Текст книги "Ложная слепота"

Автор книги: Питер Уоттс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

… вампиры…

…И начинаешь подумывать – остался ли Сарасти на борту или все это время был рядом, ждал тебя…

– Очередной пик, – предупредила Бейтс, когда на моем дисплее начали зашкаливать теслы и зиверты.[47]47
  Единица измерения эффективной дозы ионизирующего излучения


[Закрыть] – Держитесь!

Я ставил колокол Фарадея.[48]48
  В этом термине сочетаются водолазный колокол и клетка Фарадея (замкнутое пространство, ограниченное листом или из токонроводящего материала: служит защитой от электромагнитного излучения).


[Закрыть] Пытался. Это должно было быть просто; я уже протянул от входа главную растяжку к вялому мешку, повисшему посреди туннеля. И тут все вылетело из головы. Да, точно, что-то насчет якорного каната. Чтобы… чтобы отцентровать колокол. В свете нашлемного фонаря стена отблескивала мокрой глиной. В глазах у меня вспыхивали сатанинские руны.

Я налепил якорную пластину на стенку. Готов был поклясться, материал передернуло. Пальнул из реактивного пистолета, отступив к середине прохода.

– Они здесь, – прошептала Джеймс.

Что-то было рядом. Я чувствовал за спиной чужое присутствие, куда бы ни обернулся. Ревущая тьма клубилась на самом краю поля зрения, жадная пасть, широкая, как сам туннель. В любой миг она была готова с невозможной быстротой надвинуться и поглотить нас.

– Они прекрасны… – проговорила Джеймс.

B eё голосе не слышалось страха. Только изумление.

– Что? Где? – Бейтс не переставала крутиться на месте, пытаясь одновременно смотреть на все четыре стороны. Зонды, похожие на бронированные фигурные скобки, под ее управлением беспокойно ворочались, затыкая пушками то туда, то сюда. – Что ты заметила?

– Не там. Здесь. Повсюду. Разве вы не видите?

– Ничего не вижу, – дрожащим голосом выдавил Шпиндель.

– Это все электромагнитные поля, – произнесла Джеймс. – Вот как они общаются. Вся конструкция полна языков, это…

– Я ничего не нижу, – повторил биолог. Дыхание его громко и часто отдавалось в наушниках. – Я ослеп.

– Черт. – Бейтс обернулась к нему. – Как оно может… радиация?..

– Н-не думаю, что д-дело в ней.

Девять тесла, и призраки повсюду. Пахло жимолостью и асфальтом.

– Китом! – окликнула Бейтс. – Ты с нами?

– Д-да. – Едва-едва. Я снова стоял рядом с клеткой, сжимая в руке вытяжной трос. Пытался игнорировать то, что похлопывало меня по плечу.

– Бросай! Вытаскивай Шпинделя!

– Нет! – Тот беспомощно болтался посреди коридора. Пистолет мотало на поводке. – Нет! Брось мне что нибудь!

– Что?!

Это все у тебя в голове. Все у тебя в…

– Брось мне что-нибудь! Что угодно! Бейтс заколебалась.

– Ты сказал, что ослеп…

– Давай!

Бейтс сорвала с пояса запасную батарею и швырнула. Шпиндель потянулся за ней, достал, но та выскользнула у него из пальцев и отскочила от стены.

– Я в порядке, – выдохнул он. – Только запихните меня в палатку.

Я рванул шнур. Клетка надулась, точно огромный бронзовый попкорн.

– Все внутрь! – Бейтс палила из газового пистолета одной рукой, другой тащила Шпинделя. Она толкнула) его ко мне, налепила на шкуру колокола короб с датчиками. Я сорвал экранированный клапан с входа, словно струп с раны. Под ним мыльной пленкой блестела вихрилась единственная, бесконечно длинная, бесконечно навитая сама на себя молекула.

– Тащи его внутрь. Джеймс! Давай сюда!

Я протолкнул Шпинделя сквозь мембрану. Она смыкалась вокруг скафа с неприличной теснотой, обнимая но мере прохождения каждую вмятинку и щелочку.

– Джеймс! Ты…

– Уберите это от меня! – Голос грубый, сорванный, напуганный, пугающий, настолько мужской, насколько позволяют женские голосовые связки. Головолом у руля. – Уберите это от меня!

Я обернулся. Тело Сьюзен Джеймс медленно кувыркалось посреди туннеля, обеими руками сжимая правую ногу.

– Джеймс! – Бейтс подплыла к ней. – Китон! Помоги! – Она схватила Банду за руку. – Головолом? Что случилось?

