Текст книги "Невидимый флаг. Фронтовые будни на Восточном фронте. 1941-1945"

Автор книги: Питер Бамм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

В один прекрасный день русские самолеты на бреющем полете атаковали террасу замка, расположенного на побережье, на которой командующий немецкими войсками в Крыму давал торжественный обед для своих подчиненных, которых он только что наградил Рыцарскими крестами. На следующий день весь Крым задыхался от хохота, слушая истории о том, с какой скоростью эти герои ныряли под столы и прятались в подвалах.

Мы не придавали большого значения тем предзнаменованиям, с помощью которых боги старались уберечь нас от греха гордыни.

Немецкие армии рвались вперед через Дон и Кубань на Кавказ. Они достигли побережья Каспийского моря [3]3
  Явное заблуждение автора.


[Закрыть]. Они достигли Волги. Тогда мы впервые услышали название Сталинград.

Мы все были преисполнены уверенностью в победе. Воинственные германские племена, современные остготы, начали мечтать о заселении Крыма. Поскольку земли эти были ничейными, мы пытались застолбить их за собой, подобно тому как это в свое время делали золотодобытчики на Клондайке; мы решали между собой, где будет возведен загон для овец, где будут цвести персиковые сады, а где будет расти кукуруза. Во времена Великого переселения народов здесь, на юге России, была основана империя остготов. Они бесследно исчезли в потоке времени, и следы их были утеряны. По всеобщему убеждению, хотя и не доказанному, эти легендарные люди не исчезли во мраке прошлого и превратились в наших уважаемых предков. Мечта о мировом господстве захватила умы даже наиболее трезвомыслящих из нас.

Затем победоносные потомки остготов поедут домой в отпуск и снова окажутся в столь знакомых им рабочих пригородах Берлина или же в небольших городках Померании и Бранденбурга. Когда они вернутся домой, обеспокоенные тем, что в новом рейхе, казалось бы, привычные для них вещи становятся все более чуждыми и незнакомыми, они поймут, что Германия для них больше не является домом, что именно армия стала их домом, а война – образом жизни.

Когда пришла пора осенних штормов, а перекатиполе опять помчались по бескрайним степям немыслимыми зигзагами, бог войны сбросил свою последнюю маску. Плотину, сдерживавшую поток бедствий, прорвало. Беда пронеслась над чащами, мечтами, трупами погибших, над слезами тех, кто страдал, и мужеством тех, кто стойко переносил страдания, над ужасом отчаяния и отчаянной храбростью – перевернулась очередная страница истории.

Глава 15
Первое жилище Адама

Дорога, по которой мы продвигались в сторону Краснодара, бывшего Екатеринодара, пролегала вдоль Азовского моря. Ранней осенью 1942 года вновь пошли дожди, и наша борьба с распутицей началась по новой. Пронизывающий северный или северо-восточный ветер дул со стороны моря, швыряя нам в лицо смесь снега и дождя. Поскольку мы ехали целый день, наши левые щеки постепенно замерзали сильнее, чем правые. Колеса наших повозок все глубже и глубже завязали в грязи на дорогах, и мы постоянно пытались поскорее объехать дорожные ямы по полям. Время от времени мы опять вынуждены были распрягать лошадей из одной повозки, запрягая их в другую; время от времени опять только ценой неимоверных усилий удавалось вытаскивать повозки из грязи; время от времени нам опять казалось, что мы застряли раз и навсегда. В некоторые дни нам не удавалось проехать за день более 2 или 3 километров. Нам приходилось добывать корм для лошадей. Незадолго до описываемых событий, еще до того, как пошли дожди, мы могли за один день преодолеть такое расстояние, на которое теперь приходилось тратить целую неделю.

Я ожидал подхода нашей медицинской роты в той точке, где дорога делает резкий поворот на юг, то есть в сторону от берега моря. В этой пустынной местности я нашел заброшенный крестьянский дом, где можно было разместить личный состав, рядом с ним находилась большая конюшня. Мы прикрыли одеялами отверстия в стенах, где некогда, вероятно, были окна. В мои обязанности входило выдергивать из движущихся войсковых колонн повозки нашей роты в тот момент, когда они проходили в этом месте, если же они проскакивали мимо, вернуть их уже не было возможности; лошадям приходилось ночевать прямо в открытом поле.

