Текст книги "Воин Доброй Удачи"

Автор книги: Р. Скотт Бэккер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Нелюди, которых король Сорвил заметил первыми, поддерживали порядок с флангов. Эрратики, как их называли адепты школы Завета, ехали на черных конях, одетые в затейливые кольчуги. Собственное бессмертие сводило их с ума. Внешность нелюдей, особенно лица, привела Сорвила в замешательство. С незапамятных времен его народ боролся со шранками. А теперь для Сорвила шранки были нормой, а нелюди – дикостью. При взгляде на них ему казалось, что на тела статных людей нацепили головы шранков.

Их было не больше сотни. Гораздо большим числом сопровождали войско те, кого Эскелес назвал уршранки, особи, выращенные для послушания.

– Как собаки, выведенные от волков, – сказал адепт.

Они казались выше и шире в плечах, чем их дикие собратья, но, помимо отсутствия свободы, они на самом деле отличались только обмундированием: на них были кольчуги из чернометаллических пластинок. Сционам оставалось только гадать, сколько их, потому что уршранки не только прочесывали все ряды, хлеща и избивая пленников-дикарей, но также неплотными сотенными отрядами рассеялись по долинам, как и люди.

Неважно, сколько их было, но по сравнению с необузданными шранками они представляли жалкое зрелище. Поначалу Сорвил едва мог поверить своим глазам, взирая через магические линзы адепта на огромные квадраты войсковых соединений. Шранки были прикованы один к другому цепями. Они огрызались. Беззвучно завывали. Волочили ноги в пыли. Эскелес насчитал сотню голов по одной стороне, значит, в каждом квадрате их было не меньше десяти тысяч. Сквозь тучи пыли трудно было разглядеть все четко, но все же Сорвил с капитаном Харниласом, поспорив, решили, что в колонне примерно десять квадратов. И это означало, что Сорвил был свидетелем того, что его народ знал только по легендам: закованное в цепи полчище под ударами хлыста становилось частью великой армии.

Легион рабов, как с содроганием назвал его Эскелес, избежавший этой участи. Нелюди и уршранки, объяснил он, гонят несчастных пленников до тех пор, пока след Великого Похода витает в воздухе, а затем просто перерубают цепи, соединяющие кандалы. Голод вырывается на свободу. Голод и адская похоть…

Консульт оказался реальностью. Если в Амбилике разоблачение шпиона убедило Сорвила не полностью, то теперь у него не осталось сомнений. Аспект-император воевал с настоящим врагом. И пока Наследники не придумают способ предупредить Каютаса, Армия Среднего Севера обречена.

Две недели прошли в бесплодных попытках нагнать Армию. Они двинулись на восток, постепенно заворачивая на север, день и ночь скача в надежде приблизиться к ее краю, а затем обогнать войско Консульта. Через три дня напали на следы Армии Среднего Севера, ушедшей в пыльную даль. Но как ни пришпоривали они коней, ужасное войско легко могло их нагнать. День за днем они понукали пони, но пятно серовато-коричневой дымки на горизонте, сопровождавшее Рабский легион, неизменно удалялось от них.

В конце первой недели чудесная стойкость их жиунатских пони начала идти на спад, и Харниласу ничего не оставалось, как оставлять все больше людей из отряда, ковылявших пешком, где-то далеко позади. Правило у него было простое: сильные всадники продолжают двигаться вперед, а слабые остаются сзади, независимо от состояния лошадей. Оботегву отвергли одним из первых: Сорвил успел только оглянуться, увидев, как старый сатиотиец философски улыбается, медленно переставляя ноги в пыли, оставшейся после них. Чарампа и остальные Наследники, не привыкшие к лошадям, скоро разделили его участь. Единственным исключением оказался Эскелес, хотя за ним уже закрепилось прозвище «Коновал». Каждый день его брюхо отнимало силы у очередного пони, и еще один сцион был осужден идти пешком. Маг ощущал острый стыд настолько, что начал отказываться от своего пайка.

– Я ношу его у себя на поясе, – говорил он, делано смеясь.