– Это! Ты чего, ослепла?

Он не просто держался за ногу, сообразил я. Он ее дергал. Пытался оторвать.

Кто-то истерически расхохотался у меня под шлемом.

– За руку его держи, – приказала Бейтс, стискивая лингвиста за запястье, пытаясь отодрать пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в бедро. – Лом, пусти. Сейчас же.

– Уберите это от меня!

– Это твоя нога, Головолом.

Мы боролись всю дорогу до колокола.

Это не моя нога! Вы гляньте на это, как оно… оно дохлое. Оно ко мне прилипло…

Почти добрались.

– Лом, слушай меня! – рявкнула Бейтс. – Ты меня сл…

– Уберите!

Мы затолкнули Банду под купол. Бейтс отступила, когда я нырнул вслед за ними. Поразительно, как она держалась. Ей каким-то образом удавалось не подпускать демонов к себе и загнать нас в безопасное убежище, как овчарке в шторм. Она…

Майор не последовала за нами. Аманда Бейтс исчезла. Обернувшись, я увидел ее тело рядом с палаткой. Рука в перчатке сжимала край полотнища. Но даже сквозь слои каптона, хромеля и поликарбоната,[49]49
  Каптон – полиамидный пластик, отличающийся стойкостью в большом интервале температур. Из каптона делают, в частности, наружную оболочку космических скафандров. Хромель – хромо-никелевый сплав (10 % хрома).


[Закрыть] даже сквозь искаженные полублики на забрале ее шлема я увидел, чего не хватало. Ее грани рассеялись.

Это не Аманда Бейтс. У существа передо мной было не больше графов, чем у манекена.

– Аманда?

Банда тихонько бредила у меня за спиной.

– В чем дело? – Это Шпиндель.

– Я остаюсь, – ответила майор. Без всякого выражения. – Я все равно мертва.

– Что?.. – У Шпинделя выражения хватало. – Сейчас будешь, если не…

– Оставьте меня, – отрезала Бейтс. – Это приказ. Она запечатала нас в палатке.

* * *

Для меня такое было не впервой. Невидимые пальцы и прежде ковырялись в моем мозгу, взбаламучивая грязь и срывая струпья» Воздействие «Роршаха» оказалось намного мощнее, но Челси действовала…

…точнее. Наверное, так.

Она называла это «макраме»: глиальные замыкания, каскадные эффекты, шинковка критических ганглиев. Если я зарабатывал чтением мозговой архитектуры, Челси ее ремонтировала – находила критические узлы, бросала гальку у истоков памяти и наблюдала, как волны сливаются в рокочущий поток в низовьях психики. Она могла прошить довольством твои мозги за то время, пока ты жевал сэндвич, за час ленча, а за три – примирить с тяжелым детством.

Тюнинг научился обходиться без людей, как и многие другие области человеческой деятельности до него. Человеческая природа становилась на конвейер, и само человечество из производителя все более и более становилось продуктом. И все же для меня искусство Челси озаряло странный старый мир новым светом – верстка мысли не ради всеобщего блага некоего абстрактного общества, а ради простых эгоистичных стремлений индивида.

– Позволь мне подарить тебе счастье, – сказала она.

– Я вполне счастлив.

– Я сделаю тебя еще счастливей. ВТП, за счет фирмы.

– ВТП?

– Временный тюнинг позиционирования. У меня остались права доступа в «Саксе».

– Меня и так достаточно корректировали. Переправь еще хоть синапс, и я Могу превратиться не пойми во что.

– Глупости, и ты это сам понимаешь. Иначе каждое переживание превращало бы тебя в другого человека.

Я поразмыслил над этим.

– Наверное, так и есть.

Но она настаивала, и даже самые убедительные аргументы против счастья становятся сизифовыми камнями; так что однажды вечером Челси пошарила по сусекам и вытащила на свет сетку для волос, облепленную жирными серыми шайбами. Это оказалась сверхпроводящая паутина, тонкая, словно мгла, для улавливания колебаний самой мысли. Шайбы – керамическими магнитами, омывавшими мозг собственным полем. Накладки Челси были завязаны на базовую станцию, игравшую на интерференционных узорах между этими устройствами. – Раньше только для размещения магнитов требовалась машина размером с ванну. – Челси уложила меня на диван и расправила сетку на волосах. – Это единственное чудо, которое позволяет совершить такая вот портативная штуковина. Можно найти горячие точки, можно даже шандарахнуть по ним, если надо, но эффекты ТКМС[50]50
  Транскранциальная магнитная стимуляция.


