Текст книги "Даже не ошибка"

Автор книги: Пол Коллинз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

8

В 1974 году практически каждый день меня водили то к медсестре, то к директору. С точки зрения соблюдения дисциплины я был большой проблемой; я удирал с занятий в классе для малышей и хлопал ладонями по ушам – главное, чтобы не слышать их всех; и от меня доставалось всякому, кто пытался затащить меня обратно. Такое поведение беспокоило окружающих. Ну а если меня все же помещали обратно на занятие, я не отвечал на их вопросы – вообще, казалось, не слышал их. Это, однако, вызывало у взрослых еще большее беспокойство.

Кабинет медсестры я любил; в отличие от директора, она держала оконные занавески открытыми. Через окно видно было лужайку перед фасадом, флагшток, название школы: «Начальная школа Аппер Фредерик, Нью-Гановер». Солнце падало на металлические шкафы, холодные на ощупь, на линолеум цвета шоколадного молока, на мою любимую стеклянную банку, огромную и старинную, полную ватных шариков. В кабинете было тихо; это мне нравилось. Быть здесь значило находиться подальше и от моего учителя, и от других детей.

Медсестра стояла рядом, когда мне проверяли слух и аудиолог натягивала на мою голову плотные наушники. «Пол, – сказала медсестра, и голос ее казался далеким-далеким через бежевый пластик, – поднимай руку каждый раз, как услышишь здесь звук. Понял?»

Я кивнул.

И стал ждать.

иииииииИИИИИИИИИиииииии

Я поднял руку.

Карточки разложены по полу в комнате Моргана – в каком-то бессмысленном для внешнего наблюдателя, но по-своему четком порядке:

спать собака эскимо пить

Мы находим карточки со словами по всему дому: под диванами, между матрацами, в отверстиях обогревателя. Вчера я обнаружил карточку в его постели, между ногами: «прыгать», – командовала она ему. На оконном стекле, выходящем на улицу, я нашел «улица». Карточка пристроилась в нижнем углу, словно записка руководителя. Туалетное зеркало в его спальне экзистенциально названо «ты».

Ну а прямо сейчас Морган сидит на коленях у Дженнифер и уже долго разговаривает со стопкой алфавитных карточек. В руках у него карточка с буквой Ю на одной стороне и с картинкой носорога на другой[27]27
  Англ. unicorn (произносится как «юникорн») – носорог.


[Закрыть].

– Пливет, Маямага, – говорит он.

– Пливет, маленькая Ю, – отвечает сам себе.

– Пливет, Мага.

Затем карточка подбрасывается.

– Пливет, носолог.

– Ой-ей-ей. Не нлавица мне это.

Я сажусь рядом и пересаживаю Моргана к себе на колени, так что Дженнифер может теперь встать и размяться; Морган за этим занятием уже час, и все время с ней.

– Как ты думаешь, о чем он говорит? – спрашивает она.

Морган берет другую карточку из стопки, у него и мысли нет о том, что мы внимательно наблюдаем за ним и за его словами.

– Представления не имею, – признаюсь, наконец, я.

Вскоре, однако, картина немножко проясняется. Вот такой разговор получается у Моргана и буквы Ю:

Буква Ю: «Здравствуйте, Мама и Морган».

Моргай: «Здравствуй, буква Ю».

Ю: «Здравствуй, Морган».

М.: «Здравствуй, носорог. Ой, не нравится мне это».

В этом месте он убирает карточку. А цитирует он стихи из книги под названием «Беги, песик, беги». В ней собачка-девочка примеряет различные шляпки и каждый раз спрашивает: «Привет, как тебе моя шляпка?» – а пес неизменно отвечает: «Не нравится мне это». Эти стихи – его самое любимое место в книге. Вот он и произносит их, переходя к следующей карточке. Целыми часами наш сын одушевляет разговорами буквы алфавита, буквы рады ему, они здороваются с ним и с его мамой. А теперь – он уже сидит на моих коленях – буквы приветствуют и меня: «Плывет, Па».

Надо же, всю жизнь работаю с буквами и словами, но до сих пор они со мною не здоровались.