Остальных он стал раздражать, порой до неприкрытой ненависти. Когда Эскелес изувечил пятого пони, Харнилас выбрал вспыльчивого молодого гиргаша по имени Барибул, чтобы отдать его пони адепту.

– Что? – вскричал молодой парень. – Не можешь идти по воздуху?

– Куйя на горизонте! – воскликнул кудесник. – Мы все умрем, если я привлеку их внимание!

– Уступи свою скотину! – рявкнул Харнилас юнцу. – Я не буду просить дважды!

Барибул подъехал ближе к командиру.

– Тогда повоюем! – заорал он. – О моем отце услышат в Высоком Ши…

Харнилас поднял копье и метнул его в горло гиргаша.

Кидрухильский ветеран пустил своего пони вокруг умирающего юноши.

– Мне плевать на ваших отцов! – крикнул он остальным с резкой решимостью в глазах. – Плевать на ваши законы и обычаи! И не считая моей миссии, плевать на вас! Только одному из нас нужно добраться до Священного генерала! Одному! И Великий Поход будет спасен– так же как и ваши отцы и их дурацкие обычаи!

Адепт, пыхтя, вскарабкался на пони Барибула с потемневшим от гнева лицом, который слабые люди напускают на себя, чтобы скрыть стыд. Остальные уже повернулись к нему спиной, продолжив путь на север. Барибул был мертв, а они слишком устали, чтобы волноваться из-за этого. Все равно он был несносным выскочкой.

Сорвил задержался, разглядывая мертвое тело в пыли. Впервые он понял всю жестокость их усилий – насколько мог представить. Наследникам грозила неминуемая гибель, и если не оставлять в стороне свое малодушие и гордыню, он умрет не только без братьев, но и без друзей.

Отряд ехал по равнине, рассыпавшись в беспорядке, за каждым пони тянулся столб пыли. Цоронга ехал один, огорченный постоянными потерями верховых. Повесив голову, он то и дело опускал веки, словно вот-вот заснет. Рот у него приоткрылся. За усталостью наступила хандра, ступор перед бесконечной дорогой.

– Я следующий, – произнес наследный принц с внезапным отвращением, когда с ним поравнялся Сорвил. – Толстяк уже положил глаз на моего Мебби. Да, Мебби?

Он запустил пальцы в гриву своего пони, украшенную плюмажем.

– Подумать только. Сатакхан Высокосвященного Зеума, ковыляющий в пыли…

– Уверен, мы выка…

– Да все отлично, – перебил Цоронга, подняв руку. – Теперь, когда подданные начнут жаловаться на свои невзгоды, я могу сказать: «А вот я помню время, когда вынужден был ковылять в одиночку по долам, кишащим шранками…».

Он засмеялся, словно увидел их побледневшие лица.

– Кто стал бы плакаться такому сатакхану? Кто посмел бы?

При этих словах он обернулся к Сорвилу, но говорил, ни к кому не обращаясь, словно полагал, что слушатель его не понимает.

– Я не Наместник! – выпалил Сорвил.

Цоронга заморгал, будто проснувшись.

– Ты теперь говоришь на шейитском?

– Я не Уверовавший король, – с нажимом повторил Сорвил. – Знаю, ты думал иначе.

Наследный принц фыркнул и отвернулся.

– Думал? Нет, предводитель. Я знал.

– Как? Откуда знал?

Изнеможение снимает все покровы и маски с людей, не столько оттого, что вежливость требует усилий, а оттого, что усталость – враг пустых разговоров. Зачастую невыспавшиеся и изнуренные глухи к обидам, которые остро задевают просто бодрствующих.

Цоронга ухмыльнулся с таким выражением, которое можно было принять только за ехидство.

– Аспект-император. Он видит людей насквозь, предводитель. Думаю, и тебя он рассмотрел вполне ясно.

– Нет, я… я не знаю, что случилось в… в…

Он притворился, что язык не слушается его, а познания в шейитском настолько скудны, что только позорят его, но слова были готовы, закреплены в тех бесконечных бдениях, что он провел с Эскелесом.

– Я не знаю, что случилось в совете!

