Текст книги "Паранойя. Бонус (СИ)"
Автор книги: Полина Раевская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
5
На обед мы приезжаем изрядно помятые и на нас то и дело косятся. Я недовольно зыркаю на Долгова.
Мало того, что прическу испортил и измял весь костюм, так еще продинамил гад!
– Не дуйся, котенок, ночью сочтемся, – будто прочитав мои мысли, шепчет он с понимающей усмешкой и, подмигнув, спешит к одному из соучредителей.
Я с улыбкой качаю головой ему в след и тоже включаюсь в дела, вдохновлённая перспективой. Увы, она так и остаётся не реализованной, и что самое смешное – по моей инициативе. Но, что поделать?
Когда ты – востребованный художник и мать троих маленьких детей, к ночи остается лишь одно желание – упасть на кровать и больше никогда не вставать. Так что я отбиваюсь от Сереженькиных притязаний на мое тело и сплю без задних ног, справедливо рассудив, что секс от меня никуда не убежит. И да, утром Долгов с лихвой возвращает долг, не зря, видимо, у него фамилия такая. Я довольная нежусь в постели, пока Сереже не звонит его ассистент и не напоминает о чем-то.
– Твою мать, забыл! – недовольно выдыхает Долгов, подрываясь с кровати. Надев штаны, он тут же тянется за сигаретами, вызывая у меня возмущение и оторопь.
– У вас, Сергей Эльдарович, похоже, старческий склероз начался или вы, как обычно, прикидывайтесь? – тоже встав и сварливо уперев руки в бока, выкатываю претензию.
Долгов, замерев, с шумом втягивает воздух.
– Насть, давай, не сейчас.
– А когда? Мы же договорились.
– И что, прям с утра-пораньше надо бросить?
– Нет, аккурат, перед зачатием.
– Господи ты боже мой! – закатывает Долгов глаза и, кинув пачку сигарет обратно на тумбочку, не скрывая раздражения, интересуется. – Тебя саму-то не корежит от всей этой возни?
– Меня корежит от твоего нытья, Серёж, – отрезаю не менее раздраженно и направляюсь в ванную, а то еще чуть-чуть и пиши “пропало”.
Долгов что-то там бурчит в гардеробной про “долбоебизм”, “занудство” и “недотрах”, но я стараюсь не слушать.
Конечно, мне вряд ли понять, насколько это тяжело – бросить курить с таким стажем, но я точно знаю, при желании мой муж бросил бы без лишних разговоров. Соль в том, что желания-то у него, как раз– таки, нет, и это обидно. А когда-то ведь так хотел от меня детей. Но, как говорится, все течет, все меняется.
Тем не менее, отступать я не намерена, а то вечно – все должно быть по его. Нет уж. Не в этот раз, хотя, конечно, это не вопрос превосходства.
– А ты в курсе, что бросать надо постепенно, сразу – это стресс для организма? – закончив приводить себя в порядок, продолжает Долгов выеживаться, когда я выхожу из душа.
Ха! “Стресс для организма”! И это будет рассказывать человек, прошедший огонь, воду и медные трубы. Ну-ну… Однако, виду не подаю, что мне смешно и, принимаясь за утреннюю рутину: сыворотки, крема, массажи…, на полном серьезе заявляю:
– Конечно. Поэтому и записала нас в медицинский центр профилактики и контроля потребления табака. Так что пусть твоя ассистентка позвонит моей, чтобы согласовать графики.
– Чего? – смотрит на меня Долгов через зеркало, как на пациентку дурдома.
– А что? Наймем реабилитолога – это сейчас распространенная практика. Он будет помогать тебе преодолевать стресс и следить, чтобы не было срывов. У них там какая-то особая методика.
– Мм, – емко заключает Серёжа, поняв, что я стебусь. – А дальше что? Наймем специалиста, который будет контролировать, как я справляюсь с “зачатием”?
Ответ ему, естественно, не требуется, и он выходит из ванной, а я все равно не могу удержаться, чтобы не подколоть.
– А что, у тебя проблемы? – растирая по лицу сыворотку, иду следом.
– Да пока вроде боженька миловал, но ты упорно пытаешься создать их из воздуха.
– Сереж, – с шумом втянув воздух, начинаю закипать, но Долгов не дает мне высказаться.
– Все, Насть, кончай выносить мозг. И без того настроение ни к черту твоими молитвами, а у меня через полчаса теннисный матч с этим мудаком из прокуратуры Восточного округа, – отмахивается он и, взглянув на часы, подхватывает подготовленную с вечера спортивную сумку.