В это время у нас возникла одна не совсем обычная проблема. Сильно превысив квоту, мы отправили более половины личного состава в отпуск. Если начнутся бои, это может иметь для нас очень неприятные последствия. Кроме того, когда в Симферополе мы получили приказ о передислокации, наличных людей не хватило даже на то, чтобы усадить их в качестве возниц на все повозки с имевшимся у нас имуществом.

Это были восхитительные дни. Появился сержант Германн и вежливо спросил, можно ли нас пригласить на обед в столовую для унтер-офицерского состава. Ромбах принял это приглашение.

– Что там готовится?

– Пианино! – Хитрое лицо Германна приняло серьезное выражение.

– Я имею в виду, что там готовится на обед?

– Пианино!

– Пианино?

– Мы только что сменяли его на три овцы.

Наши унтер-офицеры постепенно перенимали привычки русских бояр. Из баранины были приготовлены шашлыки. Во время обеда безотказный и надежный сержант Кляйн, заведовавший перевязочной, поведал нам о том, как он навестил во время отпуска своего бывшего хозяина, владельца транспортного агентства:

– Он сказал, что возьмет меня обратно на работу после окончания войны, но будет платить только половину прежней зарплаты. Я спросил его: «Почему только половину?» – «Потому, – сказал старый ублюдок, – что ты не так умен, как мне раньше казалось». – «Я? Почему?» – «Ты не можешь быть умным, если провел всю войну на фронте. Ты мог бы найти себе и лучшее применение».

Мы засмеялись. Все понимали, как прав был старик. Но после 3 лет войны между нами возникла некая духовная близость. Любой человек, который нас покидал, уносил с собой частицу нас самих; оставались верность, преданность, память о совместных испытаниях, юмор и взаимопонимание. Было что-то успокаивающее в осознании того, что при любых обстоятельствах ты можешь положиться на другого. Феномен боевого братства имел свое очарование. Во время любых ужасных катастроф, которые приносит с собой война, даже если волею обстоятельств рядом оказываются совершенно разные люди, какими бы разными у них ни были характеры, у них не остается другого выбора, кроме как дружить. Однако, разумеется, речь не идет о том, чтобы оправдывать войну только на основании того, что некоторые производные от нее вещи выглядят не так уж отталкивающе.

Во время этого обеда мы подробно поговорили обо всех отсутствующих, которые находились в отпусках. Несколько капралов согласились надеть гимнастерки рядовых и занять места ездовых. Вотруба, который получил признание у местного населения в качестве переводчика, пригласил десять гражданских лиц. Все русские прекрасно знали, как управляться с лошадьми, поэтому десять человек для подобной работы удалось найти без особого труда. Они получили деньги и водку для себя лично и хлеб для своих семей. Одетые в немецкую военную форму, они были готовы сопровождать нас на протяжении более 200 километров, хотя мы и не могли им гарантировать, что они смогут вернуться обратно в Симферополь. Они отличали нас от партии более точно, чем мы сами могли это сделать. Все это промелькнуло у меня в голове, пока я поджидал свою роту.

С берега доносился шум прибоя. Шторм бушевал как над морем, так и над сушей. Рваные облака летели над землей. С пронзительными криками носились чайки. С начала времен природа сохранилась в своей первозданной красоте в некоторых забытых уголках земли. Час за часом я смотрел на белую полоску пены, остававшейся после убегавших волн. Азовское море обычно бывает спокойным, но буря гонит волны на его сохранившие девственную красоту берега. Я почувствовал, как холод медленно начинает пробираться в глубь тела; можно, конечно, было согреться, немного прогулявшись, но мне нечем было укрыться от капель дождя, которые быстро превращались в лед. Я направился в сторону маленького домика, который находился примерно в 200 метрах от меня; за его стенами я мог хотя бы на несколько минут укрыться от бури и даже выкурить сигарету.