[Закрыть] со временем стираются. Для долговременной корректуры придется идти в клинику.

– И что же мы ищем? Подавленные воспоминания?

– Таких не бывает. – Она широко улыбнулась, ободряя меня. – Есть только воспоминания, которые мы предпочитаем нитрировать или обходить мыслями, если понимаешь.

– Я думал, ты собиралась дарить счастье. Почему… Челси приложила палец к моим губам.

– Веришь или нет, Лебедь, люди временами предпочитают игнорировать даже счастливые воспоминания. Ну, например, если им понравилось что-то, что они считают неприличным. Или, – она поцеловала меня в лоб, – если они считают, что счастливыми быть недостойны.

– Так мы будем…

– Тянуть фанты. Пока не вытянешь, не узнаешь, что попалось. Закрой глаза.

Где-то между ушами у меня зародилось тихое гудение. Голос Челси вел меня в темноте.

– Только имен в виду: память – не исторический архив. На самом деле, это… импровизация. Многое из того, что у тебя ассоциируется с определенным событием, может быть фактически неверно, как бы ясно тебе оно ни вспоминалось. У разума есть странная привычка клеить коллажи. Вставлять подробности постфактум. Но это не значит, что память тебе врет, так? Она честно отражает видение мира человека, и каждое воспоминание служит кирпичиком в твоей картине мира. Но они не фотографии. Больше похоже на импрессионистские картины. О'кей?

– Ладно.

– О, – проговорила она. – Что-то есть…

– Что?

– Функциональный узел. Задействован постоянно, но в малую силу, недостаточно, чтобы добраться до сознательного восприятия. Посмотрим, что получится, если…

Мне десять лет, я рано пришел домой, только зашел на кухню, где пахло подгоревшим маслом и чесноком. В соседней комнате ругались пана и Хелен. Откидная крышка кухонного мусоропровода осталась открытой – временами одного этого хватало, чтобы Хелен завелась. Но ссорились они по другой причине; мать «просто хотела, чтобы всем стало лучше», а папа говорил, «есть же пределы» и «так нельзя». Л она отвечала, «ты не знаешь, на что это похоже», «ты едва его видишь», и тогда я понял, они ссорятся из-за меня. В чем вообще-то не было ничего необычного.

А вот по-настоящему меня испугало то, что пана в первый раз начал огрызаться.

– К такому нельзя принуждать. В особенности не сказав ни слова. – Отец никогда не кричал – голос ею был, как обычно, негромким и ровным, но холодней, чем я когда-либо слышал, твердым как железо.

– Ерунда, – ответила Хелен. – Родители всегда принимают решения за детей, в их интересах, особенно когда дело касается медицинских во…

– Это не медицинский вопрос. – Теперь он повысил голос. – Это…

– Не медицинский вопрос?! Это даже для тебя рекорд слепоты! Ему, если ты не заметил, вырезали половину мозга! Ты правда думаешь, что он сможет оправиться без нашей помощи? Что, опять суровая отцовская любовь засвербела? Может, тогда уже кормить-поить его запретишь, раз начал?

– Если бы ему требовались мю-опы, их бы Прописал врач.

Я чувствовал, как морщусь от незнакомого слова. Из Распахнутого мусорного ведра выглядывало что-то маленькое и белое.

– Джим, ну будь благоразумен. Он так замкнулся в себе, он едва со мной разговаривает.

– Они предупреждали, потребуется время.

– Два года! Ничего дурного в том, чтобы немного помочь природе. Это ведь даже не черный рынок! Таблетки продают без рецепта, Господи ты мой!

– Дело не в этом.

Пустая склянка из-под таблеток. Вот что выбросил один из них, прежде чем оставить распахнутой крышку. Я выудил ее из кухонных отбросов и про себя прочитал этикетку.

– Может, дело в той, что мужику, который дома всего-то три месяца в году бывает, хватает, блин, наглости судить о моих родительских способностях. Если хочешь решать, как воспитывать сына, тогда, твою мать, для начала поучаствуй в процессе. А до тех пор – отвали.

– Ты больше не станешь пичкать моего сына этой дрянью, – отчеканил отец.

