Текст книги "Шпионский тайник"

Автор книги: Питер Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Оставалось только позавидовать Шерлоку Холмсу. Как же ему повезло с Ватсоном. Поговорил, обсудил, облегчил душу и отправляйся спать, а уж утром, со свежей головой, берись за дело. К тому же у Холмса всегда было с чего начать – я же не имел на руках ничего.

И вообще, не зашел ли я слишком далеко? Может быть, после самоубийства Орчнева мне следовало доложить о случившемся Скэтлиффу и просто ждать указаний? Впрочем, если уж по справедливости, такой возможности у меня и не было. Самым разумным на данный момент представлялся такой вариант: выйти в Нью-Йорке и первым же рейсом улететь в Лондон. Но меня не оставляло чувство, что я зацепился за что-то важное, что-то такое, о чем, может быть, никто, кроме меня, не знал, и мой долг – выяснить все самому, в одиночку. И главная проблема – остаться в живых.

Наш самолет совершил посадку в Ла-Гуардиа в половине двенадцатого, и я сразу отправился на такси в Манхэттен. Вышел, не доезжая пары кварталов до здания «Интерконтинентал», и направился прямо к въезду на парковку. Идти через главный вход, расписываться в журнале не хотелось, так что я укрылся в тени, рассчитывая, что рано или поздно кто-нибудь да выйдет. Работа в офисах шла круглые сутки, хотя численность ночной смены сильно уступала дневной.

Ждать пришлось дольше, чем предполагалось, и только через два часа электрическая дверь поднялась, выпустив усталого техника. Я нырнул под дверь, когда она уже начала опускаться, и прошел через почти пустынную стоянку к служебной лестнице. Поднялся на четырнадцать маршей и, ни на кого не наткнувшись, свернул в темный коридор административного этажа. Встретить здесь живую душу в третьем часу ночи представлялось маловероятным, но на всякий случай свет я включать не стал.

Я вошел в картотечную, закрыл дверь и включил встроенную в часы лампу. Нужная папка отыскалась быстро – на пластиковой полоске сверху стояло четко отпечатанное имя – Чарльз Харрисон. Я открыл ее и начал читать историю его жизни, изложенную сотрудником управления кадров, рассказчиком отнюдь не самым занимательным.

Чарли Харрисон родился в пригороде Бирмингема, штат Алабама, там же окончил среднюю школу, поступил в Принстон и стал первым студентом по части компьютерных технологий. Чарли получил работу в Ай-би-эм, провел там пять лет, потом перешел в «Ханиуэлл», где оставался два года, а шесть лет назад принял приглашение возглавить компьютерный департамент «Интерконтинентал». Для человека с таким опытом последний шаг – переход в «Интерконтинентал» – представлялся мне по меньшей мере странным. Интересы Харрисона определенно лежали в компьютерной сфере, тогда как в «Интерконтинентал» было всего лишь два больших компьютера, и использовались они исключительно для практических повседневных нужд. Компания не производила и не совершенствовала компьютеры, а лишь делала для них корпуса. Я включил фотокопировальный аппарат и стал ждать. Было тихо. Я снял копии со всех документов по Харрисону, выключил аппарат, поставил на место папку и покинул здание снова через парковку, воспользовавшись открывавшейся изнутри пожарной дверью.

Отойдя на безопасное расстояние, я взял такси и доехал до «Статлер-Хилтона», рассчитывая, что в столь большом отеле да еще в три часа ночи никто не обратит внимания на человека без багажа – там это обычное дело. Карточка «Америкэн экспресс» отлично заменяет дорожный чемодан.

Глава 13

Я проспал до половины девятого, когда меня разбудил коридорный, доставивший прекрасно вычищенное, длинное вечернее платье с люрексом. Мне больше пригодилась бы электробритва, и я попросил его попробовать произвести замену. Но все же идею он мне подал.

Я не спеша принял ванну. Не спеша побрился. Не спеша позавтракал. И уже начал чувствовать себя человеком.