«Да и катись!» – огрызаюсь про себя, однако, если я что и усвоила из, казавшихся в юности бестолковыми, уроков моей мамы – так это то, что нельзя отпускать мужчину раздраженным, готовым убежать куда угодно, лишь бы подальше от жены. Как ни смешно, но у мужиков, обычно, короткая память и помнят они только послевкусие от последних событий, а не то, что ты ему когда-то девственность и всю себя вручила. Поэтому, пересиливая свое раздражение, перехватываю моего недовольного мужчину на полдороги к двери и тянусь к плотно-сжатым губам.
– А поцеловать? – не позволяю ему попрощаться на такой ноте.
– Насть, я опаздываю, – пытается он увернуться, но куда там?
– Целуй, – обвив руками его шею, требую настырно. – Ты же знаешь, иначе не отпущу.
Он явно собирается сказать что-то резкое, но, взглянув мне в глаза, передумывает.
– Мозгоклюйка, – сдается, целуя меня. Поцелуй, конечно же, положения на грани ссоры не спасает, но все же чуть-чуть разряжает обстановку.
– Ты помнишь, что сегодня у детей концерт? – спрашиваю, отстранившись.
– Помню, конечно. Я еще на прошлой недели освободил вечер. У малышки ведь важный день.
– Да. И у мальчиков, кстати, тоже, – не могу не заметить, хотя давно уже зареклась, не видя смысла на чем-то настаивать.
У Долгова было совершенно особое отношение к Сене. Безусловно, он любил всех своих детей и уделял им внимание, но над Булочкой просто одержимо трясся. И я прекрасно его понимала.
Не в пример другим Сережиным детям, она у нас выросла очень застенчивой девочкой себе на уме, хотя всегда была обласкана со всех сторон, и исполнялся каждый ее каприз.
По первости мы, конечно, забили тревогу. Грешили на возможный недостаток внимания из-за рождения близнецов, но после беседы с психологом стало ясно, что это просто-напросто такой характер. Я приняла это, как данность, а вот Долгов сходил с ума. Переживал за нее так, как не переживал за всех вместе взятых своих детей.
“Эти-то из моей, акульей породы. Броневики. Их и оглоблей не перешибешь. А она такой ребенок чувствительный, робкий. Как над ней не трястись, когда кругом одни избалованные дебилы?!” – оправдывал он свою гиперопеку, и как бы я ни старалась объяснить, что это не повод выделять дочь среди детей, Долгов продолжал в том же духе. Вот и сейчас в очередной раз отмахивается от моего замечания небрежным:
– Этим балбесам лишь бы носиться.
Словно в подтверждение, стоит ему открыть дверь нашей спальни, как слышим неподалеку шум драки, а затем характерный грохот, как если бы упало что-то тяжелое, и я даже догадываюсь что…
6
– Сказать тебе, че они ухайдокали? – застыв, вкрадчиво произносит Долгов, вперив в меня крайне недовольный взгляд.
Отвечать не вижу смысла, поэтому просто спешу на место происшествия, но Сережа, естественно, не упускает возможности, спустить на меня всех собак и отыграться за испоганенное утро.
– А я тебе говорил: закажи репродукцию, пока они не подрастут, но ты же меня никогда не слушаешь. «Они уже достаточно взрослые», – передразнивает он. – Вот тебе и достаточно, сто кусков зелени в пизду!
Он ещё что-то брюзжит по дороге, но я и вправду не слушаю. Все мои мысли занимает трагически почившая скульптура одного современного скульптора, набирающего популярность. Я возлагала на нее большие финансовые надежды. А теперь и в самом деле просто “сто кусков зелени в пизду”. Жалко. Хотя, конечно, это не та сумма, из-за которой стоит убиваться, у меня есть сумочки дороже, но все же. Как говорится, копейка рубль бережет.
Только разобравшись с сыновьями и задав им хорошую трепку за то, что нарушили запрет заходить в эту залу, осознаю, что Долгов все-таки уехал взбешенный.
Да и черт с ним! – отмахиваюсь от привычного звонка во время ланча. Мама, конечно, не одобрила бы такую демонстрацию характера, но закрывать глаза на Сереженькины перепады настроения дико достало.
Правда, вечером, когда до концерта остается не больше десяти минут, начинаю жалеть, что не пересилила себя и не напомнила Долгову про него еще раз. С нашего занятого папеньки станется забыть, а на нового ассистента вообще невозможно положиться, вечно в облаках летает, если дело не касается рабочих вопросов.