В доме жили люди, и я вошел внутрь. Мои очки запотели, я попытался протереть их онемевшими пальцами и уронил. В домике была только одна комната, в которой на скамье, стоявшей возле стены, сидели три солдата. Они помахали руками, что при желании можно было принять за отдание чести.

В принципе я должен был устроить им суровую выволочку. В немецкой армии отдание чести является символом дисциплины, а от соблюдения дисциплины зависит само существование армии. Но здесь, в этом заброшенном домике – холодном, терзаемом штормом, который мог бы послужить первым жилищем Адаму после его изгнания из райского сада, – отдание чести, точно так же, как и выговор, выглядели бы одинаково нелепыми.

На громадной сковородке, стоявшей на железных кругах, прикрывавших округлое отверстие в верхней части печи, женщина жарила дюжину яиц. Вторая женщина, очень старая, закутанная в овчину, лежала на возвышении над большой мазаной печью. Стайка маленьких детей, младшие из которых были совершенно голыми, ползали у нас под ногами; они играли с покрытой щетиной черной свиньей, которая испуганно бегала по этой убогой хижине. Но когда мой нос вновь обрел способность воспринимать запахи, я моментально понял, там стоит такая невероятная вонь, что я предпочел опять выйти на улицу и мерзнуть на свежем воздухе в течение еще получаса, прежде чем я рискнул опять зайти внутрь дома.

Своей милостью Господь даровал нам возможность жить только в узком спектре электромагнитных волн. Между абсолютной точкой замерзания, составляющей —273 градуса по Цельсию – температура открытого космоса во Вселенной, – и несколькими миллионами градусов в центре Солнца имеется промежуток менее чем в сотню градусов, в котором могут жить живые существа. Точно так же в спектре возможностей имеется весьма узкий промежуток, в котором могут существовать культура и цивилизация.

Человек был изгнан из рая, и он больше уже никогда туда не вернется. А что, если так называемый прогресс является всего лишь одним из поворотов спирали, ведущей обратно к примитивному состоянию?

Наконец, ближе к вечеру, прибыла наша рота. Ничто меня так не согревало, как благодарность от людей, для которых я нашел пристанище в сложившейся ситуации. В большой конюшне мы легли на солому среди лошадей и уснули так, как могут спать только солдаты.

На следующее утро мы обнаружили проселочную дорогу, следуя по которой смогли срезать путь на 8 километров. Через 3 дня ударил мороз, рота выступила в середине ночи и продолжала двигаться вперед до тех пор, пока земля под лучами солнца не оттаяла опять. За это время рота продвинулась вперед примерно на 12 километров. Вскоре шоссе превратилось в нечто вроде грунтовой дороги. Самбо на его мотоцикле удалось добраться до Краснодара, и он вернулся обратно с весьма приятными новостями, что наши старые друзья из мостостроительной колонны, которой командовал капитан Штуббе, находятся именно там. Штуббе немедленно направил к нам три своих замечательных трактора, один из которых был загружен сеном. Мы отдыхали в течение целого дня, поэтому лошади могли вдоволь наесться, затем подцепили наши повозки к тракторам и двинулись в путь. Возничие оседлали своих тяжелых лошадей, на которых была надета сбруя, и скакали рядом. Таким образом, когда мы въехали в Краснодар, со стороны наша компания больше всего напоминала цыганский табор. Рота разместилась на постой по частным домам. Капитан Штуббе тщательно подготовился к нашему прибытию; он заботился о нас как родной отец и старался, чтобы мы ни в чем не испытывали недостатка. Впервые в жизни нам довелось есть икру прямо из жестяных банок; Кубань является одной из рек, где водится осетр.

В Краснодаре все еще сохранялось немало примет, оставшихся от царских времен. Тоталитарный режим не смог наложить свой отпечаток на неповторимую своеобразность этих мест. Казаки все еще носили свою традиционную одежду – высокие меховые шапки из персидского каракуля и красные рубахи с вышивкой на груди. На всем лежала печать необычности, ясно ощущалось влияние Востока и в том, как они ехали по улице, высоко приподнявшись в седле, сидя прямо, как кочерга, на своих быстрых и чрезвычайно выносливых маленьких лошадках. Здесь даже сохранились лавки древностей, в которых бойкие темноглазые армяне предлагали на продажу старинные изделия из серебра и ковры – можно было приобрести великолепный персидский ковер за банку кофе. Между солдатами и торговцами быстро завязались деловые контакты, но, поскольку солдатам приходилось таскать все свое имущество у себя на спине, торговый ажиотаж быстро иссяк.