Первым делом я нанес визит в отдел регистрации гражданских актов Департамента здравоохранения на Уорт-стрит. Отыскать интересующую информацию оказалось просто, и для этого не потребовалось много времени.

Вторым пунктом маршрута стал склад-магазин армейских излишков, где нашелся нужный мне полевой бинокль. Потом, уже в магазине медицинского оборудования, я купил несколько пар хирургических перчаток. Четвертой точкой было бюро проката автомобилей «Баджет» – в «Эйвисе» меня вряд ли встретили бы улыбками. Машину, неприметный «форд», я оставил на парковке Сорок второй улицы и уже пешком направился в сторону Таймс-сквер, где и нашел подходящую парикмахерскую.

Спустя полтора часа из салона выпорхнул пергидрольный блондин с прической буффон. В следующем квартале нашелся и соответствующий прикид: шоколадного цвета кожаные штаны, бежевый свитер-блузон и длинное пальто на волчьем меху – все за счет британских налогоплательщиков. Первая попытка съема случилась уже в пятнадцати шагах от магазина.

Забравшись с некоторым трудом в машину, я испытал новую улыбку на охраннике парковки – он ответил взглядом, в котором любопытство смешивалось с жалостью. Тем не менее я посчитал, что если уж отправляешься в рай для геев, то лучший способ остаться незамеченным – бросаться в глаза. Что еще важнее, мне нужна была какая-то маскировка. Я не смог бы обмануть тех, кто знал меня достаточно хорошо, но мог вызвать сомнение у остальных, выиграв таким образом несколько драгоценных секунд – немалое преимущество в затруднительной ситуации. Чутье подсказывало, что на Файр-Айленде уже готовятся к теплой встрече, и мне хотелось уравнять шансы.

Я выехал из Манхэттена через мост на Пятьдесят девятой улице. Движение по верхней секции было таким, что, казалось, там грохочет длиннющий скорый поезд. За мостом, слева, открылся бетонный виадук, потом потянулись бесконечные заправочные станции, шиномонтажные мастерские, закусочные с рекламными щитами, провозглашавшими, что вдыхать сигаретный дым с низким содержанием смолы – это мужское дело, причем каждый бренд соревновался за право убить тебя медленнее, чем это сделают конкуренты. Я проехал мимо громадного серо-голубого центра «Квинс», батареи высоток из бурого песчаника, а потом пейзаж начал постепенно меняться, появились обширные зеленые участки, а многоэтажек стало заметно меньше.

За аэропортом Кеннеди строения исчезли совсем, и мы оказались вдруг на открытой местности Лонг-Айленда – с деревянными разделительными барьерами и элегантными каменными мостиками, пышной зеленью и изысканными белыми домиками, прячущимися за деревьями. Все здесь дышало крепким, бодрящим ароматом свежего воздуха, влажных деревьев и больших денег.

Недавний снегопад обошел этот район стороной, хотя кое-где и виднелись белые островки. Как бывает всегда, когда выезжаешь из большого города, я испытал чувство облегчения, а созерцание тихих пейзажей после лезущих вверх и во все стороны когтей Нью-Йорка лишь усилило ощущение.

Парень в билетной кассе на пароме на Файр-Айленд взглянул на меня раз, другой, третий, потом пожал плечами. На нем была флисовая парка, и он постоянно прихлопывал руками в толстых шерстяных рукавицах, проклиная неработающую плиту и поглядывая с сомнением и опаской на темнеющее небо. Да, паром ходит. Как часто, он понятия не имеет. Сейчас не сезон, и сообщение нерегулярное, не то что летом. Последний ушел около часа назад и вроде бы не затонул. Когда вернется? А кто его знает? Если погода не ухудшится, то я могу рассчитывать перебраться на Файр-Айленд в ближайшие два-три часа. Обнадежив меня таким вот образом, он указал на выкрашенную белой краской лачугу с двумя окнами, дверью и вывеской со словами «Клэм-бар Порки» над покатой шиферной крышей, где я мог бы скоротать время.