Я – историк. Это значит, что я нахожу определенные связи между отдельными фрагментами мира и затем экстраполирую эти связи на целый мир. Занимаюсь я этим ежедневно, всю жизнь. Мне никогда не приходило в голову, что я могу отличаться от других людей; мне казалось, все делают как я. Проверка слуха в школе также показала, что все у меня нормально. Более чем нормально: слух у меня был почти сверхъестественно острым. А в школе не знали, что сделать, чтобы я услышал. Но вот в следующем году у меня появился новый учитель – намного симпатичнее, чем старый. И тогда впервые в жизни у меня, как я сейчас вспоминаю, появились друзья. Меня поместили в класс специального образования.

Спустя годы я научился иметь дело с моим избирательным слухом. Разговаривая с человеком лицом к лицу, без посторонних, я слышу все. Но в других случаях мое внимание блуждает: оно начинает фиксировать все другие шумы в комнате. Чаще всего внимание переключается на мои собственные мысли, совершенно не связанные с ситуацией: надо не забыть купить новый наконечник для душа; почему-то не переиздают работу Д’Израели, наверное, он не очень надежен в цитируемых им источниках; как же там было в рекламе старого Канадского клуба, где они поднимаются на ледник и погребают в нем ящик виски, а вам предлагается его найти; и вдруг…

Блаб баб бар гах блаб Пол.

Если между двумя фразами возникает пауза больше чем в несколько секунд, то я практически превращаюсь в глухого. Скорее всего, свое имя при этом я восприму; это привлечет мое внимание, и я подниму глаза:

Блаб баб бар гах блаб Пол.

И тут возможны два выхода. Первый – я «возвращаюсь» обратно, стараясь вспомнить все-все, что недослышал перед словом «Пол». Причем иногда это собранные вместе кусочки слов, которых едва-едва хватает, чтобы восстановить смысл:

Сор, сон, сом, масса, румба, мусор

мусор Пол

Ж-жу, же, уже

уже мусор Пол

Тут, ту, ты

ты уже мусор Пол

И в этот момент я могу достроить высказывание:

Ты уже выносил мусор, Пол?

– Нет… А что, сегодня уже проезжал мусорный грузовик?

Тут, бывает, моя жена озадаченно на меня смотрит и повторяет свой вопрос – совершенно другой по смыслу, но звучащий крайне похоже: «Возьмем Моргана за покупками в торговый молл?» А возможно, если я правильно все понял, наш разговор просто продолжится с этого места. Но мне всегда нужно чуть-чуть времени, чтобы до меня дошло: первый пришедший в голову ответ нуждается в уточнении.

Я далеко не сразу понимаю смысл слов. Поэтому каждый день, десятки раз, порой после каждого нового предложения в наших неторопливых разговорах в гостиной, Дженнифер слышит:

– Прости… Что?

Но не это запомнилось моей матери.

– Ну понимаешь, – говорит она мне по телефону, – ты был недостаточно зрелый.

Я стою, прислонившись к кухонному дверному косяку, прижимая плечом телефон и приглядывая за Морганом в гостиной. Он буквально впился в компьютерный экран, обследуя каждый пиксель изображения.

– Ты был не очень готов к обычному классу, – продолжает мама свои объяснения. – Я же говорю, незрелый. Поэтому тебя поместили в особый класс.

– Для отсталых.

– Специальный класс.

– Со специальным обучением.

– Ну как сказать…

– Это был класс специального образования, – настаиваю я.

– Ну это все просто потому, что ты… был незрелым.

– Мама, мне было шесть лет.

– Ну… да, видишь ли… – она изо всех сил старается быть искренней. – У тебя тогда были эти вспышки.

– Вспышки?

– Ты размахивал руками. И ногами. Это если что-то тебя не устраивало.

Ого. Вот оно что.

Никто у меня не спросил ни разу, из-за чего я топал ногами, или кричал, или молотил вокруг руками. Да скорее всего, я и не смог бы ничего объяснить. Случалось подобное только в школе. Просто я хотел, чтобы все вокруг замолчали. Это все было как-то… чрезмерно, чересчур, ужасно – эти взрывы шума, когда все вокруг разговаривают одновременно, поют одновременно, смотрят на меня одновременно, а при этом моя очередь что-то делать, и почему это все не прекратится? Радиус, который составляли мои молотящие вокруг руки и ноги, определял размер моего пузыря – в этом-то пузыре я мог запереться, словно хомячок в прозрачном пластмассовом шарике.