Цоронга отвел глаза, посмеиваясь над ним, словно над младшей сестренкой.

– Я думал, все и так ясно, – проговорил он. – Изобличили двух шпионов. Двух лжецов…

Сорвил вспыхнул. Разочарование накрыло его с головой, захотелось просто закрыть глаза и упасть с седла. В голове все смешалось, завертелось в бессмысленном вихре. Земля показалась мягкой подушкой. Лучше просто заснуть на ней! А его пони, Упрямец, пусть достается Эскелесу. Он сильный. Мебби останется у Цоронги, и ему не придется хвастать своими лишениями перед ноющими подданными…

Молодой король быстро отогнал от себя эти нелепые мысли.

– Цоронга. Посмотри на меня… Прошу. Я враг твоего врага! Он убил моего отца!

Наследный принц провел по лицу, словно стараясь стереть усталость.

– Тогда почему…?

– Чтобы изжить… эту травму… раздор между нами! Изжить внутренний разлад! Или… или…

– Или что? – спросил Цоронга с равнодушным отвращением.

– Может быть, он ошибся.

– Что? – расхохотался Цоронга. – Ты оказался настолько изворотлив? Варвар? Избавь меня от этих врак, пастух! Чушь!

– Нет… Нет! Потому…

– Потому… потому… – передразнил Цоронга.

Почему-то этот укол проник сквозь оцепенение, уязвил настолько, что на глаза навернулись слезы.

– Ты бы счел меня сумасшедшим, если бы я рассказал, – сказал юный король Сакарпа надтреснутым голосом.

Цоронга посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом – оценивая.

– Я видел тебя в бою, – сказал он наконец с какой-то безжалостностью, которую применяют в разговоре, чтобы оставить другу место для слабости.

Потом, собрав все силы, заставил себя улыбнуться.

– Я уже думаю, что ты сумасшедший.

Достаточно было один раз пошутить, и трещина подозрительности, возникшая между ними, чудесным образом срослась. Людям часто не хватает разговоров вокруг да около, чтобы сойтись, но после этого они надолго запоминают, о чем шла речь.

Слишком уставший, чтобы испытывать благодарность или облегчение, Сорвил принялся рассказывать наследному принцу все, что случилось после смерти отца и падения святого города. Он поведал об аисте, опустившемся на стены за миг до нападения Великого Похода на город. Не стал утаивать, как рыдал в руках аспект-императора. Признался во всем, невзирая на стыд и проявленную слабость, зная, что при всей холодности во взгляде Цоронги этот человек больше не будет судить его, как всех.

А потом рассказал о рабе, Порспериане…

– Он… он… вылепил лицо, ее лицо, из земли. И – клянусь, Цоронга! – собрал… грязь… слюну с ее губ. И провел по моей ще…

– До совета? – изумленно спросил Цоронга, почему-то нахмурившись. – До того, как Анасуримбор назвал тебя одним из своих верных подданных?

– Да! Да! И с тех пор… Даже Каютас поздравляет меня с моим… обращением.

– Переходом в другую веру, – поправил Цоронга, склонив голову в раздумье. – Твоим переходом.

До сих пор юный король Сакарпа говорил, преодолевая утомление, которое цеплялось свинцовыми грузилами к каждой мысли, вынуждая прилагать неимоверные усилия, чтобы вытащить их на поверхность и облечь в слова. И вдруг он словно оказался в воздушном пузыре, удерживая в голове те мысли, которые готовы были кануть в бездну.

– Скажи, что думаешь! – выкрикнул Сорвил.

– Плохо дело… Праматерь… Для нас она богиня рабов. Ниже наших моли…

– Я и так стыжусь этого! – выпалил Сорвил. – Я один из воинов! Во мне течет кровь древнего и благородного рода! Я дал клятву верности Гильгаолу в пять лет! Она позорит меня!

– Но это не умаляет нашего уважения, – возразил Цоронга с оттенком суеверного беспокойства.

Пыль убелила его курчавые волосы, и теперь он был похож на Оботегву, казался старше и мудрее.

– Она среди старейших богов… и самых могущественных.