Внутри было тепло, горел огонь. Тесно составленные деревянные столы и стулья; потолок с открытыми деревянными балками; клетчатые, голубые с белым, ситцевые занавески и длинный, во всю стену, бар, заставленный подносами с черничными маффинами и, как свидетельствовала карточка на стене, домашнего приготовления пончиками. Хватало здесь и артефактов, поддерживающих тему моря и морепродуктов: настольные лампы с изображениями лобстеров и раковин; растения, свисающие с потолка на веревочных кашпо; карта старого Лонг-Айленда и прибитый к деревянной доске двадцативосьмифунтовый лобстер. Написанные от руки таблички на стенах сообщали, что «здесь готовят моллюсков, которые прославили Лонг-Айленд», а «рутбир подается в замороженных кружках». Присутствовало и то, без чего уже не обходился ни один претендующий на роскошь американский ресторан, – вода «Перрье».

Я заказал пиво и ракушки. Мальчонка в бейсболке, сидевший на барном стуле и тыкавший ножом в подставку для пивной кружки, принял заказ и тут же умчался в кухню, крича во весь голос, что «там леди хочет, чтоб ее обслужили».

Некоторое, довольно продолжительное, время спустя девочка в матросской форме положила на стол что-то завернутое в фольгу, развернула, и я увидел огромную гору беловато-бежевых ракушек самого разного размера, от средних до больших, и из каждой высовывалось нечто серое и сморщенное, отдаленно напоминающее слоновий хобот. По разделу привлекательности блюд лонг-айлендские пропаренные ракушки должны возглавлять список десяти самых отвратительных созданий, подлежащих съедению человеком. Что же касается вкуса, то тут у них конкурентов мало.

Я поднял голову – мальчишка в бейсболке и девочка смотрели на меня с нескрываемым любопытством. Не говоря ни слова, я взялся за вторую ракушку, когда услышал смешок. Другая девочка в матроске спряталась за дверью, но потом осторожно выглянула.

Для того, кто хотел оставаться незамеченным, мое путешествие на Файр-Айленд началось не самым удачным образом.

Погода улучшилась, и вскоре, как и предсказывал билетер, я уже сидел в нижнем, закрытом, отсеке парома, с внушающей беспокойство натугой пробивавшегося к цели через волнующийся океан. Время от времени, когда судно ныряло носом, вдалеке проступал мутный силуэт острова. Я смотрел на потолок, почти полностью скрытый оранжевыми спасательными жилетами, и не знал, радует меня факт их наличия или скорее тревожит.

Компанию мне, не считая штурмана, плотного бородача с толстой сигарой в зубах, напоминавшего моряка с рекламы Джона Плейера, и стоявшего с ним на мостике юнца, составлял один-единственный пассажир – пожилая женщина в фиолетовом макинтоше и с тремя миниатюрными пуделями, которых она держала на поводках. С ними она обсуждала детали поездки, им указывала на какие-то интересности и с ними говорила о запланированном на обед стейке. Звали пуделей Тутси, Попси и Беби.

Прибытие парома в порт Оушн-Бич не вызвало среди островитян большого волнения. Парень в спецовке, вышедший из-под навеса, растянувшегося во всю длину причала, с видимой неохотой поймал брошенный юнгой канат и быстренько закрепил его на швартовой тумбе.

Сильно похолодало, и я, едва ступив на берег, ощутил силу пронизывающего ветра и вгрызающейся в каждый дюйм тела сырости. Энтузиазма в отношении всего предприятия заметно поубавилось. Все летнее очарование Оушн-Бич, если таковое и присутствовало, исчезло с наступлением зимы, угрюмый пейзаж напоминал заброшенную киноплощадку с оставленными за ненадобностью декорациями. Уныло хлопал укрывавший лодки брезент, постанывали фалы, удерживая на месте пришвартованные и беспокойно подрагивающие катера и крохотные яхты, на другой стороне автопарка ржавели четырехколесные тележки, ждущие следующей весны, когда вернувшиеся хозяева снова загрузят их багажом и провизией.

