Текст книги "Опимия"

Автор книги: Рафаэлло Джованьоли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Может, ты себя плохо чувствуешь, сестра? – спросила её заботливо Флорония.

– Нет, – ответила Опимия, переводя взгляд на колонну близ входа в храм, за которой прятался вошедший только что мужчина.

Флорония тоже пугливо посмотрела на эту колонну, но потом посмотрела на подругу и спросила её:

– Так что же тебя тревожит, Опимия?..

– Меня ничто не волнует, – ответила девушка, уставив грозные, сверкающие зрачки в глаза Флоронии, которая, не в силах вынести этот взгляд, опустила лицо, неожиданно покрывшееся румянцем стыда.

– Это скорее тебя, о, Флорония, что-то возбуждает и волнует, – сказала Опимия дрожащим, резким голосом.

– О, сестра моя... Не обращай на меня внимания... Не верь, что... – смущённо забормотала белокурая весталка, и в ласковом голосе её послышалась просьба.

Потом, схватив обеими руками правую кисть Опимии, Флорония сказала ей, слегка вздрагивая от волнения, точно от страха:

– Ну не смотри на меня так... Почему ты так глядишь на меня?..

– А ты почему дрожишь?.. Отчего покраснела?.. Отчего у тебя нет смелости поглядеть мне в лицо?..

– Потому что... Какие глупости ты вечно говоришь, Опимия... Разве я... В конце концов почему ты вот уже несколько дней пытаешься проникнуть в мои мысли?

В этот момент Луций Кантилий – а это именно он был человеком, закутанным в плащ и прятавшимся за колонной, – знавший, что с трёх часов до шести (с двенадцати до трёх часов пополудни) охрана священного огня будет доверена Флоронии[59]59
  Продолжительность караульной службы составляла три часа (Вегеций. III, 8), поэтому можно предположить, поскольку историки молчат о продолжительности дежурств весталок, что и в этом случае применялся военный распорядок.


[Закрыть], Луций Кантилий, проскользнувший в храм, чтобы долго, с любовью восхищаться ею, как он привык делать в порывах своего безрассудного чувства, увидев, что между двумя весталками разгорается спор, понял по жестам и взглядам, что причиной его может быть его присутствие в храмовом помещении, вышел из-за колонны, за которой он прятался, снова проскользнул вдоль стены до двери и вышел.

– Смотри-ка, какие странные почитатели есть у богини, – иронично сказала Опимия и жестом правой руки показала Флоронии мужчину, тайком выходившего из храма.

Опять покраснев, Флорония ответила дрогнувшим голосом:

– Кто это?.. Я его не знаю.

– А я бы сказала, что ты его знаешь, – глухо пробормотала Опимия, и глаза её, вспыхнувшие презрением, прямо-таки источали гнев, ненависть, жажду мщения.

Наступило короткое молчание; Флорония подняла голову и робко посмотрела в лицо своей духовной сестры; она была поражена ужасно искажённым выражением знакомых черт, сделала шаг назад и в испуге вскрикнула, почти не приглушив голос:

– Что с тобой, Опимия?.. Почему ты так бледна, отчего ты так изменилась?.. Ты меня пугаешь.

И, отступив ещё на два-три шага к алтарю, она закрыла лицо руками и пробормотала ещё раз:

– Да... Я боюсь.

Наступило долгое молчание, возле алтаря Весты неслышно было ничего, кроме тяжёлого дыхания жриц; грудь у обеих часто-часто поднималась и опускалась; видно, в их душах боролись противоположные страсти.

Флорония всё ещё прикрывала лицо руками; если бы кто взглянул на её позу, то подумал бы, что она плачет, пытаясь подавить стенания, готовые сорваться с губ.

Сверкающие зрачки Опимии, которая теперь смотрела на свою подружку с нежностью и сочувствием, мало-помалу подёрнулись слезами, сначала дрожавшими в глазницах, а потом скатывавшимися по щекам и капавшими на грудь.

Внезапно она порывисто приблизилась к подруге, схватила её руки, отняла их от лица Флоронии, нежно поцеловала его несколько раз и спросила нежным и дрожащим от волнения голосом:

– Флорония, моя Флорония... почему ты плачешь?