Bondfast™ Тип IV

Промотер μ-опиоидных рецепторов / Стимулирует материнский

инстинкт

«Мы укрепляем связь между матерью и ребенком с 2042 года»

– Да? И как ты меня собираешься остановить, ботанишка? Ты не можешь выкроить времени даже на то, чтобы выяснить, что у тебя в семье творится, и решил, что можешь мной крутить с орбиты? Думаешь…

Внезапно из гостиной перестали доноситься голоса. Только слабое бульканье. Я заглянул за угол. Отец держал Хелен за горло.

– Думаю, – прорычал он, – я могу остановить тебя, защитить Сири. если придется. И думаю, ты это понимаешь.

А потом она увидела меня. И затем – он. Отец убрал руки от шеи матери, и его лицо было совершенно непроницаемо.

Хелен же сияла триумфом.

Я слетел с дивана, стискивая в руке сетку. Челси смотрела на меня огромными глазами; бабочка на ее щеке застыла, как мертвая.

Челси взяла меня за руку.

– Господи. Прости.

– Ты… ты это видела?

– Нет, конечно. Я не читаю мысли. Но это, очевидно, было… невеселое воспоминание.

– Не так все страшно.

Я ощутил где-то поблизости острую, непонятную боль, как пятно чернил на белой скатерти. Миг спустя я её зафиксировал: оказывается, прикусил губу.

Челси погладила меня по плечу. – Тебя здорово потрясло. Жизненные… ты в порядке?

– Да, конечно. Ничего. – Вкус соли. – Но мне кое-что интересно.

– Спрашивай.

– Зачем ты так со мной поступила?

– Потому что мы можем это убрать, Лебедь. В этом весь смысл. Что бы там ни было, что бы тебя ни расстраивало, теперь мы знаем, где оно сидит. Можем вернуться и придушить его в два счета. А тогда у нас будет несколько дней на то, чтобы навсегда от него избавиться, если захочешь. Просто надень сетку, и…

Она обняла меня, привлекла к себе. От нее пахло песком и потом. Мне нравился ее запах. На какой-то миг я почувствовал себя в безопасности. Сделал вид, что земля не уйдет из-под ног в любой момент. Когда я был с Челси, то становился значимым.

Я хотел, чтобы она обнимала меня вечно.

– Не думаю, – ответил я.

– Нет? – Она сморгнула, уставившись на меня. – Но почему?

Я пожал плечами.

– Знаешь, что говорят о людях, которые не помнят прошлого?

Хищник бежит за едой.

Жертва бежит от смерти.

Старая поговорка экологов

Мы были беспомощны и слепы, втиснулись в хрупкий пузырек безопасности во вражеском тылу. Но шепоты наконец-то смолкли. Чудовища остались за пологом.

И Аманда Бейтс с ними.

– Вот же хрень, – выдохнул Шпиндель.

Взгляд его за смотровым стеклом был ясен и внимателен.

– Видеть можешь? – спросил я. Он кивнул.

– Что случилось с Бейтс? Скаф пробило?

– Не думаю.

– Тогда почему она сказала, что мертва? Что…

– Она имела в виду – буквально, – пояснил я. – Не в смысле «мне конец» или «я умираю». Мертва сейчас. Как говорящий труп.

– Откуда… – Ты знаешь? Дурацкий вопрос. Лицо Шпинделя подергивалось и кривилось за стеклом. – Это же безумие.

– Дай определение «безумия».

Банда молча висела в воздухе, едва не прижимаясь в тесноте к спине биолога. Стоило нам задраить клапан, как Головолома отпустило. Или его просто оттеснили: мне показалось, что в спазмах скованных перчатками пальцев я вижу топологию мысли Сьюзен.

Дыхание Шпинделя сдвоенным эхом отдавалось в динамиках.

– Если Бейтс мертва, то и нам конец.

– Может, и нет. Переждем всплеск и выберемся. Кроме того, – добавил я, – она не мертва. Она только так сказала.

– Блин. – Протянув руку, биолог прижал перчатку к полотнищу палатки. Пощупал что-то за пленкой. – Кто-нибудь поставил приемник?..

– На восемь часов, – подсказал я, – метром ниже.

Ладонь Шпинделя легла на стену напротив нас. Поток чисел с чужого плеча хлынул вверх по его руке, ринулся в наши скафы и затопил мой дисплей.

Снаружи было еще пять тесла, но напряжение поля спадало. Палатка то раздувалась вокруг нас, то опадала, будто дыша, когда мимо проходили волны низкого давления.

– Когда к тебе вернулось зрение? – поинтересовался я.

– Как только мы забрались внутрь.

– Раньше. Ты видел батарею.

– Но упустил. – Он хмыкнул. – Хотя я и зрячий – еще тот паралитик, а? Бейтс! Ты там?