Я обошел городок в поисках открытого магазина. Вывеска в одной витрине гласила: «Веселой зимы – увидимся весной. Ларри и Дон». Под надписью один молодец в спортивных доспехах тащил другого, устроившегося в детской тележке. Где-то хлопнул ставней ветер, и стайка встревоженных чаек тут же отозвалась пронзительными, хриплыми криками. В агентстве по недвижимости несколько человек пили кофе. Я прошел мимо и направился к универсальному магазину.

Женщина за прилавком, бодрая старушка, судя по ее энтузиазму, уже несколько дней не контактировала с представителями человеческого рода. Разразившись десятиминутным монологом, она успела затронуть такие темы, как погода, общее состояние и ход ремонта набережной, а также опасное разрушение дорог вследствие увеличивающегося количества велосипедов. Остановить ее было невозможно, и к тому моменту, когда она наконец умолкла, я знал об острове все, за исключением того единственного объекта, который представлял для меня интерес: дома под названием Коконат-Гроув на Дюнвей-авеню. Вот тут файр-айлендский фонтан знаний споткнулся. Она лишь сообщила, что дом принадлежит кому-то, кто, как ей представляется, живет в Нью-Йорке и снимает его через какое-то агентство. Прошлым летом дом по большей части пустовал, хотя иногда в нем и появлялся высокий блондин, то ли Харрис, то ли Харриман. Иногда он приезжал один, а иногда с другим мужчиной. По магазинам ни тот ни другой не ходили и никакого интереса к общественной жизни острова не проявляли. Она спросила, не подумываю ли я арендовать Коконат-Гроув. Я ответил, что, по слухам, объект собираются выставить на продажу, и мне хотелось бы на него взглянуть.

Женщина подробно – пожалуй, даже слишком – расписала, как туда попасть. Я поблагодарил ее и тронулся дальше. Объявление на окне деревянного полицейского участка предупреждало о необходимости покупки лицензии на велосипед. Другое, большое и установленное на самом виду, извещало, что на пляже запрещается есть, пить и переодеваться, что использование радиосредств регулируется и что мне надлежит самому убирать за своей собакой. Похоже, население Файр-Айленда плохо представляло жизнь без объявлений.

Миновав водоочистительную станцию, я вдруг обнаружил, что оказался за городом. Передо мной лежала длинная бетонированная дорожка, обсаженная с обеих сторон вечнозеленой растительностью – соснами, пихтами, падубами. Если кто-то задумал устроить засаду, лучшего места было не найти. Я порадовался, что потрудился замаскироваться, но понимал – как понимал это и тот, кто мог сидеть в засаде, – что любителей оздоровительных прогулок по острову в такое время найдется не много.

Я поглубже сунул руку в карман пальто и крепко сжал рукоятку пистолета, положив палец на предохранитель. Некоторые агенты не любят носить оружие, но я не из их числа. Другие предпочитают держать при себе что-то незаметное и скромное – на мой же взгляд, пушку лучше иметь на размер больше, чем на размер меньше.

Нам позволено выбирать оружие по своему вкусу, и в данный момент моей спутницей была «Беретта-93R» – один из самых современных пистолетов из представленных на рынке. В магазине пятнадцать или двадцать девятимиллиметровых патронов «парабеллум». В полуавтоматическом режиме пистолет выстреливает по одной пуле, в автоматическом стреляет короткими очередями по три пули. При наличии достаточного боезапаса в минуту можно выпустить сто десять пуль – вполне достаточно, чтобы выпутаться из сложной ситуации. В качестве дополнительного гаджета предлагается вторая рукоятка перед спусковым крючком – для более точного ведения огня из положения с двух рук. Оружие это почти такое же точное и мощное, как автомат, и к тому же легко укладывается в плечевую кобуру под левой подмышкой. При необходимости кобура легко разбирается и собирается заново таким образом, что со стороны все напоминает кинокамеру с приставной пистолетной рукояткой – незатейливо и обманчиво, до такой степени, что на удочку попадаются даже инспектора безопасности воздушных линий.