Небесная улыбка озарила лицо девушки, она подняла глаза, посмотрела на Опимию и, с бурной открытостью возвращая ей поцелуи, сказала:

– Ах, Опимия!.. Как ты добра!.. Ты тоже плачешь, сестра моя?..

И, закинув руки ей за голову, она спрятала своё лицо на груди подруги, добавив:

– Ах, Опимия!.. Я так несчастна!

– Ты счастлива, – порывисто сказала Опимия, освобождаясь от рук Флоронии, и взгляд её снова загорелся презрением. – Ты счастлива... А вот у меня... нет никакой надежды, я очень несчастна!

И, жёстко оттолкнув девушку, пытавшуюся опять обнять её за шею, она отошла от алтаря и с глазами, исполнившимися гнева, быстро прошла в левый от шатра проход, исчезнув за серой завесой, снова закрывшей дверной проем, как только молодая жрица прошла в него.

Опимия, стараясь успокоить свою душу и внешность, направилась к атрию Весты, а оттуда в зал триклиния, где находились два ложа, простых и скромных, застеленных белым шерстяным покрывалом, а перед ними стоял стол со скатертью из того же материала, на которой в грубоватых серебряных тарелках ожидал обед, состоявший из хлеба, яиц, сыра и основных блюд: зайчатина и копчёные сосиски, аромат которых наполнял весь триклиний. Вино и вода были налиты в две серебряные амфоры, ибо каждый консул, одерживавший победу над враждебным народом, дарил весталкам в знак глубокого почтения несколько серебряных вещиц, чтобы постепенно заменить ими глиняную и железную посуду, которая до той поры была в ходу у всех римских граждан.

На ложах расположились в различных позах весталки. Фабия сидела в центре, на почётном ложе, а рядом с ней расположилась маленькая Муссидия, возле которой, с другой стороны, сидела Фуска, мать новой весталки.

Ложе с правой стороны занимали Лепида и Сервилия, которая после смерти Минуции, случившейся несколько дней назад, перешла на место наставницы, поскольку она недавно закончила десять лет ученичества, тогда как Лепида, самая старшая среди наставниц, стала первой после максимы.

Наконец, к ложу слева от Фабии, которое незадолго до этого освободила Флорония, направилась Опимия; девушка, продолжая скрывать от глаз товарок внутреннюю борьбу, её удручавшую, не смогла съесть много пищи, которую ей подали две рабыни, приставленные к триклинию весталок, и тем более не смогла сделать весёлое лицо, как бы она этого ни хотела.

Муссидия, бывшая в том возрасте, когда впечатления мимолётны, а печали преходящи, почувствовав себя обласканной и увидев перед всеми по серебряному сосуду, ожила, развеселилась, щебетала, с величайшей грацией, о тысяче пустяков и постепенно осваивалась с весталками, которым она задавала сотни вопросов о том или ином предмете, о его использовании и происхождении.

– Как её зовут? – спросила девочка, когда Опимия, приветствуя сестёр и гостью Фуску, поднесла руку ко рту и удобно уселась на ложе.

– Это сестра Опимия. Она чаще других будет составлять тебе компанию, она будет спать в комнате, соседней с твоей, – ответила девочке максима.

В триклинии весталок наступило молчание; его нарушила Муссидия; внимательно разглядев Опимию, она воскликнула:

– А она очень красивая, эта Опимия.

Весталка покраснела и, поднявшись со своего ложа, подошла к девочке, обняла руками её светлую головку и покрыла её пылкими поцелуями, приговаривая:

– Нет, я добрая, я всегда буду доброй с тобой и буду очень любить тебя.

После того как Опимия вернулась на своё место, пока Фабия разговаривала с Фуской, а Сервилия с Лепидой, малышка, долго разглядывавшая Опимию, вдруг спросила:

– Почему ты так печальна, добрая Опимия?

– Я?.. Печальна?.. – переспросила, краснея, девушка. – Но... я вовсе не печальна, моя милая сестричка.

– Муссидия права; уже давно ты какая-то задумчивая, погруженная в размышления, а часто ты выглядишь более печальной, чем это пристало твоему возрасту и положению, – сказала Фабия, обращаясь к Опимии. – Что же тебя удручает?

– Ничего... В самом деле ничего, – ответила весталка, успокаиваясь и пытаясь улыбнуться. – Мне докучают... головные боли... Возможно, это день такой грустный и мрачный...