– Ты потянулся к ней. Почти поймал. Это была не слепая случайность.

– Не слепая случайность. Ложная слепота. Аманда? Отзовись, пожалуйста.

– Ложная слепота?

– С рецепторами все в порядке, – рассеянно проговорил он. – Мозг обрабатывает изображение, но не имеет к нему доступа. Управление перехватывает ствол мозга.

– То есть ствол видит, а кора – нет?

– Что-то вроде того. Заткнись и дай мне… Аманда, ты меня слышишь?

– …Нет…

Голос не принадлежал никому в палатке. Едва слышный, он вместе с остальными данными проскользнул по руке Шпинделя. Снаружи внутрь.

– Майор Мэнди! – воскликнул Шпиндель. – Живая!

– …Нет… – шепот, как белый шум.

– Ну, раз ты разговариваетшь, то уж точно не дохлая.

– …Нет…

Мы со Шпинделем переглянулись.

– В чем проблема, майор?

Молчание. Банда легонько прислонилась к стене за нами. Грани ее были непрозрачны.

– Майор Бейтс? Слышите меня?

– Нет, – мертвый голос – упокоенный, пойманный в банку, переданный сквозь плоть и свинец на скорости в три бода. Но это определенно была Бейтс.

– Майор, вам надо забраться сюда, – предложил Шпиндель. – Можете залезть в палатку?

– …Нет…

– Вы ранены? Вас что-то держит?

– …Н-нет…

Может, это и не она. Только ее голосовые связки.

– Слушай, Аманда. Это опасно. Там снаружи слишком жарко, понимаешь? Ты…

– Меня здесь нет, – ответил голос.

– Где ты?

– …Нигде.

Я взглянул на Шпинделя. Тот посмотрел на меня. Молча.

Заговорила Джеймс – не сразу и очень тихо:

– Аманда, где же ты? Нет ответа.

– Ты «Роршах»?

Здесь, во чреве зверя, так легко было поверить…

– Нет…

– Тогда что?

– Н… ничто. – Голос ровный, механический. – Я ничто.

– Ты говоришь, тебя не существует? – протянул Шпиндель.

– Да.

Палатка вокруг нас вздохнула.

– Тогда как ты можешь говорить? – спросила у голоса Сьюзен. – Если тебя не существует, с кем мы разговариваем?

– С кем-то еще. – Дыхание. Шорох помех. – Не со мной.

– Черт, – пробормотал Шпиндель. Грани его вспыхнули решимостью и внезапным прозрением. Он отнял ладонь от стены; мой дисплей тут же поблек. – У нее мозги варятся. Надо затащить ее внутрь.

Биолог потянулся к клапану. Я тоже.

– Всплеск…

– Уже проходит, комиссар. Худшее позади.

– Хочешь сказать, это безопасно?

– Это смертельно опасно. Там всегда смертельно, и она там, снаружи, и может здорово пострадать в своем нынешнем со…

Что-то врезалось в палатку снаружи. Ухватило внешний клапан и потянуло.

Наше убежище распахнулось, точно глаз: Из открывшегося зрачка на нас смотрела Аманда Бейтс.

– У меня уровень три точка восемь, – проговорила она. – Терпимо, нет?

Никто не пошевелился.

– Давайте, ребята. Перекур окончен.

– Ама… – Шпиндель уставился на нее. – Ты в порядке?

– Здесь? Черта с два. Но нас работа ждет.

– Ты… существуешь? – спросил я.

– Что за дурацкие вопросы? Шпиндель, как насчет напряженности поля? Работать можно?

– Э… – Он отчетливо сглотнул. – Возможно, нам стоит прервать работу, майор. Этот пик…

– По моим данным, ник почти прошел. У нас меньше двух часов на то, чтобы закончить разбивку лагеря, остановить наземный контроль и унести ноги. Сможем мы справиться с этим без галлюцинаций?

– Не думаю, – признался Шпиндель, – что мы до конца придем в себя. Но об… экстремальных проявлениях не стоит беспокоиться до новой волны.

– Хорошо.

– Которая может накатить в любой момент.

– Мы не галлюцинировали, – тихо заявила Джеймс,

– Обсудим позже, – перебила Бейтс. – Сейчас…

– Там была система, – настаивала Джеймс. – В магнитном поле. В моей голове. «Роршах» разговаривал. Может, не с нами, но разговаривал.

– Хорошо. – Бейтс отплыла, пропуская нас. – Может, теперь мы научимся, наконец, отвечать.