– Что ты сказал?

Наследный принц с отсутствующим видом погладил шею пони. Даже сомневаясь, Цоронга сохранял направление мысли, парадоксальным образом избегая колебаний. Он был из тех редких людей, которые всегда пребывают в гармонии с собой, словно их душа скроена и пошита из одного куска ткани, совершенно непохожая на лоскутное одеяло натуры Сорвила. Даже когда у наследного принца были сомнения, он излучал абсолютную уверенность.

– Полагаю, – сказал Цоронга, – предполагаю… что ты тот, кого в Трехморье называют нариндари…

Все его тело покачивалось, кроме взгляда, остававшегося неподвижным.

– Избранный Богами, чтобы убить.

– Убить? – выкрикнул Сорвил. – Убить?

– Да, – ответил наследный принц, опустив зеленые глаза от тяжких раздумий.

Когда он вновь взглянул на Сорвила, в глазах его читалось явное смущение, словно он испытывал отвращение, а не сожаление, к бесчестью друга.

– Чтобы отомстить за своего отца.

Сорвил уже знал об этом, но сам боялся себе в этом признаться. Знал так же глубоко, как и все остальное, и все же раньше ему удавалось убеждать себя, что это неправда.

Он избран убить аспект-императора.

– Тогда что мне делать? – воскликнул он с большей паникой, чем ему хотелось бы. – Чего Она ждет от меня?

Цоронга фыркнул с преувеличенным весельем.

– Чего ждет Праматерь? Боги – это дети, а мы – их игрушки. Посмотри на себя, дурачок! Они один день поласкают тебя, а на другой – сломают.

Он вытянул руки, словно пытаясь изобразить вековое ожесточение человеческого рода.

– Мы, зеумы, молим наших предков о благоразумии.

Сорвил заморгал, весь сопротивляясь словам Цоронги.

– Тогда как ты считаешь, что мне следует делать?

– Стоять передо мной, сколько сможешь! – рассмеялся наследный принц.

Лучшим качеством Цоронги была способность находить смешное в любой ситуации. Черта, которую надо постараться перенять.

– Оглянись на прошедшие дни, повелитель, – продолжил чернокожий, когда стало ясно, что Сорвил не подхватит шутку. – На каждый бросок number-sticks, который ты получил! Во-первых, Она отметила тебя. А теперь превозносит в славе на полях сражений, поднимает в глазах окружающих. Разве не видишь? Ты был похож на подкидыша, когда только вступил в отряд сционов. А теперь старый Харни и чихнуть не может без твоего совета…

Цоронга с каким-то удивлением оглядел его.

– Она определяет твое место, Сорвил.

Еще больше истин, которые он уже знал, но отказывался принимать. Внезапно молодой король Сакарпа пожалел о своем признании, о первом откровенном разговоре со смерти отца. Поиски брата в лице зеума вдруг показались душераздирающе абсурдными, поскольку сакарпы всегда считали их слишком далекими и странными, чтобы доверять.

– А что, если я не хочу быть меченым?

Цоронга с изумленным сожалением тряхнул головой. «Вот дурачок… – говорили его глаза. – Мы, зеумы, молим своих предков о благоразумии».

Облака поднимались на горизонте, и люди Среднего Севера возликовали, думая, что Боги наконец-то смилостивились к ним. Облака плыли по небу с изяществом китов, только более скученно, наливаясь темно-синим на брюхе, но дождь все не приходил, если не считать кратковременных осадков. От безветрия воздух был перенасыщен влагой, от чего все тело пропитывалось сыростью, а поклажа будто наливалась свинцом. На исходе дня усталость и растерянность овладевали людьми, такая же как заудунианами, только у последних утомление было непреходящим, а жажда – неутолимой. Единственным отличием было отсутствие пыли.

Ночь приносила с собой полную тьму.