Это неистовство меня успокаивало.

– Я-то думал, что учился в том классе из-за слуха.

– Н-нет, – моя мать мнется. – Это все из-за этих вспышек. А что такое у тебя со слухом?

– Тебе ничего не говорили?

– Нет.

– Меня продолжали тестировать. Думали, я глухой. Но я все слышал. А дело в фокусе внимания… Не знаю. Я ничего не услышу, если занят работой. Я сосредотачиваюсь на ней, и целые часы могут проходить, а я ничего за это время не услышу. А если со мной кто-то захочет поговорить в это время, то меня надо будет растолкать, словно спящего разбудить. Да-да, точно как спящего.

Короткое, странное молчание – и тут я вдруг слышу откровенный гогот. Я и забыл, что на другом проводе отец – слушает наш разговор, возясь на кухне.

– Ну и чудеса, – бормочет он.

– Что-что?

Отец с грохотом ставит кастрюлю на том конце провода.

– Да ты же только что с точностью описал свою мать!

– Ох, Джек…

– Неужели? – выдавливаю я из себя, хотя знаю, что это так и есть. Я это видел.

– Ну что ж, может тебе и досталась эта часть меня, – мама сдается. – Но за все остальное ответственен отец.

Все остальное. Я вспоминаю чертежный стол отца и его инструменты: дорогие, немецкие, блестят начищенным металлом. Ребенком я наблюдал, как он извлекает из коробки целую фабрику – механические карандаши, или трафареты, или компас, приступает к копированию, вычерчивая линию шоколадного цвета. Для меня было непостижимо, как же он все это держит в голове; всевозможные машины окружали меня, но как человек смог их создать? Многие профессии, казалось мне в детстве, это целые миры, недосягаемые для моего понимания; некоторые из них остались для меня таковыми и поныне.

Билл Гейтс смотрит прямо на меня и улыбается так, что мне становится неуютно. Я поеживаюсь в своем кресле.

Куда ты хочешь пойти сегодня?

Не знаю.

Отрываю, наконец, взгляд от этого бестактного постера, прикрепленного к стене в вестибюле компании «Майкрософт». Я почему-то представлял себе, что в этом месте меня окликнет по имени какая-нибудь ожившая голограмма, а может, бодренький робот-муляж Билла в духе бойскаутского слета. А тут – просто прибитый к стене плакат. Куда ты хочешь пойти сегодня? Я барабаню пальцами по пластиковому стулу. Вот интересно, а куда я уже пришел сегодня? Меня просили приехать, чтобы устроить «встречу с автором» для сотрудников, но меня-то интересует другое: я хочу повстречаться со здешними исследователями аутизма. Я вижу на улице спешащих через площадь мужчин и женщин – они говорят по сотовым телефонам, куда-то тащат спортивные сумки, стучат по своим карманным органайзерам. Тук-тук-тук. Интересно, сколько сигналов пронзает мое тело в данную секунду?

Я успел встретиться с исследовательницей Лили Ченг еще до своего выступления. В конференц-зале, куда меня привели, было все, что только может понадобиться: посторонних никого, температура самая подходящая, доступ к широкополосному Интернету – в любом месте, видеопроектор – готов работать, стулья – удобные. Разве что свет все время выключается.

– Работа «Майкрософта» началась с проекта «Весь мир в комоде» – это было онлайн-сообщество для больных раком, – говорит Лили. – Но для…

Комната погружается в темноту, и она тяжело вздыхает.

– На этот раз моя очередь, – говорю я.

Я размахиваю руками. Ничего. Я машу руками уже стоя, обращаясь с мольбой к флуоресцентным лампам: они нехотя включаются снова.

– Почему-то здесь датчики движения плохие, – изумляется она. – Так вот, кроме «Мира в комоде», у нас еще есть «Разговор с малышом».

– Совместно с Центром аутизма?

– Да, – кивает она и включает монитор. – Именно там мы его создавали и тестировали.