Я миновал череду современных деревянных домиков и бунгало, большей частью с закрытыми на зиму ставнями, – все они выглядели унылыми и негостеприимными в чахнущем свете уходящего дня. Зная логический маршрут к дому, я выработал альтернативный, свой собственный, который должен был, по моим расчетам, вывести меня к дальней стороне дома. Полное незнание острова, конечно, не помогало, но, поскольку все дорожки шли либо вдоль, либо поперек, проложить путь оказалось не так уж трудно. Я просто пересек островок по ширине, держась как можно ближе к кустам. На одном перекрестке меня едва не сбил старичок на велосипеде и с удочкой за спиной. Этот знак существования разумной жизни меня даже приободрил.

Я вышел на Дюнвей-авеню в самой дальней – если указания продавщицы соответствовали действительности – точке от Коконат-Гроув. Бетонированная, как и все прочие, дорожка, ровно расставленные вдоль нее домики. Прикинул – до объекта примерно триста ярдов. Небо оставалось еще слишком светлым, и я укрылся в тени у крылечка необитаемого домика – ждать, пока стемнеет.

Ночь спускалась быстро, и уже через полчаса я покинул убежище, пересек Дюнвей-авеню и прошел до следующего перекрестка. Еще триста ярдов – и мне открылся высокий дом почти футуристического дизайна с мансардой. Пожарная лестница, представлявшая собой статуи стоящих друг у друга на плечах обнаженных мужчин, как раз достигала мансарды. Я поднялся и, ступив на подоконник, вскарабкался на крышу. Было уже темно, и я осторожно переполз на дальнюю сторону. Примерно в пятидесяти футах находилось бунгало, за задернутыми шторами которого маячил свет. Я достал из кармана бинокль ночного видения, купленный утром в Нью-Йорке, и попытался рассмотреть бунгало лучше. Судя по тому, что во всей округе свет горел только в нем, это и был Коконат-Гроув. Шторы на ближайшей ко мне стороне были полностью задернуты. Я оглядел прилегающую местность, представшую передо мной с какой-то жутковатой ясностью. Детали проступали столь четко, что от меня не спрятался бы даже проскочивший кролик. Искать цель долго не пришлось – кто-то здоровенный, в макинтоше, разлегся на крыше второго от бунгало дома, ближе к причалу. Справа от незнакомца лежала винтовка с оптическим прицелом. Бедняга, должно быть, уже околел до полусмерти. Не спуская глаз с дорожки, по которой я должен был бы подойти к бунгало, он приложился к термофляжке.

Я решил, что разберусь сначала с Харрисоном, и пусть парень в засаде еще немного померзнет. Спустившись на землю, я прямиком прошел к бунгало и шагнул к занавешенному окну, за которым горел свет. При ближайшем изучении щелка все же нашлась. Я заглянул – открывшийся вид удовольствия не доставил: высокий светловолосый мужчина, определенно Чарли Харрисон, лежал, совершенно голый, на чем-то вроде медицинской кушетки. Второй, пониже ростом, темноволосый и тоже голый, аккуратно выдавливал на поясницу лежащему желеобразное содержимое тюбика и медленными, любовными движениями втирал мазь в спину. Потом он перешел к ягодицам, просунул руку между ног и прошелся по внутренней стороне бедер. При каждом движении Харрисон изгибался и корчился в экстазе.

В паре шагов от меня находилась дверь, и я, протянув руку, осторожно ее толкнул. Дверь была самая обычная – деревянная рама с натянутой металлической сеткой, оберегающей североамериканские дома от насекомых. Дверь качнулась и приоткрылась, явив вторую, с автоматическим йельским замком. Я всегда ношу с собой небольшое плоское устройство со скошенными кромками, особенно хорошо подходящее именно для йельских замков. Данный не стал исключением. Дверь открылась, и я, держа перед собой пистолет, вошел в кухню. Закрытая дверь справа вела, по всей вероятности, в ту самую комнату, где и проходила вечеринка. Если ничего не изменилось, оба ее участника находились в положении спиной к двери. Я осторожно потянул дверь на себя и услышал голоса.

