, пригодится для книги, и «Аве, Мария» Гуно станет лейтмотивом в рассказе о воспитании веры и чувств главной героини.

Внутри патефона нашлось целых три коробочки с иголками. Пружина не лопнула, никелированная ручка блестела как новенькая, а футляр, или коробка – не знаю, как это называется, – обитый снаружи металлическими пластинами, а внутри черной материей, когда я вытер с него пыль, тоже оказался в прекрасном состоянии. Крепкая кожаная ручка для переноски была целой и невредимой. Сразу видно, патефон появился на свет в те далекие времена, когда вещи делались на века.

На крышках двух очень старых жестяных коробочек для иголок изображалась собачка, которая внимательно слушала звуки, лившиеся из патефона (эмблема известной фирмы «His master’s voice» [43]43
  «Голос его хозяина» ( англ.).


[Закрыть]), там же, словно надежная гарантия, стоял торговый знак, а подпись внизу гласила: «Approximately 200 English gramophone needles. The Gramophone Company Limited» [44]44
  Примерно двести граммофонных иголок. Граммофонная фирма (англ.).


[Закрыть]. Но все иголки за долгие годы успели-таки заржаветь. Кроме того, с обратной стороны крышки владельца патефона ожидало строгое предупреждение (меня оно прямо-таки умилило): «Use each point ONLY once» [45]45
  Использовать каждую иголку только один раз ( англ.).


[Закрыть]. Третья коробочка, собственно, и не коробочка, а специальный конверт packet of ten содержал вместо десяти всего три еще не использованные, прекрасные иголки нового образца. Они назывались уже не points, но silent stylus и предназначались для hypersensitive pick-up [46]46
  Сверхчувствительный звукосниматель ( англ.).


[Закрыть]. Я потирал руки, предвкушая, как сейчас поставлю старую пластинку, но, увы, меня ожидало горькое разочарование. Иголки не годились для тетиного патефона. Лишь счастливые обладатели некоторых типов проигрывателей фирмы «His master’s voice», снабженных суперчувствительным звукоснимателем, могли пользоваться ими.

Не портить же «Аве, Мария» ржавой иголкой! Это просто преступление!

Грустно, но от музыки придется отказаться.

Хотя, может, оно и к лучшему. Три пластинки, которые я принес из подвала, слишком мало подходили к моему нынешнему состоянию души: первая – «Конга» Хавьера Кугата [47]47
  Кугат, Хавьер (род. в 1911 г.) – кубинский художник, композитор и актер, автор популярных мелодий. Конга – кубинский национальный танец.


[Закрыть]и «Компарсита», вторая – «Уеду в Санта-Клару» (на другой стороне этикетка оторвана) и, наконец, третья… Ну и ну, «сцены чревовещания»: «Смех сквозь слезы» и «Глухая шансонетка».

Короче говоря, «Тайная жизнь и скрытое легкомыслие тети Эулалии», поразившие до глубины души племянника, который хранит о ней чистые воспоминания. Впрочем, наши дети поразились не меньше, когда Адела и я по очереди признались, что в юности танцевали тиро-лиро.

Сегодняшний день – тревожный и неприятный. В особенности для тех, кто вынужден выбираться из дому в такую погоду. Я же вполне доволен жизнью: все необходимое – пишущая машинка, трубка и кофейник (я только что поставил его на огонь) – у меня под рукой, на улицу выходить не собираюсь.

В такие дни мы обычно говорим: «Сегодня будем сидеть в кресле у камина, пить чай и смотреть в окно». И курить трубку, добавил бы я. После трех месяцев размолвки трубка вновь стала моим хорошим другом.

Я уже рассказывал, какому ужасному наказанию подверг сам себя, когда решил бросить курить.

Наказание это было не единственным. Под Рождество я тоже выкинул штуку… Помучиться пришлось не только мне, но и всем домашним.

После переезда в Женеву мы всегда проводим рождественские праздники на родине, в Вальнове. В сочельник, как только дети возвращаются из школы, мы садимся в пикап и к вечеру уже прибываем в Вальнову, иногда довольно поздно, около десяти, но, несмотря на усталость после стольких часов в машине – едем мы всегда без остановок и на большой скорости, – обязательно идем к вечерней мессе. И пусть и голова болит, а ноги гудят, зато мы сразу чувствуем себя дома, с головой окунаемся в атмосферу праздника.

На Рождество погода не всегда балует нас. Хотя иногда выпадают чудесные ясные дни, когда по утрам подмораживает, воздух звенит, словно хрусталь, и светит яркое солнце. Но разве в погоде дело? Даже в холод, дождь и ненастье веселье переполняет дом, и мы ни секунды не сидим без дела. Утром мы украшаем игрушками какое-нибудь дерево в саду и мастерим ясли – Рождество так Рождество! Однажды мы нарядили миндальное дерево, растущее перед окнами столовой, украсив его лампочками, блестящими шарами и гирляндами из серебристой бумаги. В другой раз нашей жертвой стал самый большой кипарис, стоящий напротив террасы. Правда, всем пришлось попотеть – кипарис страшно высокий. А в прошлом году дети купили паяльник и сделали из железных прутьев огромную двухметровую звезду. Потом ее украсили теми же гирляндами, шарами и лампочками (они зажигались и гасли через каждые пять минут) и повесили над входом в дом.

Да, это было в прошлом году.

В этом году все было иначе.

Оставалось всего несколько дней до Рождества, когда я, как ни чем не бывало, сказал за обедом, что не смогу поехать в Вальнову, и посоветовал всем остальным тоже остаться дома.

Широко раскрытые глаза, ледяное молчание.

Если папа не хочет ехать на Рождество в Вальнову, дело плохо. Совсем плохо.

Я оправдывался. Причина вполне уважительная – очень много работы, один мой коллега болен, другой в служебной командировке в Латинской Америке, а дома у меня еще два срочных перевода, которые нужно сдать пятнадцатого января, иначе неприятностей не оберешься. К тому же старший сын в этом году работает полную неделю и не может вырваться из Женевы ни на минуту, а Эулалия получит всего неделю отпуска, ради каких-то семи дней не имеет смысла ехать так далеко.

Все-таки надо быть благоразумными.

Но родные знали – знал это и я: раньше я никогда не поступил бы так. Если речь заходила о поездке в Вальнову, я никогда не был «благоразумным», а напротив – бросался вперед очертя голову, преодолевая любые препятствия. Я перебрал бы все возможные варианты, чтобы найти выход из положения: взял бы с собой пишущую машинку, ворох бумаги и работал бы в Вальнове ранним утром хоть пару часов. А сейчас я не желал никуда ехать и выказывал удивительное «благоразумие». Да, дело действительно плохо.

Неожиданно, впервые за последние месяцы обретя дар речи, я предложил провести Рождество, как и полагается, дома, у камелька (пусть швейцарского). На следующее утро дети могут поехать на недельку в горы. На те деньги, что мы сбережем, они снимут там домик или квартиру недалеко от станции. Мы с Аделой приедем к ним на Новый год, если старший сын согласится вести машину, а потом все вернутся домой.