Шранки напали во время первой вахты. Двадцать копий выскочили из темноты и обрушились на галеотский фланг. Люди, тихо беседовавшие, чтобы скоротать время, успели только вскрикнуть от ужаса, и их уже не стало. Шранки смели караул, промчались, круша ряды, к ночным дозорным. Люди закрылись щитами, опустили пики. Одни сыпали проклятиями, другие молились. И вот твари, размахивая оружием и завывая, столкнулись с ними, теряя руки и ноги, падая с проткнутыми животами. Галеоты отражали атаку, рассекая неровную линию нападающих, и смогли устоять. Издавая боевые кличи, сразили одержимых тварей наповал.

Звуки рога и сигналы тревоги пронеслись по всему войску. Люди поспешили на позиции, на ходу обувая сапоги, накидывая кольчуги. Агмундрманы с завязанными в узел волосами, нангаэлы с голубыми татуировками на щеках, нумайнерийцы с длинными развевающимися бородами: люди, закованные в броню, из великих племен галеотов, туниерасов и сетидоннийцев, выстроились в боевом порядке, растянувшись по плоским равнинам и неглубоким лощинам. Бранясь, они готовились к бою, настраивая себя на воинственный лад, а затем, когда был застегнут последний ремень и поднят последний щит, устремили взгляды в темную даль. Позади мерцающих броней рядов теснилась конница – кидрухильцы и рыцари, многие приподнимались в стременах, стараясь что-нибудь разглядеть.

Но в кромешной тьме никто ничего не увидел. Когда заступила следующая вахта, по рядам только и ходили разговоры о легкой победе над шранками. Циники предсказывали недели ложных тревог и бессонные, безрезультатные ночные бдения.

Генерал Каютас отправил несколько кидрухильских отрядов на разведку. Всадники с содроганием заметили несколько групп, превышающих по размерам заставы, выжидающих в засаде, и устрашились скорее не их самих, а внезапного нападения. Со времен Сакарпа около восьмидесяти человек сгинуло в ночи, сотни были ранены или покалечены. После того как Судьи казнили кидрухильского капитана за умышленное нанесение увечий лошадям с целью накормить людей, отряды отказались от обычая отмечать победу, готовя угощение из искалеченных животных.

Северяне обрели уверенность, и вскоре войско загудело от нетерпеливого гомона. Несколько шутников устроили пляски, сломав линии рядов и бурно жестикулируя в темноте. Таны, как ни кричали, никак не могли их успокоить. Поэтому, когда крики донеслись до ушей генерала Каютаса, он не сразу встревожился…

Он вызвал свою сестру, Серву, только когда не вернулся первый отряд разведчиков.

Как и маги других школ, сваяльские колдуньи оставались в основном внутри войска. Обособленные от случайных встреч в лагере, заудуниане видели их только во время сигнальных тревог, когда одна из Сваяли поднималась в ночное небо, чтобы начертать огненные зашифрованные послания саикским адептам в Армии Востока.

Причины такой осторожности были окутаны многими слоями тайны. Прежде всего Сваяли были колдуньями. Невзирая на аспект-императора, многие прочно придерживались старых убеждений. А как иначе, когда их заклинания являлись также проклятиями? К тому же они были женщинами. Нескольких мужчин уже подвергли публичной порке, а одного даже казнили, за проявление безрассудной страсти. Но самое главное, аспект-император хотел лишить Консульта всякого расчета на легкий захват власти. По правде говоря, все многотысячное войско Похода было не больше, чем средством безопасного передвижения Школ.

Принц Анасуримбор Каютас решил, что время осторожничать подошло к концу.

По приказу брата Серва выстроила колдуний позади общей линии, оставив более сорока самых младших и самых могущественных в резерве. Глубокий вздох пронесся по лагерю при их появлении. «Лазоревками» называли их люди. В широких желтых накидках, служивших защитой от Хор, Сваяли и вправду походили на лазоревок.

Защитные поля вокруг них потрескивали во мраке, и колдуньи одна за другой поднялись в воздух. Они прошествовали над рядами общей линии. Мужчины, все как один, свернули шеи, следя за их бесшумным полетом. Кто-то бормотал, некоторые даже вскрикивали, но большинство затаили дыхание от изумления. Школа принимала на обучение юных девушек, и все колдуньи были молоды, с лицами, как гладкий алебастр или тиковое дерево, с губами, светящимися от вспышек, исходящих от них. Оказавшись над землей, они развязали туго замотанные накидки, затянув песнь, которая оживляла их. Ткань спала, взлетев воздушными арками вокруг Лазоревок, исполняющих песнь неземными голосами. Одна за другой сваяли расцвели, раскрылись, как цветы с лепестками из золотистого шелка, и люди Похода, пораженные, лишились дара речи.