К счастью для Опимии, детское любопытство Муссидии привлекло к ней внимание максимы и сестёр и пресекло их интерес к Опимии; а девчушка неожиданно спросила:

– Что это за камни? – и ткнула указательным пальчиком своей маленькой правой ручки в надписи, которые были вырезаны на разномерных мраморных плитах, вставленных в стены триклинного зала.

Взгляды всех обратились в ту сторону, куда показывала Муссидия, где можно было прочитать следующие слова, выбитые в потемневшем от времени камне:

ПИНАРИЯ, ПЕРВАЯ ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА,

ПОГРЕБЁННАЯ ЗАЖИВО У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ В

ЦАРСТВОВАНИЕ ТАРКВИНИЯ ПРИСКА, ГОД НЕИЗВЕСТЕН[60]60
  Дионисий Галикарнасский. III. 46.


[Закрыть].

А рядом на менее старом мраморе:

ОППИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЁННАЯ

ЗАЖИВО У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Г. ЭМИЛИИ

МАМЕРТИНЕ И ЦЕЗОНЕ ФАБИИ ВИБУЛАНЕ В 270 ГОД ОТ

ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[61]61
  Дионисий Галикарнасский. VIII. 89; Тит Ливий. II. 42.


[Закрыть].

И ещё ниже:

УРБИНИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЁННАЯ

ЗАЖИВО У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ ПРИ КОНСУЛАХ Л. ПИНАРИИ

РУФЕИ П. ФУРИИ ФУЗЕ В 282 ГОД ОТ СНОВАНИЯ ГОРОДА[62]62
  Дионисий Галикарнасский. IX. 40.


[Закрыть].

И ещё ниже:

МИНУЦИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЁННАЯ

ЗАЖИВО НА ПОЛЕ ПРЕСТУПНИКОВ У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ

ПРИ КОНСУЛАХ Г. СУЛЬПИЦИИ ЛОНГЕ И П. ЭЛИИ ПЕТЕ

В 418 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА.[63]63
  Тит Ливий. VIII. 15.


[Закрыть]

И ещё ниже:

СЕСТИЛИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, ПОГРЕБЁННАЯ

ЗАЖИВО НА ПОЛЕ ПРЕСТУПНИКОВ У КОЛЛИНСКИХ ВОРОТ

ПРИ КОНСУЛАХ Г. ФАБИИ ДОРСОНЕ И Г. КЛАВДИИ КАНИНЕ

В 480 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[64]64
  Тит Ливий. XIV. 38.


[Закрыть].

И наконец ещё ниже, на белом, совсем свежем мраморе можно было прочесть:

ТУЦИЯ, ВЕСТАЛКА-КРОВОСМЕСИТЕЛЬНИЦА, САМА СЕБЯ

НАКАЗАЛА, УБИВ СЕБЯ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ ПРИ

КОНСУЛАХ Л. ПОСТУМИИ АЛЬБИНЕ И С. КАРВИЛИИ МАКСИМЕ,

В 519 ГОД ОТ ОСНОВАНИЯ ГОРОДА[65]65
  Тит Ливий. XX. 16.


[Закрыть].

– Это надписи, – ответила Фабия, – напоминающие весталкам о страшном наказании, уготованном тем из них, кто плохо себя ведёт, забывает о своём священном долге и не хранит чистоты на службе богине.

Все весталки погрустнели и призадумались; Опимия почувствовала холодок в крови, а кожа её покрылась мурашками.

– Эти надписи напоминают о позоре, которым некоторые весталки себя запятнали, – продолжила через несколько мгновений Фабия. – К счастью, таких было мало. Их заживо погребли на Поле преступников у Коллинских ворот.

И опять все погрузились в задумчивое молчание. Муссидия расширенными от изумления глазами уставилась в одну из этих надписей; лицо её выражало свойственную детям глубокую задумчивость, которая впоследствии наводит их на вопросы, ставящие в тупик взрослых. Девочка какое-то время тоже молчала, а потом внезапно спросила:

– Они умерли от голода?..

– Может быть, от голода, может быть, задохнулись от недостатка воздуха; впрочем, из уважения к святости, в которую они были облачены, прежде чем согрешили, в могилу им кладут амфору молока, амфору оливкового масла, хлеб и зажигают лампаду.