Что ж, это представляется вполне резонным; один из биографов Билла Гейтса высказал предположение, что у него, возможно, синдром Аспергера. Сообщение это натолкнулось на глухое молчание официального Редмонда[28]28
  Город в штате Вашингтон, где находится штаб-квартира и предприятия «Майкрософта».


[Закрыть]. Теперь, однако, при Вашингтонском университете открыт Центр аутизма (отсюда рукой подать, только мост пересечь) благодаря многомиллионному пожертвованию от «неназванного руководителя „Майкрософта“».

Лили демонстрирует проект на видео:

– Ну вот и он… Это совсем не то, что «Мир в комоде».

На экране начинается презентация программы «Разговор с малышом». Некоторые аутичные дети не говорят совсем; другие не могут прекратить свои «лекции» – про динозавров, или про поезда, или про звезды, или про преимущества технологии охлаждения. Но при этом они не могут определить, когда их разговор к месту, а когда не к месту; они не считывают сигналов. Никто за них не может сохранить баланс между репликами в разговоре. Но программа «Разговор с малышом» способна именно на это!

С одной стороны экрана появляется распечатка идущего в данный момент разговора с аутичным ребенком или между аутичными детьми, реплики в таком разговоре проходят в основном мимо друг друга. С другой стороны экрана у каждого аутиста высвечивается свой анимационный символ, напоминающий очертаниями персонажей из «Южного Парка»[29]29
  Культовый американский мультсериал.


[Закрыть]. Ведущий в течение разговора все время меняет их размер по определенному принципу: если ребенок говорит чересчур много, то его символ-иконка передвигается в центр, а роту него комически растягивается; ну а если ребенок говорит недостаточно, то его персонаж удаляется куда-то на периферию экрана и начинает клевать носом. Ну а уж если ты все делаешь правильно – то есть умудряешься выработать свой способ нормального человеческого диалога, в котором твои реплики перемежаются с репликами других участников, – тогда твоя иконка просто светится от счастья.

– Это все пока находится на пилотной стадии, – говорит Лили, – но мы продолжаем над этим работать совместно… с Центром… аутизма…

И тут она останавливается, мы оба вскакиваем и начинаем махать руками, чтобы свет снова зажегся.

* * *

Моя собственная лекция проходит в другой аудитории, внизу. На этот раз со светом все в порядке. Но с самого начала выступления я замечаю, что слушатели на меня не смотрят. Только и слышно:

Щелк. Щелк. Щелк-щелк.

Все погружены в свои ноутбуки.

По окончании лекции я поскорее ускользаю из аудитории вместе с потоком людей, вспомнив о запланированном разговоре с одной из участниц в городе, за обедом. Сидя в машине, я смотрю на остающийся позади кампус Редмонда и вспоминаю человека, который стоял у истоков всего этого, – Алана Тьюринга.

Тьюринг был загадочным выпускником Кембриджа, специалистом в области математической логики, заложившим основы современных цифровых компьютерных технологий; в отличие от предшественников, которые разрабатывали одноцелевые механические машины, Тьюринг представил в 1936 году универсальную машину, применяющую бинарную логику для одновременного решения любого количества различных задач. Правда, его статья была не про машины: ведь компьютеры появились лишь спустя десятилетие. В данном случае термин «компьютер» понимается буквально – человек, который вычисляет[30]30
  То compute – вычислять.


[Закрыть]. Тьюринг счел, что открыл тайну работы человеческого мозга. Умственные операции были, на некоем фундаментальном уровне, аналогичны числовым программам и подпрограммам.

Тьюринг, можно сказать, спас мир. Запертый в сверхсекретной криптографической лаборатории в Блетчли Парк, он смог во время Второй мировой войны создать теоретическую основу для взлома германской шифровальной машины Энигма и один из первых современных компьютеров для декодирования. Ныне Тьюринг считается одним из основоположников искусственного интеллекта, но он сам убирал из этого выражения слово «искусственный»; он считал, что нашел ключи не только к тому, как мыслят машины, но и к мышлению вообще. Вот и его знаменитый тест: если цифровой компьютер сможет участвовать в беседе столь правдоподобно, что введет в заблуждение человеческое существо, то это будет доказательством разумности машины. Что же здесь «искусственного»?