– Ари не приедет? – спрашивает Наталка, когда занимаем свои места.
Последовав нашему с Долговым примеру, они с Витей отдали своих девочек в русскую школу, и теперь помимо семейных праздников, мы часто видимся на школьных мероприятиях.
– Обещал, но как видишь, – развожу руками и таки достаю телефон, чтобы выяснить, какого черта, но тут дверь в зал открывается, и Долгов с прелестным и нетипично-скромным для себя букетом влетает, словно смерч, быстро оглядывая пространство в поисках наших мест. У меня внутри при виде цветов все начинает таять. Моментально забываю про наше напряженное утро и день, и с улыбкой машу мужу.
Я не рассчитывала на такой милый жест с его стороны, и теперь не могу сдержать восторг. Все-таки мама иногда сильно ошибалась насчёт мужчин, вон, стоило разок не позвонить, сразу зашевелился.
– Привет, как день прошел? – обменявшись рукопожатиями с Гридасом и вежливыми поцелуями с Наталкой, коротко целует Долгов меня в щеку, и садится рядом, продолжая держать букет при себе, словно робеет подарить, что вызывает у меня еще большее умиление.
– Привет, все хорошо. Какой красивый букет! – едва сдерживая улыбку, прихожу ему на помощь.
– Нравится? – демонстрирует он эту прелестную нежность из розовых пионов, гвоздичек и белых, кустовых розочек.
– Конечно.
– Отлично, а то этот идиот – Эрик забыл заказать, пришлось самому ехать, а я хрен знает, какие там дарят одиннадцатилетним девочкам, чтоб не чересчур, – Долгов еще что-то говорит, а я чувствую себя дурой.
Раскатала, блин, губу.
Как же?! Будет тебе этот циничный тролль не бог весть за что извиняться, да еще робеть в придачу. Он даже не заметил, что ему жена впервые за десять лет не позвонила днем, а я ещё цветы какие-то жду. Смех да и только. Воспитательница хренова.
– Ты взяла камеру? – продолжает Долгов задавать вполне себе обыденные вопросы, которые меня все равно бесят. Мне обидно. Умом я, конечно, понимаю, что обижаться в общем-то не на что, но сердцу или, что там за это ответственно, этого не объяснишь.
– Взяла, – кое-как выдавливаю сквозь зубы.
– Хорошо, давай мне, буду снимать, а то ты снова забудешь, – как и всегда, когда речь идет о камере, припоминает Долгов мой косяк трехлетней давности, когда Сена только-только пошла в школу, и я так разволновалась за нее, что забыла обо всем на свете.
– Теперь всю жизнь будешь мне это припоминать? – закатывая глаза, передаю ему сумку с камерой.
– Не волнуйся, всю жизнь не получится, я помру лет на двадцать раньше, – успокаивает Долгов на свой дебильный лад.
– Да ты еще всех нас переживешь.
– Так все, я снимаю! Давай лучше, скажи что-нибудь перед дебютом сыновей, – направив на меня камеру, улыбается он.
– Помолимся, – иронизирую, вызывая у Наталки с Витей смешки.
– Потрясающее материнское напутствие, – смеется Долгов вместе с ними. – Только хочу напомнить, дети его однажды увидят.
– О, ничего страшного, когда они услышат свое выступление, сразу же меня простят!
– Что, все так плохо?
– Хуже. У наших сыновей абсолютно нет слуха, но, как и ты, они считают, что если горлопанить во всю глотку, то сойдешь за Паваротти. Так что кровь из ушей и минута позора нам с тобой обеспечены. Наслаждайся.
– Ты слишком пессимистично настроена. В конце концов, мы всегда можем сделать вид, что это не наши дети, – предлагает Долгов, и мы вместе с Гридасовыми заходимся громким смехом.
– Боже, и это люди, которые хотят родить четвертого ребенка! – комментирует Наталка сквозь хохот.
– А как тут не хотеть, раз слуха нет? Придется дорабатывать. Да, котенок? – притягивает Серёжа меня к себе.
– Думаю, нам нужен второй дубль, – смеясь, обнимаю его в ответ. На душе становиться так хорошо, что хочется покрутить себе у виска за все те глупости, которыми еще пару минут назад изводила сама себя.
– Поздно, они уже родились, – продолжает Долгов угорать. Мы смеемся, пока нам не начинают шикать со всех сторон. Наконец, в зале гаснет свет, и начинается концерт.