Муссидия опять замолчала, всё ещё не отводя глаз от мраморных плит и о чём-то размышляя.

– А как же они могут двигаться и кушать, если их похоронили? – вдруг спросила она.

– Их заключают в маленькое подземное помещение, специально выкопанное на Поле преступников; длина его два метра, ширина – один, глубина – два.

Тем временем две рабыни убрали со стола, Фабия поднялась с триклинного ложа, а с нею и прочие сотрапезницы; потом все направились в библиотеку. Но перед тем как выйти из зала, Муссидия, державшаяся за руку матери, остановилась, грациозно склонила свою детскую голову на левое плечо и, посмотрев в материнские глаза, спросила её, приставив большой и указательный пальцы левой руки к своим белым зубам:

– Мама, а что означает «весталка-кровосмесительница»?

– Это... означает, – пробормотала ошарашенная Фуска, – это... доченька...

– Это означает, – перебила её Фабия, приходя на помощь матери, – плохую весталку, которая думает о развлечениях, палестре, игре в мяч, вместо того чтобы размышлять о священном огне и нашей богине; это означает весталку, которая вместо того чтобы старательно исполнять свою священную службу, разговаривает с мужчинами.

– Выходит, я больше не могу говорить со своим добрым папой и со своим братом Публием? – спросила огорчённая девочка.

– Отец и брат – другое дело, – нетерпеливо отмахнулась Фуска.

Муссидия замолчала и позволила матери отвести себя в библиотеку, хотя была недовольной и задумалась больше прежнего.

Весталки, отдохнув немного в библиотеке, занялись каждая своим делом. Наставницы пошли с ученицами в залы, предназначенные для обучения. Там, вместо того чтобы заниматься воспитанием Опимии, которой не хватало всего нескольких месяцев до окончания десятилетнего срока ученичества – с ней даже обходились уже как с наставницей, – принялись, вместе с самой Опимией, наставлять Муссидию в основах культа богини.

Максима, простившись с возвращавшейся в свой дом Фуской, вошла в храм, где дежурила у огня грустная, погруженная в свои мысли Флорония, и, проверив священное пламя, вошла в шатёр, куда не мог проникнуть мирской взгляд.

В начале ноны (три часа после полудня) место Флоронии возле огня заняла Лепида.

В первый вечерний час (примерно шесть часов после полудня), когда Сервилия сменила на посту Лепиду, один из рабов закрыл главную дверь храма, другой принялся закрывать прочие входы, выпустили сторожевых собак, рабы вернулись в предназначенное для них помещение на втором этаже мельничного домика, рабыни ушли в комнатушки на верхний этаж атрия Весты, а жрицы разошлись по своим комнатам.

Присмотр за Муссидией на первое время максима поручила Опимии; та повела девочку, ставшую грустной и задумчивой в результате столь неожиданной перемены в её жизни, в одну из комнат, расположенных в глубине перистиля.

Это была простая, но милая комнатка, стены которой были выложены мозаичными картинами, изображавшими сцены из жизни весталок. В этой комнате было ложе, похожее на большую софу со спинками в изголовье и с того бока, что был возле стены, но полностью открытая с другой стороны, с которой надо было забираться на постель. Ложе было очень высоким, так что залезть на него можно было только со скамеечки, стоявшей в ногах. Рама ложа была перетянута ремнями, на которых покоился большой матрас, на него были положены валик и подушка. Два покрывала из тончайшей шерсти, служившие простынями, и два более плотных и тяжёлых, защищавших от холода, довершали убранство ложа.

Возле него в буковом буфете стояли кубок и стакан; туда можно было также сложить кое-какую одежду, для хранения которой в комнатке отведён был также шкаф, также деревянный; четыре табуретки дополняли скромную меблировку жилища новой весталки.

После того как Опимия, нежно разговаривая с Муссидией и отвечая на её бесконечные вопросы, уложила её в постель, девушка и сама забралась на край ложа и села, ожидая, пока малышка заснёт.

Тут она снова погрузилась в свои печальные мысли, всё медленнее и рассеяннее отвечая на вопросы ребёнка. Девочка, наконец, успокоилась и повернулась на правый бок, лицом к стене.

Молчание в комнатке длилось долго; внезапно Муссидия, которая никак не могла сомкнуть глаз, несмотря на обильный переживаниями день, отнявший у неё много сил, повернула голову к Опимии и встретилась взглядом с её глазами, смотревшими на ребёнка с полным любви состраданием. По лицу Опимии катились слёзы.