Его тест, однако, основывался на коммуникации через телеграф, так что досадные мелочи вроде жестов игнорировались; таким образом, этот тест показывает способ мышления людей ненамного лучше, чем шагающий на задних ногах пес может продемонстрировать, как ходят люди. Когда же компьютер пытается распознать слова, смысл фразы рассыпается. Ведь расчет на заранее заготовленный распорядок, в строгом соответствии с предписанной логикой последовательно выстроенных слов, оказывается совершенно ошибочным: человеческий язык, увы, не настолько строг и логичен. Все в языке может привести в замешательство: ирония, подтекст, культурные отсылки – к стихам ли, к определенной книге или названию музыкального ансамбля, а может быть к лозунгу известного телешоу, – все то, что само по себе, в буквальном значении, вне контекста, не будет иметь никакого смысла. Тьюринг изо всех сил старался, да только это оказалось чертовски трудно – подогнать всю жизнь людей под логику правил Буля.

То, что Тьюринг считал компьютеры чем-то вроде человеческих существ, само по себе необычно. Более того, Тьюринг и сам был чудаковатым парнем. Он всегда был сосредоточен исключительно на науке, а общение в школе совершенно его не занимало. В отношении понимания намерений других людей он был до странности наивен; внимание его витало где-то далеко, а глаза не могли сфокусироваться на говорящем человеке. Движения его были неуклюжи, но мысли – точны и скрупулезны. В 1936 году еще никто не мог объяснить странное поведение Тьюринга. Прошли годы, прежде чем непризнанный доктор из венской детской клиники обрел, наконец, известность.

– Так вот, – я наклоняюсь к собеседнице за столиком ресторана (мы ждем, пока принесут заказанное). – Я кое-что не могу понять про «Майкрософт».

– Наверное, что-то важное?

– Да нет, мелочь… Вот представьте, я разговариваю с аудиторией. И с самого начала эти ребята стучат по своим ноутбукам. Буквально с того момента, как я поздоровался. Даже до того, как я раскрыл рот. Не пойму, о чем они могли вести записи в этот момент?

– Вы знаете, они не вели записи, – отвечает она.

– Что вы имеете в виду?

– Они смотрели трансляцию разговора с вами по внутренней сети компании.

Я озадаченно гляжу на расставляемые официантом тарелки.

– Да ведь они сидели в двадцати футах от меня.

– Неважно. Для них так предпочтительнее смотреть на людей.

– Почему?

Она опускает вилку.

– Видите ли, они другие. У них тут есть специальная сотрудница – она нанята на полную рабочую неделю! – и все, что она делает, – это пытается уговорить программистов выехать на какие-нибудь экскурсии. Эти ребята живут «Майкрософтом». Больше они не заняты ничем. Едут на работу в кампус, ночуют в своих квартирах на окраине кампуса, просыпаются и возвращаются в кампус. Больше они ничего не делают. Они и не знают никаких других занятий. Так что у этой женщины немало работы. Она заказывает поездки в разные места, чтобы программисты и математики-теоретики провели вечерок где-нибудь на стороне.

– Интересно было бы на это посмотреть.

– Хм-м. Тут разок пригласили симфонических музыкантов, они играли только для «Майкрософта», для всех этих программистов. Так эти ребята в зале во время концерта никак не могли расстаться со своими телефонами и прочими электронными устройствами… ну и, конечно, музыканты эти больше не приедут.

– Их можно понять.

– Но обратите внимание, программисты-то просто не знали. В самом деле! Они совершенно не представляли, что это может быть недопустимым… – она явно подбирала слова. – Это как если бы… ну, как если бы их надо было учить обращению с живыми человеческими существами. Потому что сами они об этом представления не имеют.

А в самом деле, откуда у нас представление об этом? Представьте, что вы притворяетесь, что понимаете людей, а на самом деле – нет. Понятно, что вам придется очень много «репетировать» в уме: что-то записывать, анализировать каждое социальное действие, пытаться связать это все воедино. И если вы сможете вывести правильные формулы, найти точный способ действий и нужные словечки, принимая других у себя в гостях, – значит, вы смогли к ним приноровиться. И тогда, представьте, вся ваша жизнь превращается в нескончаемый тест Тьюринга.

Когда до них дойдет, что вы – не один из них?