– О, Хоуи, о-о-о-о… у-у-у-у… вау! О… вау! Ну же, давай, вставь мне!

Теперь я видел их во всей красе, вот только положительных впечатлений это не добавило.

– Надо нанести еще геля.

– Да, да!

Хоуи повернулся и направился в кухню. Я притаился за дверью и, когда он прошел мимо, тихонько притворил ее за ним, зажал ему рот левой ладонью и врезал правой в основание шеи. Он тут же обмяк, и я бережно опустил его на пол. Присмотрелся – лицо незнакомое. Я снова открыл дверь. Харрисон лежал в той же позе, нетерпеливо сжимая и разжимая кулаки. Я подошел и с ходу всадил дуло в анус.

Боль и экстаз вырвались из Харрисона глухим, глубинным рыком:

– У-у-у-у-у! Bay! Хоуи!

– Я не Хоуи, и это не мой малыш.

Он замер на мгновение, потом повернул голову в мою сторону. Я надавил посильнее, и Харрисон со стоном уткнулся лицом в подушку, моментально покрывшись гусиной кожей.

– Больно! У-у-у-у-у! Ты делаешь мне больно.

– Минуту назад было не больно, а у Хоуи прут дюйма на три подлиннее.

– У-у-у… Ради бога, убери… у-у-у-у-у… Ты кто… а-а-а-а-а… Что тебе надо?

– Я буду спрашивать, ты – отвечать. – Я продвинул дуло чуть глубже. Харрисон застонал по-настоящему. – Первое. Кто твой друг, тот скрипач на крыше?

– Что?

– Ты слышал. Твой приятель в макинтоше и с пукалкой. Шотландские куропатки его вряд ли интересуют, а если интересуют, то он не в тех местах их ищет – слишком далеко на запад забрался.

– Убери… пожалуйста, убери эту штуку… у-у-у-у… – Теперь Харрисон уже хныкал да еще и дрожал.

– Говори.

– Я ничего не знаю. Не знаю, кто там. Правда не знаю.

– На крыше, с той стороны дороги, лежит парень с винтовкой. Полез он туда явно не здоровья искать. Кто он?

– Понятия не имею. Честно. У-у-у-у-у… пожалуйста… убери эту штуку. Я его не знаю и в жизни не видел.

– Ладно, приятель, сменим тему. Что тебе говорит номер 14В?

– 14В?

– Не придуривайся. Ты слышал. Говори. – Я продвинул дуло на пару дюймов – жестко, по-мужски, – и Харрисон закричал от боли. – Тебе вот что надо понять. Я приехал сюда издалека только для того, чтобы потрепаться с тобой, и не вернусь домой, пока не получу ответы или ты не отдашь концы. В твоих интересах давать правильные ответы, потому что за каждый неправильный ты будешь получать вот так. – Еще толчок – и пронзительный вопль. Мое ухо уловило не только боль. – Понял?

– Да.

– Хорошо. Начнем сначала. Твое имя – Чарльз Мортон Харрисон?

Он утвердительно хрюкнул.

– Родился в Шарлотсвилле, штат Виргиния, 14 октября 1937 года?

Похожий звук.

– Твои родители, оба брата и сестра погибли в авиационной катастрофе в Акапулько 20 декабря 1958 года?

– Да.

Я ткнул с силой, так, что он поперхнулся и закашлялся.

– За что?

– За вранье.

– Это правда.

– Чарльз Мортон Харрисон, родившийся в Шарлотсвилле, штат Виргиния, 14 октября 1937 года, чья семья погибла в Акапулько 20 декабря 1958 года, был призван в армию США 12 января 1966 года. 10 мая того же года его отправили во Вьетнам. 2 июня патруль из шести человек, в состав которого он входил, попал во вьетконговскую засаду. Все вместе эти шестеро получили двести девяносто пуль. Их останки нашли в тот же день. Так кто ты, черт возьми, такой?