Как только мы расположились, чтобы побеседовать по душам с капитаном Штуббе, нам сообщили, что из отпуска вернулся наш квартирмейстер. Он был мастер решать административные вопросы, но больше всего на свете этот жизнерадостный молодой человек с большими голубыми глазами любил красиво пожить. Он сочетал эту страсть с непомерным желанием добиться популярности. Эти два стремления было трудно сочетать между собой, но он решал эту проблему блестяще, стараясь, чтобы вся рота жила не хуже его, – так что мы не находили в его желаниях ничего предосудительного.

Квартирмейстер явился в сопровождении 35 служащих нашей роты. Когда ему сообщили в Херсоне, что он больше не вернется в Крым, и вместо этого он получил предписание следовать на Терек, он повел себя благоразумно и дальновидно. Очевидно, трудно было не заметить, что половина нашей медицинской роты все еще не вернулась из отпусков. Поэтому ему пришлось провести несколько дней и ночей на железнодорожном вокзале в Краснодаре, снимая с поездов наших людей. После своего возвращения он поселился в доме самой красивой в городе девушки. Несмотря на это обстоятельство, в его больших голубых глазах поселилась тоска, и как-то раз он сказал, что она является коммунисткой до мозга костей, и поэтому он вынужден вести себя с ней крайне осторожно.

Однажды я зашел к нему домой, поэтому у меня была возможность взглянуть на эту девушку. Она жила в большом доме, и вход в жилые помещения вел через галерею, тянувшуюся вокруг внутреннего дворика, в котором собирались все обитатели дома. Кто-нибудь рассказывал историю, а остальные смеялись; здесь же, рядом, стояли тощая коза и паршивый пес. Вероятно, это была одна из веселых историй, написанных Михаилом Зощенко. Я поднялся по шаткой скрипучей лестнице, и собравшиеся люди смотрели на меня с любопытством. Дверь открыла пожилая женщина, одетая в скромное платье, латанное и перелатанное сотни раз, впрочем, такие же платья носили почти все женщины в России.

Квартирмейстер поставил передо мной на стол бутылку старого доброго арманьяка. Затем пожилая женщина принесла чай в старинном и очень ценном серебряном чайнике для заварки, который являл собой прекрасный образец русского классического стиля. Она разлила чай. Я посмотрел на нее; и пока я смотрел на нее, то вспомнил прекрасные руки одной пожилой дамы, хозяйки замка в Нижней Баварии, где мне часто приходилось бывать в гостях. У этой старухи были точно такие же руки, хотя они и огрубели от работы, но грациозность ее движений, когда она разливала чай, приличествовала бы хозяйке любого замка. Когда я впервые на нее посмотрел, то сразу же заметил следы былой красоты на ее лице. Разумеется! Она из «бывших». Я поблагодарил ее по-французски:

– Большое спасибо, мадам.

Вскрикнув от удивления, она уронила чайник для заварки. Точно так же на французском языке она ответила:

– О, господин! Вы говорите по-французски? Вы бывали в Париже? Вы…

А затем случилось нечто необычайное. С той торопливостью, которая заставляет русских женщин разговаривать по-французски даже быстрее француженок, она пыталась выразить свое удивление. Однако это усилие оказалось чрезмерным для нее. Она начала заикаться и задыхаться; она не могла подобрать правильные слова; она уже порядком подзабыла французский язык и начала плакать. Ее дочь вошла в комнату; вероятно, она услышала, что ее мать плачет.