Третья часть
Уважаемый цветозвук

9

Его маленькая рука крепко держит мою. Мы идем по лабиринту указателей и стрелочек в длинном коридоре, покрытом линолеумом: «Класс Барб – сюда», – подсказывают они. Перед каждым знаком нам приходится останавливаться: он хватает мой указательный палец и тычет им в слова, словно лекторской указкой.

– Класс… Барб… сюда…

Он опускает мой палец.

– Класс, – повторяю я. Морган продолжает тыкать моим пальцем. – Класс. Класс. Ох… Морган, давай-ка поаккуратней с папой.

Мы, наконец, подходим к последнему указателю у двери: «Класс Барб».

– Класс, – мой палец тычет в дверь, словно чугунный молот.

– Класс. Класс.

Дверь открывается, и Морган сразу попадает в объятия учительницы.

– Морган! Вот и Морган! Морган-Морган-Морган! – Барб щекочет его, он взрывается хихиканьем.

Я оглядываю новых одноклассников моего ребенка: мы сегодня пришли последние. Красавец с паническими атаками. Прелестница – улыбается, но не разговаривает. Несчастный с черепом странной формы, этот все время плачет. Ну, и я со своим сыном. Около каждого – учитель или помощник.

– Ну хорошо, – Барб отпускает Моргана, который что-то бормочет и смеется, глядя в потолок. – Давай-ка посмотрим, что у тебя в расписании.

Он идет вслед за ней, все еще похихикивая, к четырем полоскам липучки на стене. Каждая снабжена коробочкой из-под йогурта с надписью: «Морган», «Дилан», «Куэйм», «Натаниэль». Карточки – на каждой рисунок и написанная фраза – закреплены на полосках:

занятие за столом

бассейн с шариками

комната для гимнастики

перекус

занятие в кругу

Коробочка с именем Моргана накрыта крышкой, в которой вырезана щель. Барб протягивает Моргану красную пластмассовую пластинку и ведет его к коробочке; пластинка опускается в коробочку. Затем она дает ему карточку «Занятие за столом». У каждого дела здесь – свой зрительный символ, а весь день разбит на повторяющиеся изо дня в день занятия.

Морган, подергивая ремешки комбинезона, с любопытством смотрит на тюбики с краской, разбросанные на столе. Дилан, самый красивый ребенок в этой группе, просто визжит от счастья, слегка прикасаясь испачканным в краске указательным пальцем к огромному листу газетной бумаги. «Хочешь порисовать?» – спрашивает Барб и проворно надевает на Моргана непромокаемый фартук, одновременно усаживая его за стол. Затем выдавливает капельку синей краски и собирается окунуть его палец в эту синеву. На лице у него – опасливое сомнение: краска холодная, влажная, густая.

– Он кисточки любит, – решаюсь вмешаться я. У Дженнифер в студии стоят, ощетинившись кисточками, банки из-под консервов, и любимое дело Моргана – схватить целую горсть и гладить ласковой щетинкой по лицу, по полу, по стенам и одежде. Так что Барб, порывшись в коробке со всякими художническими принадлежностями, достает маленькую кисточку. Тут же он опускает ее в краску, оставляет на листе следы – и бумага испещряется линиями и точками.

Краем глаза я вижу отца Дилана, тихонько выходящего из классной комнаты; уходя, он улыбается и кивает мне. При этом что-то в нем выдает тревогу. Закрывшаяся дверь щелкает за моей спиной, и я слышу, как он идет по направлению к холлу – медленно, как будто сомневаясь. Это занимает несколько секунд.

Дилан смотрит туда-сюда, и вдруг глубокое молчаливое несчастье искажает его лицо. Он выгибается и начинает тяжело дышать. Затем раздается крик: «Па-а-апа-а-а!» Утешить мальчика невозможно. Учительница крепко обнимает его (сдавливание ведь обычно успокаивает), что-то ласково говорит ему, отвлекает, но он не перестает плакать.

– Папа! – задыхается он.

Если сказать ему, что папа скоро вернется – ничего не изменится. Он просто отсутствует здесь и сейчас. Он не здесь.

Морган на мгновение поднимает глаза на шум. Затем, невозмутимый, продолжает рисовать.

Назад – вперед. Вперед – назад.