– Почему ты плачешь? – смутившись, спросила девочка, приподнимаясь на правом локте.

– О тебе... – порывисто сказала Опимия, обнимая руками головку девочки и покрывая её поцелуями.

И, быстро поправившись, добавила:

– О тебе, любезная девочка, я не плачу. Молчи, спрячься опять под одеяло... Спи, любовь моя, – сказала она через мгновение, снова укутывая Муссидию покрывалом, – будь хорошей, спи, милая Муссидия... Завтра, если ты быстро заснёшь сейчас, я покажу тебе прекрасный сад, красивые цветы... и дам тебе вкусную медовую лепёшку.

– Большую?

– Большую.

– Она очень вкусная?

– Вкуснейшая.

– Тогда я буду спать.

– И пусть Веста позаботится о тебе и убережёт от пламени страстей, – прошептала Опимия, лаская своей правой рукой светлую голову девочки.

А та, снова повернувшись на правый бок, закрыла глаза; на губах её заиграла улыбка засыпающего в объятиях розовых снов, самых прекрасных видений, и вскоре девочка крепко заснула.

Во вторую стражу, которая начиналась в девять часов после полудня, Опимия пошла охранять священный огонь; в третью стражу, когда наступила полночь, её сменила Флорония.

Когда она появилась и храме, Опимия встряхнулась от размышлений и, свирепо взглянув на Флоронию, надменно сказала:

– Видишь, каким чистым и ярким я оставляю тебе Священный огонь; смотри, чтобы он оставался таким же до поры тишины (с трёх до шести утра), когда ты должна будешь передавать его Лепиде.

И Опимия направилась к двери, ведущей в атрий Весты. Флорония была выведена из себя этими словами и столь же надменно ответила:

– А что это ты даёшь мне такие наставления?.. Я в них не нуждаюсь и не хочу их слушать. С каких это пор я, наставница, должна слушать твои советы, воспитанница?

При этих словах Опимия резко остановилась и, скрестив руки на груди, окинула свою товарку взглядом, искрящимся ненавистью, А потом, через несколько секунд, слегка растянула губы, что можно было бы принять за сардоническую улыбку, и сказала дрожащим от волнения голосом:

– Не твоё дело, Флорония; я всё вижу. И, окинув товарку снисходительным взглядом, она несколько раз иронически покачала головой и продолжила свой путь в атрий.

Флорония скорее почувствовала, чем увидела направленный на себя гневный взгляд Опимии и – не в силах его вынести – опустила голову и некоторое время не решалась её поднять, а потом наконец выпрямила её и, сложив умоляюще руки, делая шаг к удаляющейся товарке, спросила жалобным голосом:

– Но что тебе пришло в голову, Опимия?.. И на что обиделась богиня?..

Опимия оказалась уже у выхода и поднимала левой рукой занавесь, когда до неё дошли эти слова. Она повернула голову к Флоронии и сказала повелительно:

– Хватит.

И она вошла в дом весталок.

Флоронию охватила нервная дрожь, руки её бессильно упали, и она, склонив голову к правому плечу, уставилась в пол и прошептала в состоянии мучительной беспомощности:

– Чем я её обидела?

Так она простояла несколько минут; потом встряхнулась, приблизилась к алтарю, машинально подлила масла в огонь и задумалась:

– Что же имела в виду Опимия?

И вскоре дрожь снова пробежала по её телу, и ужасная мысль пришла ей в голову, так что она поднесла правую руку к лицу и, широко раскрыв глаза, поглядела в том направлении, куда незадолго до этого ушла другая весталка.

– А если она что-то заметила?..

И голова её дёрнулась в ужасе назад, словно устрашённая этой мыслью.

Несчастная не раз тёрла руками лоб и через какое-то время полностью погрузилась в собственные мысли, так что в полумраке, царившем внутри храма, её легко было с первого взгляда принять за статую.

Так прошло около часа. Внезапно Флорония очнулась: она ещё раз подлила масла в мисочку, где пылал огонь, потом осторожно подошла к выходу, ведущему в три комнаты, предназначенные для храмовой утвари, а потом и в сад.