Глава 14

Его звали Борис Каравенов, и он работал на КГБ. Внедрили четырнадцать лет назад, воспользовавшись гибелью Харрисона. Русские искали кого-то, кто работал в компьютерной области и не имел близких родственников, которые могли бы его опознать. После гибели Харрисона во Вьетнаме Каравенова, выбранного по причине внешнего сходства, аккуратно внедрили в США, удалив из послужного списка все записи о военной службе. В этом месте я позволил себе улыбку: говоря языком американцев, вышел на первую базу.

Свою историю Каравенов излагал странным тоном – с облегчением, словно сбрасывал годы обмана и тревог, с восторгом человека, избавляющегося от кандалов, но и с сожалением, словно, отказываясь от личины Чарли Харрисона, расставался со старым другом. Закончив, он уткнулся лицом в подушку, обмяк. Какое-то время лежал неподвижно, потом приподнял голову и посмотрел на меня:

– Пожалуйста, убери пистолет, и я расскажу все, что знаю.

Я поверил ему. Убрал «беретту». И он заговорил.

Каравенов изучал компьютерное программирование в ленинградском институте, когда люди из КГБ предложили ему отправиться в Америку. За год пребывания в академии в Ижевске из него сделали американца. Его научили быть хорошим американцем, симпатичным американцем, противным американцем. Его научили тому, что он должен знать об американской истории и чего знать не должен, как говорить о футболе и бейсболе, о Йоги Берра и других великих времен его юности, как ходить и разговаривать, когда покупать побитый «шевроле» и когда менять побитый на менее побитый, почему «шевроле» ни в коем случае нельзя менять на «линкольн-континенталь», что смотреть по телику, как жевать резинку и как есть гамбургер. Его даже научили пердеть по-американски.

В цепочке русской разведки в Соединенных Штатах Борис Каравенов занимал последнее место. На него возлагалась задача физической переправки в Москву той информации, которую шпионская сеть КГБ собирала в этой стране. Он также получал из Москвы инструкции для сети и отвечал за передачу их по назначению. Неудивительно, что инструментом для выполнения задания Каравенов выбрал компьютеры.

Большинство обладателей компьютеров сталкиваются с той же проблемой, что и большинство автовладельцев: они понятия не имеют, что происходит под капотом. В результате им приходится полностью полагаться на экспертов, услугами которых они пользуются. Возможности, открывающиеся перед мошенниками-операторами, огромны. Один предприимчивый программист некоего нью-йоркского банковского концерна добавил несколько нулей к своему банковскому счету, снял деньги, вложил их с умом, заработал несколько миллионов долларов, вернул деньги банку – с процентами – и восстановил свой баланс до первоначального уровня, переведя прибыль на номерной счет в Швейцарском банке. Этот миллионер целый год убеждал своих работодателей, что провернул такой трюк.

Есть немало примеров того, как ловкие компьютерные операторы, выяснив, что машины способны на куда большее, чем требуется их хозяевам, устанавливали прибыльные побочные связи, предоставляя пространство и время другим компаниям без ведома своих работодателей. Один такой оператор, консультировавший совет директоров торговой компании по вопросу покупки компьютера, позаботился о том, чтобы был приобретен компьютер, значительно превосходящий имевшиеся потребности. Под другим именем и из офисов, находящихся за тысячи миль, он арендовал этот самый компьютер от имени крупного агентства по прокату автомобилей, фабрики игрушек, бюро путешествий, больницы. Пять лет все шло чисто и гладко, и афера вскрылась только после его гибели в автомобильной аварии.

В мире вряд ли найдется авиалиния, которая не подключена к компьютерной системе. Видеоэкраны – такой же неотъемлемый атрибут билетной кассы или стойки регистрации, как и улыбки стоящих за ними девушек.