– Привет, – говорит подошедшая девочка. Он проносится мимо.

Сегодня у Моргана – первый настоящий школьный выходной, и мы гуляем в парке неподалеку от дома. Морган бежит к урне на детской площадке и старательно опускает в нее деревянную щепочку. Затем возвращается и подбирает еще какой-нибудь кусочек коры с земли; недолго исследовав его, молча спешит с ним к урне. Кажется, это занятие не имеет конца. Мы практически полные хозяева на площадке – только я, он да еще вот эта маленькая девочка, чья мама присела на расшатанную скамейку.

Девочка, запустив ладони в рукава своей «дутой» розовой куртки, подпрыгивает: вверх – вниз.

– Привет, – повторяет она.

Морган спешит дальше.

Я мельком взглядываю на ее мать с некоторой беспомощностью; она тоже пожимает плечами в ответ.

– Привет! – улыбаюсь я девочке.

Она молча машет в ответ и убегает вприпрыжку.

Морган бегает по игровой площадке, крича: «Дукка-дукка-дукка!» Этот звук он обычно издает в минуты радости. Он хлопает ладонями; потом карабкается по веревочной «лазалке», прочно держась маленькими крепкими руками. Забравшись на вершину, молча, сощурившись, смотрит на небо.

Топ – топ – топ… Девчушка взбирается вверх рядом с ним.

– Привет.

Морган смотрит на небо.

– Привет. Приве-е-е-ет! – повторяет она.

Глаза у Моргана чуть сдвинулись, но на нее он не смотрит.

– Привет! – влезаю я. – Как дела?

– Нормально. – Она спускается вниз и возвращается к маме. Морган не обращает внимания на ее уход.

– Морган, если тебе кто-то говорит «Привет», надо в ответ тоже сказать «Привет».

Ответа нет.

– Холодный, – он прислоняется щекой к опоре «лазалки». – Холодный.

– Да, так и есть, – я тоже прикасаюсь рукой к металлу. – Холодный. Бр-р-р!

Он шлепает рукой по полой металлической трубе – она издает звук в тишине. Бом-м-м! Морган делает это снова и снова. Потом наступает черед следующей трубы: бим-м-м!

Длина у труб разная, поэтому и издают они разные ноты. Он прислоняется к трубе, глядя куда-то далеко, глубоко.

Бим-м-м!

Он возвращается к первой трубе, стучит по ней – потом снова ко второй. Бим-м-м! Пробует обе трубы одновременно, по очереди… призрачное эхо длится и длится, лицо Моргана застывает в каком-то озадаченном раздумье. Затем смотрит куда-то на другой край игровой площадки. Теперь она вся в нашем распоряжении; ничто не прерывает тишины выходного дня – на школьном дворе никто не шумит, только шуршит гравий под ногами да тихо раскачиваются баскетбольные корзины на ветру.

– Хо-о-олодно, – повторяет он.

– Посмотри-ка, – Марк кивает на Моргана. – Он занимался этим все время, всю мою «смену», с самого полудня.

Я сажусь на краешек постели Моргана и смотрю. Он вынимает букву-вкладыш из мягкого коврика в одном углу комнаты, бежит в другой угол, где сидит его кукла – Большая Птица-говорун – и сует букву в ее пластиковую лапу.

– Кей[31]31
  Здесь и далее – буквы английского алфавита.


[Закрыть], – объявляет он молчащей птице. Несколько раз постукивает буквой по птичкиной лапе, потом забирает букву обратно, в другой угол комнаты. Возвращается оттуда со следующим вкладышем.

– Эл! – стук-стук. Он продолжает, не обращая внимания на нас, наблюдающих за ним.

– Вчера он так играл на улице, – говорит Марк. – Знаешь, у соседей, в саду, кусочки вулканического камня?.. Так вот, он подбирал эти камушки, подносил к Говорящей Птице и демонстрировал их ей.

Птица стоит без движения и какого-либо выражения. Смотрит куда-то вдаль.

– Эм, – объявляет ей Морган и уносит букву.

– Ребятам на детской площадке никогда ничего не покажет.

– Они для него… чрезмерны. Они хотят разговаривать.