Но вдруг, словно раскаявшись, она повернулась и приблизилась к дверце, ведущей к дому весталок. Она пересекла атрий, прошла библиотеку и, дойдя до входа в перистиль, долго стояла там, прислушиваясь и особенно напряжённо всматриваясь с остротой, на какую только способны были её глаза, в комнаты, расположенные в глубине перистиля, в одной из которых жила Опимия. Она ничего не услышала. Лишь собака, сторожившая в портике, молча прошлёпала по следам весталки и подошла к ней, нежно полизав её руки и одежду.

Успокоенная глубоким молчанием, царившим в доме, Флорония вернулась назад, проникла в храм, вошла в кладовые, а оттуда, толкнув ведущую в сад дверцу, оказалась на открытом воздухе.

По-прежнему шёл дождь, и, кроме постоянного, монотонного, лёгкого шума воды, падающей на осыпавшиеся с деревьев листья и на цветочные кусты, ничего, даже малейшего шороха, не было слышно.

Флорония сначала напрягла слух, потом, подняв глаза на мрачное, пепельного цвета небо, достаточно долго смотрела на него, и её грусть ещё больше возросла при виде такой печали в природе.

Пёс, охранявший сад, сразу же подбежал к весталке и облизал ей руки; она рассеянно гладила его, как вдруг пёс резко повернул голову, обратив своё внимание на стену, отделявшую владения весталок от Рощи Говорящего вещателя.

Пёс насторожил уши, вытянул морду и глухо зарычал.

– Тише, Алцест, – вполголоса сказала весталка, хватая его за морду и наклоняясь всем телом к животному. – Тише... Это твой друг, милый Алцест, твой друг.

И пёс словно понял эти слова, хотя на самом деле он по запаху узнал о приближении дружественно расположенного к нему человека, привыкшего приходить сюда в этот час таким путём, и замолчал.

Флорония быстрыми шагами направилась к стенке, совсем не чувствуя продолжающегося дождя, мочившего её, и подошла к тому месту, где стена со стороны Рощи Говорящего вещателя соединялась с другой, отделявшей сад от Новой улицы.

Там непомерно разросшиеся плющ, крапива и терновник скрывали дыру в основании старой стены, которую проделывал потайной ночной гость, вынимая несколько небольших камней, а потом, уходя, тщательно ставил на прежнее место.

Из этой дыры на четвереньках выполз мужчина, закутанный с головой в тёмный воинский плащ и грубошерстную пенулу.

Оказавшись в храмовом саду, он сразу же вскочил и схватил протянутые ему весталкой руки, осыпая их поцелуями; потом выпростал ухо, недоверчиво вгляделся в ночной мрак, в ту часть сада, где находился мельничный дом.

Этим мужчиной был, разумеется, Луций Кантилий.

Оглянувшись, обследовав и осмотрев место вокруг себя, Кантилий вынул из-за пазухи пшеничную лепёшку, которая была у него запрятана между шерстяной рубашкой и плащом, и протянул псу, который с первого появления мужчины ласково тыкался в него мордой. Потом осторожно, на цыпочках, держа за руку Флоронию, он направился вместе с нею в кладовые рядом с храмом.

Едва они туда вошли, как Флорония закрыла дверцу и вполголоса сказала Луцию Кантилию:

– Не двигайся и подожди чуть-чуть.

Потом она быстрыми осторожными шагами прошла две другие комнаты и вошла в храм посмотреть, не случилось ли чего нового. Священный огонь пылал, и всё вокруг было спокойно.

Флорония пересекла храм, вошла в атрий, миновала библиотеку, остановившись на пороге перистиля: всё вокруг было тихо.

Тогда она так же быстро вернулась назад и вскоре предстала перед своим любимым.

– Ну и что же? – спросил весталку, волнуясь, Кантилий.

– Пока ничего, любимый, – сказала Флорония, обнимая шею юноши и прижимаясь жаркими губами к ставшим от холода, волнения и любви сухим и дрожащим губам юноши.

И двое любящих соединились в долгом объятии и ещё более продолжительном поцелуе.

В конце концов объятия разжались, и Флорония, держа за руку Луция Кантилия, повела его в совершенной темноте, царившей в этой комнате, в угол, где были свалены одна на другую старые занавеси, когда-то использовавшиеся в шатре и у дверей храма, образовав нечто вроде лежанки высотой около восемнадцати сантиметров от пола.