– Может, научимся слушать, – отозвалась Джеймс.

* * *

Мы бежали, как испуганные дети, состроив храбрую мину. Бросили базовый лагерь: на входе – до сих пор действующего «чертика», вот уж чудо из чудес; туннель в дом с привидениями; оставили на погибель одинокие магнитометры в смутной надежде, что им удастся ее избежать. Грубые актинометры и термографы, старомодные радиоустойчивые устройства, измерявшие мир через изгибы металлических трубок и высекавшие свои летописи на рулонах пленки. Лампы, водолазные колокола, связки направляющих канатов. Мы оставили все – и обещали вернуться через тридцать шесть часов, если выживем.

Внутри каждого из нас мельчайшие раны превращали ткани в кашу. Клеточные мембраны текли из бессчетных щелей. Замученные ремонтные ферменты в отчаянии цеплялись за рваные гены, едва оттягивая неизбежное. Выстилка тонкой кишки начала отслаиваться клочьями в надежде спрыгнуть с парохода прежде, чем начнет умирать остальное тело.

К тому времени, как мы состыковались с «Тезеем», меня и Мишель уже подташнивало. (Остальную Банду, как ни странно, нет; понятия не имею, как такое возможно).

Остальным предстояло испытать то же через несколько минут. Без медицинской помощи нам бы предстояло выворачиваться наизнанку на протяжении двух ближайших суток. Потом тело делает вид, что поправляется; примерло неделю не чувствуешь боли и не имеешь будущего. Мы бы ходили, разговаривали, двигались как живые и, возможно, убедили бы себя, что бессмертны.

А потом схлопнулись бы внутрь и сгнили, начиная с внутренностей. Истекли бы кровью из глаз, и десен, и задниц, и если хоть один Бог милосерден – умерли бы прежде, чем лопнуть, точно перезрелые плоды.

Но, конечно, «Тезей», искупитель наш, избавит от подобной судьбы. Из челнока мы цепочкой проследовали в огромный надувной шар, который Сарасти установил для храпения личных вещей; сбросили зараженные скафы, одежду и нагими вынырнули в хребет корабля. Чередой летающих мертвецов проследовали через вертушку. Вампир выждал в благоразумном отдалении на крутящемся полу, пока мы пройдем, потом подскочил и скрылся на корме – пошел скармливать наши радиоактивные обноски декомпилятору.

В склеп. Наши гробы стояли распахнутыми у кормовой переборки. Мы с облегчением опустились в их объятья. Когда крышка опускалась, Бейтс начала кашлять кровью.

Кости мои гудели, когда Капитан запустил процесс. Я заснул мертвецким сном. В том, что меня ждет возрождение, убеждали только теория и обещания наших братьев-механизмов.

* * *

Китон, восстань.

Я очнулся от дикого голода. Из вертушки просачивались слабые голоса. Несколько секунд я парил в своем стручке, закрыв глаза, наслаждаясь отсутствием боли и тошноты. Исчез подсознательный ужас от мысли, что тело понемногу превращается в кашу. Слабость и голод – всё стальное в порядке.

Я открыл глаза.

Что-то вроде руки. Серая, блестящая, слишком, слишком тощая, чтобы быть человеческой. Лишенная кисти. Невероятное количество сочленений, конечность словно перебита в десяти местах. Тело, с которым соединялась рука, едва выглядывало из-за края саркофага намеком на темную тушу, шевелились вывихнутые щупальца. Оно висело передо мной неподвижно, будто застигнутое за каким-то непристойным занятием.

К тому времени, когда я смог набрать в груда достаточно воздуха, чтобы закричать, существо метнулось прочь.

Я выскочил из гроба, выпучив глаза. Вокруг никого: покинутый склеп, голый Летописец. В зеркальной переборке отражались пустующие капсулы по сторонам. Я вызвал КонСенсус: все системы в норме.

Оно не отражалось, вспомнил я. Не отражалось в зеркале.

Я направился на корму. Сердце колотилось. Передо мной отворилась вертушка. Шпиндель вполголоса беседовал о чем-то с Бандой. При виде меня он помахал дрожащей рукой.

– Меня надо проверить, – проговорил я совсем не так уверенно, как хотел бы.

– Первый шаг – признать, что с тобой не все в порядке, – бросил Шпиндель в ответ. – Только не ожидай от меня чудес.

Он снова обернулся к Банде в диагностическом кресле; у руля стояла Джеймс, но тестовые таблицы, мерцающие на кормовой переборке, они изучали вместе.