У каждой авиалинии в каждом крупном городе есть подключенный компьютер. Все компьютеры соединены телефонными линиями. У «Пан-Америкэн» такой центр есть возле Нью-Йорка. Если какой-нибудь Гарри Смит, находящийся с деловым визитом в Токио, хочет заказать билет на рейс из Лондона в Лос-Анджелес, девушка за стойкой «Пан-Ам» в Токио вводит запрос на своем терминале. Запрос проходит по телефонным линиям в Нью-Йорк, и уже через долю секунды компьютер в Нью-Йорке проверяет заказы на данный рейс и дает ответ: все зарезервировано или же свободные места есть. При наличии свободных мест компьютер сообщает, сколько их и какие это места: первый класс, эконом или бизнес. Компьютер должен работать быстро, потому что, может быть, сотни людей по всему миру стоят у касс «Пан-Ам» и ждут информации по этому же рейсу. Как только Гарри Смит получает билет, компьютер делает отметку и сообщает всем, что одним местом стало меньше.

Одновременно с заказом билетов главный компьютер ведет бухгалтерию «Пан-Ам», рассылает счета, рассчитывает зарплату, следит за тем, сколько галлонов топлива использует каждый самолет на каждом рейсе, отмечает ВИП-клиентов, контролирует число заявок на кошерное и на вегетарианское меню, летящих без сопровождения детей, престарелых пассажиров, требующих особой помощи, местонахождение самолетов в данное время, определяет, кто на чем летит, какой будет численность пассажиров в следующем месяце, кто и что заказывает по почтовому каталогу в каждом рейсе, и рассылает соответствующие товары. Вдобавок ко всему через телефонные линии каждый компьютер связан со всеми компьютерами всех других авиалиний, так что, если Гарри Смит не может улететь в Нью-Йорк с «Пан-Ам», «Пан-Ам» имеет возможность заказать ему билет на TWA, «Бритиш эруэйз», «Эр-Индия», «Джапан эрлайнз», «Сингапур эрлайнз», КГМ, «Люфтганзу», «Эр-Франс» или любую из великого множества других компаний, чьи серебристые птицы день и ночь бороздят небеса всего света.

Работы у него хватает.

Бизнес международных авиаперевозок уникален именно по причине мировой сети офисов. Некоторые бюро путешествий и агентства по прокату автомобилей прилагают отчаянные усилия, чтобы пополнить эти ряды, но до авиалиний им всем еще далеко. Во всех крупных городах и во всех аэропортах есть компьютерные терминалы, обеспечивающие мгновенный доступ к полетной информации как своей линии, так и остальных.

Информация, передающаяся двадцать четыре часа в день семь дней в неделю, свободно и быстро между странами и городами всего света на первый взгляд вполне безобидна: номер рейса, пункт вылета, пункты промежуточной посадки, место назначения, день недели, время дня, тип самолета, число мест. По большинству пассажиров никаких особых данных нет, и они путешествуют просто как имена в списке. Но по некоторым информация есть и ее много. В объем, отводимый в компьютере на каждого пассажира, можно поместить две-три страницы романа.

Для связи с Москвой Борис Каравенов использовал объем, предназначенный для места 14В. Подключившись к проводам, идущим из отделения билетной кассы, он без труда связывал компьютеры «Интерконтинентал» с сетью международных авиалиний. Используя чип, идентичный тому, что был у меня в кармане, он мог в любое удобное время зарезервировать место 14В на любом рейсе любой авиалинии. Короткий кодовый сигнал уведомлял билетную кассу «Аэрофлота» в Москве о соответствующем рейсе, информация – разумеется, в зашифрованном виде – записывалась, потом предварительный заказ отменялся, и информация навсегда стиралась из компьютерных баз данных. Если Москва желала передать сообщение Каравенову, все происходило в обратном порядке.

Решение первой части головоломки доктора Юрия Орчнева было найдено.

Психологи говорят, что почти все преступники, мелкие или крупные, испытывают тайное желание сознаться в своих преступлениях, пусть даже для них это почти акт бравады. При умелом допросе преступник может раскрыться, как восторженный школьник, с радостью излить все, что знает, и при этом не упустить ни единой детали. Примерно в таком психологическом состоянии был и Каравенов. Сумей я выбраться с острова живым, информации для доклада в Лондон было бы более чем достаточно.