Сваяли из Школы Ведьм.

Они поднялись над основной линией вторым шевроном, как математически выверенный призрак, и две сотни огней полетели в черноту долины. Потом остановились, похожие на свечки без фитилей. Волшебное пение, пугающее и манящее, раздалось из каверн ночи, полилось в уши, как сокровенный шепот.

Поддавшись некоему беззвучному сигналу, они все вместе осветили пространство.

Слепящие белые полосы поднялись от вытоптанной земли к окутанным тучами небесам.

Лица колдуний померкли над краями серебристых щитов, а люди Среднего Севера, прищурившись, наблюдали за беззвучными вспышками, добела освещающими все вокруг. Многие не верили своим глазам. И стояли, моргая, будто пытались проснуться.

Всю землю покрывали шранки. Все пространство до горизонта было заполнено ими.

Целые поля шранков, ползущих на брюхе, как черви.

Они приближались, как саранча, и вожделение их передавалось от одного к другому, как цепная реакция, пока все не оказались охвачены ею. Прибывали, исполненные похоти, древней, как их отвратительная натура. Прибывали, чтобы наслаждаться и совокупляться, ибо не знали иных удовольствий.

Волшебный хор Лазоревок рассыпался какофонией. Одна светящаяся фигура вспыхнула от ярости. Потом другая. И вот уже все ярко запылало огнем преисподней.

В воздухе поднялся свист и треск, настолько громкий, что многие вздрогнули за своими щитами. Этот шум заглушал рев горящих шранков. Воины Похода стояли, ослепленные пламенем. Спустя семь сердцебиений Судьба смилостивилась над ними. Спустя семь сердцебиений их враг метался, сгорая в огне. Спустя семь сердцебиений в небе остались только девушки, которые спустились на землю с пылающим пением.

Семь сердцебиений, и все же, несмотря на то, что бестии в неисчислимом множестве погибли на глазах у войска, все вокруг позади ведьм было усеяно шранками. И гораздо больше тварей остались живы, карабкаясь меж очагами колдовского уничтожения. Отдельные пущенные стрелы, быстро превратившись в густой, темный поток, разбивались о защитные поля Лазоревок, которые свернулись в светящиеся голубые шары, осыпаемые черным градом стрел. Большая часть летела мимо, а поверженные шранки веером ложились внизу.

Дикий вой вырвался из хриплых глоток, отчего люди побросали оружие, чтобы заткнуть уши. Крик, от которого похолодели затылки самых бесстрашных…

Шранки бросились в атаку.

Не было ни одного хвастуна, который бы теперь не пожалел о своих словах. Сваяли понеслись над полями, волновавшимися от бегущих шранков. Люди в ужасе переминались с ноги на ногу. Рев и вопли волнами разносились повсюду. И ни одного человеческого слова. Ни единого звука горна или барабана.

Но дунианам не требовалось никаких сообщений; они подчинялись одному непреложному порядку…

Не уступить ни пяди земли.

С беззвучными криками люди Среднего Севера смотрели на исполинский натиск. Они видели, как земля пропадает под волнами океана завывающих лиц. На фоне всепожирающего пламени мелькали силуэты с высоко поднятыми зазубренными клинками, с яростью лягаясь, как свора голодных псов.

Полчище гибло на глазах у людей…

Никакие наказы, никакая подготовка не могли подготовить к такому врагу. Многие бросали взгляды вдаль, ожидая увидеть, как аспект-император шествует по миру, не понимая, что Полчище окружило каждую из Четырех Армий, а сам он далеко отсюда с Восточной Армией во главе с Пройасом.