Я ухватился за верхнюю ступеньку и притянул себя к полу. Кориолисова сила сдувала меня вбок, точно флаг на ветру.

– Или я брежу, или на борту что-то есть.

– Ты бредишь.

– Я серьезно.

– Я тоже. Бери номерок, становись в очередь.

Он говорил серьезно. Когда я заставил себя успокоиться и прочитать его, то понял, что он даже не слишком удивился.

– Небось, проголодался изрядно, притомившись от лежания, а? – Шпиндель махнул рукой в сторону камбуза. – Перехвати что-нибудь. Я тобой через пару минут займусь.

Я заставил себя во время еды поработать над очередным конспектом, но от остаточного инстинктивного метания между страхом и агрессией это отвлекло не более чем наполовину. Я попытался развеяться, подключившись к потоку данных из медотсека.

– Оно было реальным, – волновалась Джеймс. – Мы все видели.

Нет. Не может быть. Шпиндель прокашлялся.

– Эту попробуй.

В потоке было видно, что он ей показывал: черный треугольничек на белом фоне. В следующий миг тот разбился на десяток идентичных копий, потом на сотню. Метастазирующий рой крутился в центре экрана, точно на балу геометрических фигур – танцуя в строю, отращивая на углах маленькие треугольнички, фрактализуясь, эволюционируя в бесконечный, причудливый паркет…

Альбом, понял я. Интерактивная реконструкция увиденного, без пустой болтовни – программы распознавания образов в мозгу Сьюзен реагировали на то, что она видит: нет, их было больше; нет, ориентация неправильная; да, так, но побольше – а машина Шпинделя выхватывала реакции прямо из ее мыслей и в реальном времени корректировала изображение. Большой шаг вперед по сравнению с межеумочным эрзацем под названием «язык». Впечатлительные даже могли называть это «чтением мыслей».

Ничего похожего, конечно. Просто обратная связь и корреляция. Чтобы преобразовать один набор структур и другой, телепат не нужен. К счастью.

– Вот оно! Вот! – воскликнула Сьюзен.

Треугольники проитерировались до самоуничтожения. Теперь дисплей наполняли переплетающиеся асимметричные пентаграммы – паутина из рыбьей чешуи.

– И не говори, что это случайные помехи, – триумфально произнесла она.

– Нет, – скучно ответил Шпиндель. – Это форма Клювера.[51]51
  Генрих Клювер (1897–1979) – немецкий, затем американский физиолог, внес существенный вклад в изучение анатомии нервной системы. Исследуя влияние мескалина на человека. обнаружил, что определенные геометрические фигуры («постоянные формы») появляются в галлюцинациях разных пациентов вызванных разными причинами.


[Закрыть]

– К…

– Это была галлюцинаций, Сюз.

– Конечно. Но кто-то ведь подсадил ее к нам в голову, так? И…

– Она с самого начала была там. С того дня, как ты появилась на свет.

– Нет.

– Это артефакт глубокой структуры мозга. Их даже слепые от рождения порой видят.

– Никто из нас раньше их не видел. Никогда.

– Верю. Но никакой информации в них не содержится, а? Это не разговоры «Роршаха», это просто… интерференция. Как все остальное.

– Но оно было такое яркое! Не это мерцание, которое постоянно маячит на краю поля зрения. Такое плотное. Реальней настоящего.

– Вот это и показывает, что оно ненастоящее. Поскольку ты на самом деле ничего не видишь, разрешение не ограничивается мутной оптикой.

– О, – выдавила Джеймс и шепотом добавила: – Твою мать.

– Ага. Извини. – Потом: – Закончишь – подходи.

Я глянул вверх: Шпиндель махал мне рукой. Джеймс поднялась из кресла, но это Мишель приобняла его с несчастным видом, и Саша, ворча, проплыла мимо меня в сторону палатки.

К тому времени, когда я добрался до него, Шпиндель развернул кресло в полукушетку.

– Ложись.

Я подчинился.

– Понимаешь, я не о «Роршахе» говорил. Я хотел сказать – здесь. Мне что-то померещилось прямо сейчас когда очнулся.

– Подними левую руку, – проговорил он. Потом: – Только левую, а?

Я опустил правую, поморщился от укола.

– Примитивно немного.

Он покатал в пальцах наполненную кровью пробирку: дрожащая рубиновая слеза с ноготь размером.

– Для некоторых целей тканевая проба лучше всего.

– Разве капсулы не должны справляться сами? Шпиндель кивнул.