Мы молча наблюдаем за продолжением игры, но дойдя до буквы Пи, Морган вдруг останавливается. Без единого слова хватает Марка и ведет его к двери комнаты и дальше – в кухню. Так можно передвигать шахматную фигуру с одного квадрата на другой. Потом берет руку Марка и показывает ею на полку.

– Попкорн? Ты покорна хочешь? Скажи.

Ничего.

– Тебе хочется попкорн? Попкорн? Скажи так.

Нет.

Спустя два дня, когда мы приехали на занятия, Морган вдруг начинает ныть.

– Хорошо-хорошо, дружок. В класс сегодня не пойдем.

В конференц-зале слишком жарко, как и во всех помещениях этого здания. Моргану неуютно: он извивается между мною и Дженнифер.

– Знаете, я найду чем его занять, – говорит Барб. Лезет в свою учительскую сумку и достает набор карточек под названием «Все, что двигается». Реактивный самолет, автопогрузчик, самосвал, рыбацкая лодка… Морган изучает каждую карточку – подолгу, глубоко погрузившись в это занятие; затем тянет мой палец к картинкам, чтобы я назвал их. После каждого моего слова он тоже по-своему произносит название карточки, а затем аккуратно переходит к следующей.

– Вертолет, – говорю я.

– Вел-та-лет-лет.

– И часто он вот так добавляет слоги к словам? – спрашивает Барб.

– Да, частенько.

– Бал-довый плямоугольник-ник.

Морган обводит пальцем контур одной из карточек. Ничего бордового на этой карточке нету, и я замечаю, как серьезно следит за его действиями Барб.

– Это у него кукла, Большая Птица-Говорун, – объясняю я. – К ней прилагаются отдельные детали: можно в лапу положить такую детальку, и она определит форму и цвет лапы. Поэтому-то для Моргана квадрат – это «оранжевый квадрат», прямоугольник – это «бордовый прямоугольник», ну и так далее.

На мгновение Морган поднимает глаза к Барб и встречается с ней взглядом, потом снова возвращается к своим карточкам.

– Ясно, – произносит она. – Это интересно.

Я, пожав плечами, улыбаюсь. Меня-то это совсем не беспокоит. В конце концов каждому немудрено сообразить, что бордовое – это бордовое, а прямоугольное – это прямоугольное.

Тут подъезжает на своей коляске Брюс:

– Ну что, начнем?

– Да-да, – отзывается Барб. – Так вот, мы хотели кое-что обсудить с вами насчет Моргана. Он, знаете, бывает… э-э…

– Теряет голову.

– Ну да. Вчера на занятии был взрыв. Пытался ударить нашего специалиста по трудовым занятиям. А дома много дерется?

– Нет, нет, что вы… Нет. Ну, иногда бывает.

Я опускаю взгляд на Моргана, занятого своими карточками, и взъерошиваю его волосы.

– Но никогда, если его оставляют в покое, – задумчиво говорит Дженнифер.

– А в других случаях?

– Он не агрессивный, нет. Он просто чувствительный. Когда чем-то по-настоящему увлечен, то внимания не обратит, есть кто в комнате или нет. Но если другой человек попробует прервать его – тогда он с ума сходит.

– То есть переключиться с одного занятия на другое для него проблема.

– Ну да. Но по-настоящему он тревожится… только здесь. Нам бы не хотелось, чтобы он возненавидел школу.

– Я вот думаю, – вступает Брюс, – не слишком ли рано мы перевели его на невизуальную работу.

– И у меня была такая мысль, – Барб кивает и поворачивается к нам. – Вы применяли дома систему PECS[32]32
  PECS, Picture Exchange Communication System (Система общения при помощи обмена карточками) – метод обучения аутичных детей целенаправленному, самостоятельно инициируемому общению. Система разработана в США в рамках поведенческой терапии аутизма.


[Закрыть]?

– Что это такое?

– Это метод обмена карточками для общения. С него мы начинаем работу в классе. Морган умеет отслеживать символы и читать, но не слушает и не вовлекается в разговор. Вот мы и можем, чтобы вовлечь его в коммуникацию, опереться на его зрительные «склонности», на его любовь к картинкам. В этой системе все имеет свои обозначения на карточках. Когда ему что-то нужно – он подает соответствующую карточку. И двигаемся вперед маленькими шагами…