Часть 2. Обидная
7
Когда на сцену выходит Сена в воздушном шедевре от Гевы, сшитом эксклюзивно для нее, мы с Долговым моментально забываем про наш чёрный юмор, и таем, как и большинство родителей, считая своего ребёнка самым чудесным на свете.
Впрочем, умиляются все. Наша звёздочка такая трогательная в своей застенчивости. Смотрит робко в зал и немного скованно начинает танцевать. Я знаю, как сильно она волнуется и стесняется, поэтому до слез горжусь ею: тем, как отважно она уже в таком возрасте преодолевает себя, свои страхи. С каждой секундой у неё это получается все лучше и лучше, скованность постепенно уходит из движений, оставляя лишь легкость и грацию. Удивительно, но, несмотря на высокий рост и нескладные, как у кузнечика, длинные, тонкие ножки и ручки, Сена очень пластична.
– Это она в меня, – конечно же, не может обойтись Долгов без нарциссовых ремарок.
– Кто бы сомневался, – со смешком закатываю глаза, Наталка понимающе хмыкает.
– А че ты смеешься? У меня даже в боксерских кругах было погоняло – танцор…
– Да-да, мы уже поняли, все лучшее – это ты и твои гены, – отмахиваюсь от него и концентрируюсь на выступлении Булочки.
Она идеально исполняет свой танец и в конце получает заслуженные овации. Долгов, конечно же, аплодирует громче всех и спешит с букетом к сцене, а я не могу сдержать слез. То, с какой нежностью и трепетом он относиться к нашей малышке – всегда трогает меня до глубины души. Вспоминаю своего папу, себя маленькую…
Интересно, проявляй он ко мне больше внимания, повелась бы я на Долгова? Нужен ли был бы мне кто-то взрослый, опытный, кто все за меня решит, позаботиться обо мне и подарит недополученный трепет и нежность?
Знаю, бессмысленные вопросы. Я не жалею о том, как в итоге сложилась моя жизнь, но ни шага из пути, которым я пришла к ней, я не пожелаю своей дочери. Поэтому надеюсь, что в это самое мгновение, пока папа галантно вручает ей букет, у нее формируются правильные установки и модели, которые однажды уберегут ее от неправильного выбора и недостойных отношений.
Серёжа, шепнув что-то, целует ее ручку, отчего наша звездочка смущенно прячет личико в цветах, лучась счастливой улыбкой.
– Ой, ну, ты глянь на них, – умиляется Наталка, я киваю и улыбаюсь сквозь слезы. Правда, недолго. Стоит только взглянуть на сиротливо лежащую на сидении камеру, как хочется хлопнуть себя по лбу. Что же я за дурында-то такая?!
Серёжа меня точно прибьет.
И да, первое, что он спрашивает, вернувшись на своё место:
– Сняла нас?
– Э-э… там что-то с кнопкой. Не включается, – вру, как и всегда, совершенно бездарно, и Долгов, естественно, все понимает.
– С кнопкой, значит, – тянет он недовольно, демонстративно включая камеру.
– О, заработала! – продолжаю свой бесталанный театр.
– Представь себе, если взять ее в руки, – ожидаемо получаю ироничный ответ.
– Просто у тебя они золотые, любимый, – невинно хлопая ресницами, прибегаю к самому проверенному средству по укрощению недовольства мужчины.
– Не прокатит, – снисходительно шепчет Долгов, будто от того, что он раскусил мои нехитрые уловки что-то изменится. Наивный дурачок.
– Угу, – мурчу самодовольно, нежно поглаживая наш «золотой запас». И да, проверенная тысячелетиями тактика действует. Боковым зрением улавливаю улыбку. Сережа качает головой и тихо смеется, видимо, сообразив наконец, что прокатило еще в первую секунду.
– Паскуда ты, Настька.
– Ш-ш, сейчас мальчики будут выступать, – киваю на сцену, где начинается выступление младших классов.
Наши сорванцы не в пример сестре чувствуют себя на сцене очень вольготно. Всеобщее внимание их ничуть не смущает, наоборот, вызывает ещё большее воодушевление, и они горланят так, что не слышно даже музыку, не то, что других детей. Конечно, это не может не вызывать улыбки и смех, но нашим сыновьям все до лампочки, они в ударе.