Туда они и сели, держа друг друга за руки, и Флорония сказала своему любимому:

– Ты совсем вымок, мой драгоценнейший Луций.

– Не беспокойся об этом, моя божественная Флорония; нет такой воды, что залила бы огонь, пылающий в моих сосудах, когда я нахожусь рядом с тобой, о прекраснейшая, божественная Флорония.

И после небольшого молчания, во время которого он снова заключил в объятия весталку, покрывая её лицо страстными поцелуями, добавил:

– А что это нашло сегодня утром на Опимию?

Услышав это имя, девушка вздрогнула и ответила:

– Не знаю... Боюсь, что она догадалась о нашем секрете.

– Возможно ли!.. Каким образом? – спросил с испугом Луций.

– Или по крайней мере у неё есть серьёзные подозрения на мой счёт.

– Спаси нас, Юпитер Статор!.. А если она расскажет про тебя максиме или понтифику?

– Молчи, молчи... Будь милосерден, – сказала девушка, вся задрожав при этой мысли как осиновый лист; потом, успокаиваясь, она добавила тоном глубокой убеждённости:

– О нет!.. Она никогда не сделает этого.

А чуть позже, когда Кантилий глубоко и продолжительно вздохнул, Флорония спросила:

– Скажи мне лучше, что слышно о карфагенянине?

Луций Кантилий заскрежетал зубами и, дрожа от гнева, ответил тихим, но возбуждённым голосом:

– О! Не говори мне о нём, заклинаю Матугой, матерью богов! Не говори мне о нём, Флорония! Знать, что он здесь, в Риме, что-то замышляет против Республики и даже осмелился кощунственными думами коснуться этого святого храма, возможно, намереваясь похитить палладий, сохранность которого обеспечивает благоденствие нашей родины; знать всё это и понимать, что я не могу сообщить о нём понтифику и сенату – это почти лишает меня рассудка и отравляет всё моё существование. Пойми, Флорония, если бы речь шла только обо мне, я бы уже давно рассказал о нём и охотно бы встретил смерть ради спасения родины; но, разоблачив его, хозяина нашего секрета, я раскрою и тебя, моя любимая, тебя, кого я люблю больше славы, больше жизни, тебя, чьей божественной любовью, чьими небесными поцелуями живёт и упивается моя душа.

Флорония прильнула к Луцию и закрыла ему рот пылкими поцелуями.

Через несколько мгновений к секретарю верховного понтифика вернулась возможность говорить:

– Мне никак не удаётся узнать, где он живёт; у него не должно быть постоянного приюта; я преследовал его много раз, но мне так и не удалось остаться с ним с глазу на глаз. Едва он замечает меня, как пускается наутёк и тогда либо полностью исчезает из моего поля зрения, или, когда не может увернуться от моего взгляда, укрывается в какой-либо харчевне или другом подобном же отвратительном заведении, где мне было бы невозможно сразиться с ним и одолеть его.

– Но как это?.. – прошептала смущённо Флорония. – Ты постоянно живёшь с мыслью посчитаться с ним?..

– Я хочу убить его... Да, это я говорю перед всеми небесными и адскими богами, – сказал Луций Кантилий глухим, сдавленным, но полным жуткой энергии голосом. – Я хочу убить его; необходимо, чтобы он умер, Этого требует благосостояние родины; это нужно для твоего спасения в большей степени, чем для моего собственного.

– Но он жесток, вооружён, силён... и... если... Юпитер Величайший никогда этого не допустит... Но... если... – бормотала, вся задрожав, девушка.

– Если он меня убьёт... Это ты хочешь сказать? – прервал её Луций Кантилий. – Ну что же, тогда ты, по крайней мере, перестанешь страдать.

– Ох, нет! – громко вскрикнула Флорония и, дрожа всем телом, словно испуганная собственным криком, снова бросилась на шею Кантилию, спрятав своё лицо на его груди и разражаясь рыданиями.

– Молчи... Не бойся... Не плачь, Флорония... Моя божественная Флорония... Не тревожься... Я не буду больше думать об убийстве этого человека... Только продолжу наблюдать за ним... Ну же, успокойся... успокойся, любовь моя. В эти бегущие часы, короткие, как и то счастье, которое они приносят, в эти немногие мгновенья, которые нам так редко выпадают в подарок... В эти моменты, ради которых мы оба рискуем жизнью... не рыдания должны срываться с твоих губ, о прекраснейшая, обожаемая дева... а небесная улыбка благодатной Венеры да упоительные неги пламенных поцелуев любви.