Тамара Михайловна носила так называемый «казак», доходившее до колен платье, которое подчеркивало все достоинства ее фигуры, а также кожаные сапоги, предназначенные для верховой езды. Ее черные волосы были коротко острижены. У нее были темные выразительные глаза, широкое лицо с изящно очерченными висками, немного смуглого цвета с розовым румянцем на щеках, и белоснежные зубы. Ей была присуща природная красота, «grande beaute», как говорят французы, которая встречается крайне редко. Я потерял дар речи от восхищения – вероятно, она привыкла к тому, что производит такое впечатление на мужчин. Благоразумный квартирмейстер выглядел смущенным.

Вчетвером мы, наконец, попили чаю. Пожилая дама была по происхождению аристократкой. В молодости она была богатой – владела земельной собственностью площадью примерно в 80 тысяч квадратных акров вблизи Екатеринбурга, что на Урале. Она много путешествовала и хорошо знала Европу.

Ее муж погиб во время Гражданской войны, так как служил офицером в деникинской армии. Тамара Михайловна выросла уже после революции. Она вступила в комсомол, молодежную коммунистическую организацию, позднее стала членом коммунистической партии. Она ничего не знала о том великолепии, в котором раньше жила ее мать. Она не только ничего не помнила об этом, но даже была убеждена, что рассказы ее матери являются контрреволюционной пропагандой. Хотя она не говорила по-французски, ее немецкий был вполне сносным. До начала Второй мировой войны немецкий входил в число обязательных предметов, изучавшихся в советских средних школах.

Пожилая женщина попросила меня:

– Расскажите ей о Париже!

Первым делом я поведал ей о парижском метро. Я знал, что советская пропаганда восхваляла московское метро как величайшее достижение социалистического государства. Тамара Михайловна отказывалась верить, что подземная железная дорога в Париже уже существует на протяжении жизни целого поколения.

Пожилая женщина, довольная тем, что подтверждаются все ее слова, настоятельно просила меня продолжать свои рассказы. Вот так мы и сидели. Я рассказывал об Эйфелевой башне, о небольших артистических кафе на Монмартре; о семи холмах, на которых стоит Рим, и о расположенной в этом городе площади Святого Петра, рядом с которой находится Ватикан; о Трафальгарской площади и Британском музее в Лондоне; о Берлине и дворце Сан-Суси; о Мадриде и о дворце Эскориал.

Вокруг этой прекрасной девушки рушился один мир и возникал другой. Она стала забрасывать меня вопросами. Постепенно стали собираться и другие обитатели дома, заинтригованные происходящим. Чай разливали безостановочно, а затем начался – на трех языках – один из тех великолепных вечеров, устраивать которые русские непревзойденные мастера; один из вечеров, проведенный в бурных дискуссиях, заполненных неподдельным удивлением, искренним воодушевлением, добрым юмором. Только завоевав половину страны, молодой квартирмейстер начал, наконец, хоть что-то в ней понимать.

Когда поздно вечером девушка и я вышли подышать свежим воздухом на балкон, в небе над нами висела громадная кавказская луна. Мы разговаривали о России, о матушке-России, о Святой Руси; о ее великом прошлом, о ее предназначении в этом мире, о простом народе. Эта Россия еще полностью не исчезла. Тридцать лет, прошедшие после революции, ничего не изменили в душе русской женщины. Если кто-нибудь и переживет ужасы революции, так это будет она.

Но луна внесла свои коррективы в планы русской женщины и немца, который стоял и смотрел на нее. Я не был гостем в этой стране, и у меня были задачи, которые я должен был решать. Я вынужден был предупредить эту красивую девушку, что, поскольку она была членом коммунистической партии, ее жизнь находится в опасности. Только благодаря счастливой случайности ей вскоре удалось спастись от ареста.

Глава 16
Поворотный пункт

Поздняя осень 1942 года стала поворотным пунктом в великой драме, разыгравшейся в степях. Мы уже давно были не на «русской границе», мы подошли к жизненно важным центрам врага; мы привели громадную могучую нацию в движение; из Краснодара нас отправили по железной дороге на 400 километров в юго-восточном направлении. Мы высадились в Моздоке, который расположен совсем недалеко от Владикавказа. Этот город, который прикрывал с севера горный проход к Тифлису и который русские отчаянно защищали, был жемчужиной Кавказа. Мы были ближе к границам Индии, чем к границам нашей родины.