Долгов тоже веселится вовсю и наслаждается. У него на лице так и написано очередное, отцовское, гордое: «это они в меня!». С чем с чем, а с этим, определенно, не поспоришь. Я такой непосредственностью похвастаться не могла, мне и сейчас немного неловко. Только наших сыновей и слышно, будто остальные у них на подпевках. И все бы ничего, но тут начинаются сольные партии, и Никита в последнем куплете забывает слова. Музыка играет, а он растерянно открывает рот, не зная, что делать. Я тоже не знаю, хочу встать и начать хлопать, чтобы как-то разбавить градус напряжения, и подбодрить моего малыша, но Долгов удерживает меня.
– Подожди, посмотрим, как выкрутится.
– Не собираюсь я ничего жда… – хочу огрызнуться, но тут Никитка яростно топает ножкой и выдает пару отборных выраженьиц в отцовском стиле, отчего весь зал шокировано ахает, а мне уже не то, что встать, мне хочется провалиться сквозь землю.
– Кажется, самое время начать притворяться, что это не наш ребенок, – смеется Долгов вместе с Гридасовыми, само собой ничуть не смущенный устроенным балаганом. Ему напротив такой “концерт” гораздо больше по душе. Он мгновенно воодушевляется, и даже поддакивает какой-то чванливой бабке, в сотый раз брюзжащей:
– Какой кошмар!
– И не говорите, – вполне себе правдоподобно изображает он солидарность, а бабка, будто только и ждала единомышленника, мгновенно приседает ему на уши. Пока ведущий заминает неловкий инцидент какими-то шутками и объявляет следующий номер, Долгов с бабусей ведет милейшую беседу на тему невоспитанных детей и их “дебилов – родителей”. Чего только в наш с Сережкой адрес ни прилетает от прелестной старушенции, похожей на божий одуван в этом розовом костюмчике от Шанель. Вплоть до того, что таким, как мы размножаться строго запрещено.
– Как думаешь, когда его бомбанет? – кое-как сдерживая смех, шепчет Наталка.
– Сплюнь! – делаю страшные глаза, потому что, если Долгову надоест придуриваться, мало никому не покажется.
Увы, поздно. Аннушка уже разлила масло, да и любые ритуалы бессильны, когда кто-то начинает при Сереже хаять русских. Удивительное дело, но вдали от Родины он вдруг стал страшно патриотичным. Поэтому, когда бабуся ступает на тонкий лед, Долгов моментально теряет все напускное радушие.
8
– Чем же она так плоха? – вкрадчиво интересуется он, когда старушка заявляет, что сразу была против русской школы, но у ее зятя, понимаешь ли, ностальгия.
– А вы сами не видите?
– Честно говоря, не улавливаю связь. Неужто вы считаете, что в других школах нет “невоспитанных” детей?
– Безусловно, я так не считаю. Но я не для того уезжала из этой богом проклятой страны, чтобы мой внук перенимал менталитет варваров и алкашей! Мне иной раз вообще стыдно, что я русская, а тут – на тебе, бабушка, – русская школа.
– Милый, пожалуйста, – прошу я, надеясь предотвратить назревающий конфликт. Но Долгов уже закусил удила.
– Варваров и алкашей, значит, – жестом отмахнувшись от меня, оскаливается он, словно акула, почуявшая кровь, – только вот я что-то не припоминаю, чтобы русские, осваивая свои территории, вырезали под корень аборигенов, а потом каждый ужин и обед запивали вином, кидая в качестве извинений огрызки с барского стола тем, кого не добили. Или я не по тем критериям сужу и не с тем цивилизованным миром сравниваю? Может, все дело в том, что русские не притащили из жопы мира отсталых бедолаг и не заставили их пахать поля, стегая плеткой по спиняке?
– Все дело в том, что вы просто утрируете.
– Это я – то утрирую? После того, как вы целую нацию записали в алкаши и варвары?
– А что мне вам, составить список всех недостатков?
– Да уж потрудитесь, а то ваша русофобия больше смахивает на продукт левацкой пропаганды.
– Прекрати устраивать цирк! – шиплю я, когда набирающий обороты скандал начинает притягивать слишком много внимания, и детский концерт грозит закончиться срывом. Но кто бы меня услышал?
– А что же вы, раз такой патриот, переехали? Жили бы в своей замечательной стране! – распаляясь, подливает бабка ещё больше масла в огонь, и конечно же, Долгов взрывается.
– Вот из-за таких, как вы, и переехал, которым стыдно быть русскими, но не стыдно быть лицемерными пидорасами!
– Кошмар! Это какой-то кошмар! – шокировано хватается старушенция за сердце, Витя с шумом втягивает воздух, а я второй раз за последние десять минут хочу провалиться сквозь землю.