* * *

Оставалось всего несколько минут до начала четвёртой стражи ночи, истекала третья стража галлициния, когда Луций Кантилий выполз на четвереньках из дыры в стене сада Весты и тщательно сложил на место камни; их спрятали среди других высокие травы и кустарники, росшие в Роще Говорящего вещателя, вышел из самой рощи на священный Палатинский холм, повернув направо, видимо, для того, чтобы подняться на Капитолий.

Но когда Луций подошёл к месту пересечения священного Палатинского холма переулком, ведшим туда, где возвышались древние Мугонийские ворота, он увидел, или ему показалось, что увидел, мужчину, стоявшего как раз на этом пересечении, с головой завернувшегося в пенулу, цвет которой почти сливался с ночным мраком.

Кантилий ускорил шаг, направляясь к этому поворочу и сжимая в правой ладони рукоятку короткого кинжала, который он носил у пояса; но едва он зашагал быстрее, фигура, которую, как ему показалось, он отчётливо видел на углу, и День спустя, после исчезла в Мугонийском переулке.

Завернув туда, Луций Кантилий чуть не столкнулся с Агастабалом, которого узнал всего за шесть-семь шагов, а тот, размахивая кинжалом, бросился на римлянина, скрежеща зубами и бормоча:

– Ты знаешь мою тайну, и этого достаточно, чтобы ты умер.

– Тебя мне послали, конечно, небесные боги! – ответил глухим, едва слышным голосом Кантилий, отскочивший назад, и он, мгновенно свернув пенулу, намотал её на левую руку, чтобы использовать как щит, и бросился в свой черёд на Агастабала.

Так между двумя мужчинами, каждый из которых до омерзения ненавидел другого и жаждал его смерти, завязался ужасный и жестокий бой.

Выпады, которыми обменивались римлянин и карфагенянин, были быстрыми и неистовыми. Но в искусстве фехтования Кантилий значительно превосходил Агастабала; он мог парировать пенулой все уколы, которые пытался нанести ему в течение шести или семи секунд карфагенянин; а Кантилию удалось нанести удар противнику в самую середину груди, но там кинжал римлянина наткнулся на стальную броню.

– A-а!.. Ты ходишь защищённым от ночных нападений, мошенник, – закричал задыхающимся и разъярённым голосом римский всадник, – но это не поможет тебе, негодяй!

И, с этого момента в самом деле Кантилий направлял свои удары в шею и лицо Агастабалу, хотя это требовало более трудных и опасных выпадов.

Бой продолжался с минуту; у Кантилия была оцарапана грудь, а его пенулу изорвал в клочки клинок Агастабала. Карфагенянин был дважды ранен в левую руку и один раз – в правую.

Внезапно карфагенянин в диком порыве бросился на всадника; левой рукой он ухватился за клинок Кантилия, и в то время как римлянин, изо всех сил рванув кинжал к себе, рассёк ему ладонь, Агастабал вонзил свой кинжал по самую рукоятку в грудь римлянина, а потом бросился бежать по Мугонийскому переулку.

Кантилий попытался было преследовать его, но, сделав семь или восемь шагов, покачнулся и упал ничком на мостовую, издав долгий, мучительный, глубокий стон.

В этом Мугонийском переулке проживал некий сводник, владевший десятком или дюжиной красивейших рабынь. Дом столь гнусного человека посещался не очень часто, потому что он брал слишком высокую плату с молодых патрициев, пожелавших провести здесь несколько часов.

Тем не менее дверь этого дома открылась как раз в тот момент, когда перед нею пробегал Агастабал; из дома вышел прекраснейший юноша, всего лишь девятнадцати лет от роду, высокий, крепко сложенный, с приветливым лицом, исполненным любезности и привлекательности, однако мужественным и по-мужски гордым.

– О... о! – спокойно выдавил из себя молодой патриций, одетый в латиклавию, наполовину спрятанную под грубошёрстным солдатским плащом; рука его потянулась к рукояти меча, подвешенного на перекинутой через плечо пурпурной перевязи. – И что здесь нового?