В те дни Азия – громадная таинственная Азия – появилась у нас на горизонте. Солнце вставало над Каспийским морем и над древним Тифлисом, столицей грузинских царей, где в свое время прошли арабы, турки, персы; именно там Сталин сделал первые шаги в своей политической карьере; однажды, в 1918 году, его уже занимали немецкие войска – Тифлис, который был нашей желанной целью.

Мы совершили громадное путешествие вдоль северных берегов Черного моря, от Комотини в Греции до Моздока на Северном Кавказе; от точки, расположенной примерно в 300 километрах к западу от Константинополя, до точки, расположенной в 200 километрах к северу от Тифлиса. На берегах Эгейского моря, вблизи Александрополиса, мы последовали вслед за Одиссеем в пещеру Полифема. Возле Батума, в древней Колхиде, мы вступили на землю, откуда Ясон вывез золотое руно. Мы превратились в орду бродячих воинов.

Но нам так и не удалось привезти домой ни золотого руна, ни сокровищ. Нам было предназначено пройти через тяжкие испытания, прежде чем мы вернулись на землю наших предков. Нашей единственной наградой за все это стали только наши воспоминания.

Путешествие по железной дороге обычно обставлено определенными удобствами для простых солдат. Будучи опытными специалистами по преодолению любых трудностей, которые им могут встретиться в пути, наши люди устанавливали печки в товарных вагонах, в которых перевозили лошадей. Естественно, это было строго запрещено, поскольку солома могла легко воспламениться. Если двери закрыты, то шести лошадям, которые перевозились в каждом вагоне, было достаточно тепло и без всякой печки. Но все хотели, чтобы двери были открытыми. Они хотели посмотреть мир. Патрульного на железнодорожной станции в Краснодаре, начавшего возражать против печки, с помощью бутылки водки удалось легко убедить, что не существует никакой опасности. В пассажирском вагоне, в котором ехал личный состав, сержант Германн установил коленчатую трубу для отопления, которую он возил вместе с операционным оборудованием с тех пор, как приобрел ее в Румынии. Мы уговорили инженера прицепить наш пассажирский вагон позади паровоза, а затем подсоединили вагон к нему с помощью этой коленчатой паровой трубы. Все вагоны ездили по колее европейского образца.

В течение нескольких дней мы ехали по местам, которые совсем недавно упоминались в сводках вермахта. Нам нравилось часами сидеть в товарных вагонах; из них лучше всего был виден постоянно менявшийся кавказский пейзаж – благородный и раздольный, покрытый громадными полями кукурузы и зарослями грецкого ореха. У нас была масса свободного времени; была возможность отоспаться и наговориться в тишине и покое.

Во время своих отпусков большинство из наших людей испытали сильный шок; недовольство, охватившее всю Германию, произвело на них очень тягостное впечатление. Некоторые из наших людей в качестве санитаров сопровождали поезда, следовавшие в Германию. Эти поезда перевозили русских – мужчин и женщин, которые были завербованы в Севастополе на совершенно добровольной основе для работы в военной промышленности. Наши санитары были крайне встревожены теми условиями, в которых ехали эти люди. Мы все еще поддерживали добрые отношения с русскими. Нашим людям было неведомо, что эти русские едут прямиком в рабство, и все те недочеты, свидетелями которых они сами становились, списывали просто на недостатки в организации.

Однако далее в этом не было никакой необходимости. Нацистская партия торжественно провозгласила освобождение русского народа от большевистского рабства и позволила для вида учредить в Киеве марионеточное украинское правительство, которому было позволено только написать собственную конституцию. Сотни тысяч русских сражались в рядах немецкой армии и показывали такие же чудеса храбрости, как и во время своей недавней службы в рядах Красной армии. Они сражались за освобождение своей страны от советской власти. В то же самое время сотни тысяч пленных, которые не выражали особого желания сражаться против коммунизма, умирали от голода в концентрационных лагерях, разбросанных по Украине. Подобные сведения наши люди получали от конвоиров, с которыми время от времени они сталкивались в поездах.