– Нет, кошмар у вас был бы, если бы наша страна не давала посредственностям возможность получить бесплатное образование или не оказывала бы бесплатную медицинскую помощь. Вы вообще в курсе, сколько здесь бомжей только лишь потому, что однажды они чуть не сдохли от банальной простуды и залезли в сумасшедшие долги? Нет? Так почитайте статистику!
– И тем не менее, вы здесь живете, а не там!
– Да! Потому что не имею тупоголовой привычки категорично заявлять, что здесь все плохо, а там хорошо. Но давайте будем откровенны, здесь с тем стартовым набор, что мы имели, мы бы ни за что не стали тем, что мы есть сейчас. Поэтому не надо пиздеть, как стыдно, что мы не родились “белым мусором” и не прожили в трейлерном парке всю жизнь. А было бы именно так, потому что здесь шансы даются лишь исключительным людям: исключительного ума, исключительного таланта, исключительной красоты, исключительных физических способностей и так далее. Все остальное – мусор.
Дальше начинается самый настоящий базар. Концерт-таки срывается, и это просто ужасно.
Не в силах смотреть на разгорающуюся вакханалию, прошу няню собрать ребятишек и спешу на парковку. Мне нужно подышать. Внутри все кипит от злости, и в то же время я едва сдерживаю слезы бессилия. Иногда мириться с характером Долгова очень тяжело, порой, и вовсе невыносимо. Тем более, когда знаешь, что он мог бы сделать над собой усилие. Мог бы, но не посчитал нужным.
Именно это пренебрежение к тому, что, лично я считаю первостепенным, и вызывает у меня злость, и обиду. У всего должны быть границы, и у проявлений характера тоже. Особенно, если они задевают тех, кого ты любишь.
– Миссис Акерман, – спешит водитель открыть передо мной дверь мерседеса.
– Спасибо, Иван, но я немного подышу, – качаю головой и отхожу чуть подальше, чтобы взять себя в руки. Ругаться при детях не стоит, они всегда очень остро воспринимают наши с Долговым размолвки. Впрочем, мне и самой не хочется, но и промолчать тоже не представляется возможным. Поэтому, когда Долгов подходит ко мне, не могу удержаться от шпильки:
– Надеюсь, тебе полегчало.
– Не неси чушь! – огрызается он, зная, что я права. Он всегда злится, когда понимает, что наворотил дел.
– Ну, да. Я несу чушь, а ты – молодец, испортил детям концерт.
– Ну, прости, Настюш, что у меня на все есть свое мнение.
– Проблема, не в том, что у тебя есть свое мнение, Сереж, а в том, что тебе плевать, насколько оно уместно здесь и сейчас. А, учитывая, что твои дети готовились целый месяц, чтобы порадовать тебя, это выглядит паршиво.
– Знаешь что?! – повышает он голос, обжигая меня взбешенным взглядом. – Если бы я постоянно думал, что уместно, а что – нет, ты бы не стояла сейчас передо мной в плаще за пятьдесят штук баксов и не водила бы детей в элитную школу.
– И это твой аргумент? – вырывается у меня смешок.
– Ах, ну да, ты же у нас выше это, и деньги тебя не интересуют, – тянет он издевательски и тут же снисходительно добавляет. – Но только лишь потому, Настюш, что ты никогда не знала в них нужды. Ты не знаешь, каково это лезть из кожи вон, чтобы у твоего ребенка были на Новый год хотя бы мандарины, конфеты и гребаная елка. Ты не знаешь деньгам цену, не знаешь реальной жизни, не знаешь, как тяжело достается то, на что ты закатываешь свои глазки.
– Вот как? – усмехаюсь дрожащими от ярости губами. Внутри меня поднимается такая буря, что я едва способна соображать, не то, что помертвевшим голосом произнести. – Может, я и не знаю, каково это лезть из кожи вон ради мандарин, конфет, и гребаной елки. Но зато я знаю, каково это трястись в подвале, думая, выживет ли мой ребенок, если меня снова изобьют или изнасилуют.
Долгов бледнеет, как полотно, но мне уже плевать.
– Так что не смей мне говорить про “реальную жизнь” и цену твоим гребаным деньгам! – подойдя к нему вплотную, цежу сквозь зубы. – Эту цену я знаю, как никто! Потому что ее заплатила я: своим здоровьем, своим ребенком, своей матерью и сестрой!
Несколько долгих, мучительных секунд мы смотрим друг другу в глаза. Сережа тяжело сглатывает и, ничего не говоря, разворачивается и идёт к своей машине.