Самые быстрые из шранков ринулись вперед, рассыпались с безумными выпадами. Они рвали когтями и молотили руками, как кошки, упавшие с крыши. Но люди едва обращали на них внимание, такой обрушился град…

Месиво карабкающихся рук. Летящая линия клинков и топоров. Искаженные белые лица, одни – потрясающие в своей нечеловеческой красоте, другие – устрашающие в своем инфернальном уродстве. Вспышки сваяльского колдовства… Призраки с руками и ногами, как палки.

Люди Среднего Севера подняли щиты и копья.

И Полчище обрушилось на Армию Среднего Севера. Убитым некуда было падать, настолько скученной и жестокой была свалка. Паникой были охвачены лица. Нелюди визжали и лязгали зубами. Шранки, смятые необъятной волной напирающих собратьев, устремлялись вперед, подчиняясь каждой клеточкой своей звериной сущности инстинкту разрушения. Люди съежились от этой ураганной скорости, задохнулись от отвратительной вони: будто неслись продавцы тухлой рыбы в загаженных лохмотьях.

Но Люди устояли. Тяжело вооруженные, с твердой решимостью в сердце и мощью в теле, они знали, что этот полет несет им гибель. Потоки стрел и копий заполняли чернотой пространство, обрушивались на ряды с бесшумным стуком, но только те, кто по глупости поднял голову, были ранены или убиты. Учитывая уроки предков, люди сражались крупными фалангами, передние прижимались спинами или плечами к щитам стоящих сзади, так что все построение ощетинилось, как репейник, застрявший в волосах земли. Галеоты и тидоннийцы сжимали в руках копья и нансуры – короткие мечи для ближнего боя, протыкая тварей, налетающих на их щиты. Туниеры предпочитали боевые топоры, излюбленное оружие своих отцов.

Лучники защищали свои позиции сразу за основной линией, дугой пуская стрелы одну за другой над головами своих соплеменников. Все, даже прославленные агмундрманы, стреляли вслепую, зная, что их стрелы даже если попадут в цель, то потери будут незначительными до безнадежности.

Для рыцарей и танов, оставшихся на своих пони позади основной линии, происходящее казалось безумным представлением, вроде тех, что исполняет на сцене большая труппа танцоров при дворе короля. После недель мелких стычек со шранками такой напор и массовое уничтожение будоражили кровь. Но им оставалось только наблюдать, так как шранки поглотили саму землю, по которой они намеревались проехать. Сотни людей бросили своих коней в надежде пробиться вперед к товарищам по оружию, но Судьи остановили их под страхом смертной казни и проклятия, напомнив об аспект-императоре и военных запретах. В каждой фаланге велся строгий учет бойцов, и каждый из них был связан жесткими правилами незаменимости.

Граф Хиренгар из Канута презирал Судей. Он был из тех воинственных мужей, которые не могут спокойно наблюдать, как его бойцы терпят поражение, предоставив им самим обдумать последствия его действий. Пока Судьи пытались задержать его, он убил двоих и тяжело ранил третьего. Затем, поскольку из-за шума не было слышно никакого сигнала, он вместе с танами беспрепятственно проскакал к фаланге своих земляков в самую гущу свалки. Его отряду удалось пробиться на тридцать ярдов перед основной линией, где бородатые тидоннийцы, издавая беззвучные боевые кличи, яростно размахивали мечами и топорами. Но шранки смяли их, взобравшись по спинам своих собратьев, прыгнули навстречу злополучным рыцарям. Хиренгара стащили с седла за бороду. Граф бесславно погиб в смертельном водовороте.

Ошеломленные, растерянные, его подчиненные дрогнули, смяли ряды. Но когда паника вспыхнула среди них, как лесной пожар, четыре Лазоревки пронеслись над ними в развевающихся золотистых накидках, бормоча заклинания над звенящей тишиной. Зависнув на высоте верхушек дерев, они уничтожали шранков сверкающими световыми косами, дав передышку измученным канутцам.