– Считай это проверкой качества. Чтобы корабль не зазнавался. – Он уронил образец на ближайший лабстол. Слезинка растеклась и лопнула; поверхность впитала мою кровь, словно страдала от жажды. Шпиндель причмокнул губами. – Повышенный уровень ингибиторов холинэстеразы в ретикулюме. Ням-ням.

Не удивлюсь, если мои анализы и вправду казались ему вкусными. Шпиндель не просто считывал результаты – он их ощущал, видел, нюхал и перекатывал каждый бит данных на языке, как лимонные леденцы. Весь биомедицинский отсек был лишь частью протеза Исаака: расширенное тело с десятками различных органов чувств, вынужденное

Виться с мозгом, который знает лишь пять. Неудивительно, что он связался с Мишель. Биолог был почти синестетом.

– Ты провалялся в капсуле чуть дольше остальных, – заметил он. – Это важно? Шпиндель как-то дергано пожал плечами. Может, твои органы прожарились чуть больше наших. Может, у тебя просто конституция хлипкая. Капсула выловила все… неизбежное, так что, думаю… А!

– Что?

– Отдельные клетки в основании мозга перешли на форсаж. И еще больше – в почках и мочевом пузыре.

– Опухоли?

– А ты чего ждал? «Роршах» – не курорт.

– Но капсула…

Шпиндель сморщился; это должно было изображать обнадеживающую улыбку.

– Ну да, исправляет девяносто девять и девять десятых процента повреждений. К тому времени, когда добираешься до последней ноль-точка-одной десятой, включается закон уменьшающихся возвратов. Опухоли мелкие, комиссар. Скорей всего, тело само с ними справится. Если нет – мы знаем их адреса.

– Те, что в мозгу… они не могут вызывать?..

– Шансов мало. – Он пожевал нижнюю губу. – Правда, рак – не единственное, чем нас наградила эта штука.

– То, что я видел. В склепе. У него были такие… многосуставчатые щупальца, отходящие от центрального узла. Размером, наверное, с человека.

Шпиндель кивнул.

– Привыкай.

– Остальные тоже видят такое?

– Сомневаюсь. У каждого свой взгляд, как… – «Сказать ли?» – передало его подергивающееся лицо, – …на пятна «Роршаха».

– Там галлюцинации понятны, – признался я, – но здесь?

– Эффекты ТКМС. – Шпиндель прищелкнул пальцами. – Они прилипчивые, а? Нейроны как войдут в одно состояние, так долго потом в себя прийти не могут. ТА-тест[52]52
  Тематический апперцетивный тест – один из наиболее распространенных в психологии проективных тестов (наравне с тестом Роршаха). От испытуемого требуется последова-тельно описать 30 стандартных изображений.


[Закрыть] никогда не проходил? Такой уравновешенный парень, как ты?

– Пару раз было, – ответил я. – Может быть.

– Тот же принцип.

– Так что мне и дальше будет мерещиться эта ерунда?

– Партия постановила, что со временем глюки сходят на нет. Неделя-другая, и ты придешь в норму. Но здесь, с этой штуковиной… – Он пожал плечами. – Слишком много переменных. К тому же полагаю, мы будем возвращаться туда снова и снова, пока Сарасти не скажет «хватит».

– Но это по сути своей – влияние магнитного поля.

– Вероятно. Хотя что касается этой хрени, я стопроцентно ручаться не стал бы.

– Может что-то еще вызывать галлюцинации? – спросил я. – Что-то на борту?

– Например?

– Не знаю. Протечки в магнитозащите «Тезея».

– В норме – нет. Конечно, у нас у всех в головах по маленькому компьютеру. У тебя так вообще целое полушарие протезов. Кто его знает, какие там побочные эффекты могут возникнуть. А что? «Роршаха» тебе недостаточно?

«Я их и раньше видел», – уже хотел сказать я. Но тогда Шпиндель спросил бы: «О, и когда? Где?» И я бы, может, ответил: «Когда шпионил за твоей личной жизнью», – и всякие шансы продолжать неинвазивное наблюдение разнесло бы на атомы.

– Да нет, ничего, просто я в последнее время… нервничаю. Померещилось, будто видел что-то странное хребтовой шахте, еще до высадки на «Роршах». Всего на секунду, и оно пропало, стоило мне сосредоточить взгляд. Многосуставчатые лапы и центральный узел?

– Господи, нет! Просто мелькнуло что-то. Если там и был какой-то предмет, это, скорей всего, Аманда упустила свой резиновый мячик.