Сваяльские ведьмы каждый раз спешили туда, где людям приходилось особенно трудно, проливая волшебный свет своего ужасного промысла, отчего их накидки поблескивали, как медузы в глубине. Их уста излучали снопы света. Руки бледно мерцали, сея смерть вокруг. Оправившись от первоначального шока, воины Среднего Севера собрались, с некой долей изумления признавая, что они были готовы ко всему происходящему. Как пройти десять шагов, когда вокруг горы трупов. Как вытянуть раненых и убитых товарищей из своей линии. И даже как сражаться в воздухе, поскольку шранки в своем неистовстве, цепляясь когтями за спины и плечи собратьев, прыгали на передние ряды.

Смерть собирала богатый урожай. Шранки гибли в огне. Их прокалывали насквозь и растаптывали. Они сползали в предсмертной агонии, скребя когтями по щитам. Но они продолжали прибывать, колыхаясь под летящими ведьмами и их истребляющими лучами, вопя так, что лопались барабанные перепонки. Дрогнувшие передние ряды смешались с арьергардом. Вскоре раненые оказались за основной линией, стеная о воде и бинтах или просто падая в пыль. Судьи прошлись вдоль линии, с высоко поднятыми золотыми кругораспятиями, без конца призывая к порядку, но их никто не слышал. Словно сама преисподняя поднялась на поверхность. И они удивлялись, как простые люди смогли выдержать такое испытание.

А потом медленно и неумолимо иной звук проник в оглушительный шум, с человеческими интонациями, сначала робко, но постепенно и неотступно нарастая… Пение.

Сияющие люди вскрикнули, ряд за рядом, племя за племенем, пока все не грянули в сверхъестественном унисоне, и крик этот вознесся высоко над ревом Полчища…

«Плач нищего».

 
Язвы нарывают,
От ног культи остались…
 

И люди Среднего Севера принялись хохотать, в сече и рубке, рыдая от радости уничтожения.

 
Все монеты, что бросают,
Вору достались!
 

Люди выкрикивали одни и те же строчки, повторяя, как слова молитвы. Они стали осколком чистоты, лозунгом, высоко взметнувшимся над оскверненным миром, и не было человека, отвергнувшего его. Призыв и обет. Брань и молитва. И Сияющие люди сравнялись со шранками и их сверхъестественной яростью, взревели хором, круша черепа и вскрывая внутренности. В едином порыве они ощупью шли к своей вере, высоко поднимая щит своих убеждений…

Так они стали непобедимыми.

Наследники скакали сквозь мрак, земля под ногами казалась жидкой тьмой. Сорвила то и дело клонило в сторону, настолько он устал. Глаза слипались, а голова моталась из стороны в сторону. Темнота обрушивалась на него, и на мгновение он поплыл, теряя сознание… но тут же пришел в себя от резкого толчка. По крайней мере, его пони, Упрямец, оставался верен своей кличке и не выказывал ни малейшей неуверенности.

Время от времени Сорвил выкрикивал ободряющие насмешки Цоронге, который неизменно огрызался. Никто из них не обращал внимания на слова: слова имели значение сами по себе, напоминая о том, что и другие пережили те же самые беды и каким-то образом уцелели.

Наконец, после многих дней блужданий они обогнули Рабский Легион и опередили его, хотя число всадников сократилось до пятнадцати. И теперь, собрав последние силы, они поскакали к пятну мерцающих огней на горизонте, но то, что они приняли за грозу, было не что иное, как лязг и шум сражения…

Он доносился до них сквозь отрывистые удары копыт, бьющих по пыли, сквозь недовольное ржание пони, уставших от удил. Звук, высокий и глухой, звенел, как в пустом баке. Он все нарастал и нарастал, и невозможно было определить расстояние до места, откуда он исходил. Завывая, как тысячи волков, гогоча, как тысячи потревоженных гусей. Звук безмерной силы, по крайней мере для смертных.

Полчище.

Звук был настолько мощный, что Харнилас, при всей его беспощадной решимости добраться до генерала Каютаса, приказал потрепанному отряду остановиться. Сционы застыли в седлах, поглядывая на мрачных спутников в надежде, что пыль скроет их из виду. Сорвил вгляделся вперед, стараясь понять, что там за вспышки и проблески, которые протянулись широкой лентой по горизонту.