Капитан граф Вюрмб, старый кавалерийский офицер, родом из южногерманской знати, позднее рассказывал мне о тех впечатлениях, которые ему удалось пережить, будучи командиром отряда казаков. В ходе летней кампании 1942 года он командовал тремя эскадронами в степи под Элистой; в каждом эскадроне было только по два немецких офицера и по нескольку немецких сержантов. Казаки были выше всяких похвал.

Однажды они пришли к нему и сказали, что их родные станицы расположены неподалеку и что они хотят съездить домой, привезти оттуда свежих лошадей, а также новых добровольцев. Ситуация складывалась несколько двойственная. Казаки могли просто дезертировать и присоединиться к Красной армии, но граф Вюрмб без всяких колебаний дал свое согласие.

Он знал, что нельзя ожидать от людей верной службы, если не доверяешь им. На два дня небольшая группа немцев осталась совершенно одна в бескрайней степи. На третье утро казаки вернулись обратно. Никто из них не сбежал, более того, они привели с собой 30 новых добровольцев. Казачий атаман с гордостью доложил немецкому командиру о прибытии.

Пока мы двигались в сторону реки Терек, стали появляться странные слухи. Признаки разложения Красной армии приняли такие масштабы, что они не на шутку испугали коммунистов. Отдельные части стали сдаваться немцам в полном составе; русские столкнулись с угрозой полного морального разложения своих войск. Появились слухи, что начались переговоры о перемирии – всегда ходили какие-нибудь слухи, даже о тех событиях, которые уже давно произошли, причем все сведения о них были сильно искажены. Черчилль посетил с визитом Москву. Где-то в таинственном мире дипломатии происходили некие важные события. Наши сердца были полны надежд.

Во время войны люди обычно воспринимают все события в крайностях, как ведущие в победе или к поражению. Однако теперь все постепенно обесценивалось. Больше не было искреннего желания одержать победу. Абсолютная власть Диктатора, неприкрытое высокомерие нацистской партии после победы – об этом было даже страшно подумать. Но еще страшнее была мысль о поражении. Солдат на фронте всецело находится под впечатлением искренних усилий сотен тысяч мужественных людей, которые окружают его. Непосредственные результаты борьбы, когда ты находишься в самой гуще сражающейся армии, вовлеченной в тотальную войну, отодвигаются куда-то все дальше и дальше за невидимый горизонт. Никто на самом деле не может предвидеть всех последствий войны. И в этой борьбе за существование солдат перестает мыслить, а просто предпочитает следовать по ходу событий.

Наша часть выгрузилась из поезда в окрестностях Моздока и, к нашему удивлению, тут же попала под артиллерийский огонь. Русские не могли быть очень далеко. Начальник железнодорожной станции, к которому мы обратились за разъяснениями, зло ответил:

– Это совершенно ненормальная страна, без всяких сомнений!

Мы переправились через реку Терек и отправились в приготовленные для нас квартиры, расположенные в населенном пункте в нескольких километрах к югу от реки, название которого я, к сожалению, забыл и не могу теперь найти ни на одной из карт. Мы открыли полевой хирургический госпиталь, но мы были глубоко в тылу, к тому же на нашем участке фронта все было спокойно. Особых дел у нас не было.

Это на самом деле была совершенно ненормальная страна. Даже в декабре солнце вставало здесь в 4 часа утра и к обеду, который проходил в полвторого, было уже совершенно темно и на небе сияли звезды. Дело было в том, что немцы ввели единое время для той части Европы, которую они занимали; и между нами и Бордо была разница в 5 астрономических часов. Впрочем, солнце и звезды можно было видеть довольно редко, так как в это время года в этом диком уголке Кавказа все обычно было укрыто густым туманом.

Еще одной крайне неприятной особенностью данной местности было обилие мышей, по своим масштабам напоминавшее библейский потоп. Сидя в своих домах, мы одновременно могли видеть сразу от 20 до 30 мышей, снующих по комнате. Они ели буквально все. Они ели нашу еду; они ели бумагу с наших сигарет; по ночам они ели письма, оставшиеся в карманах наших гимнастерок, так что по утрам мы находили только обрывки от них; они бегали по операционным столам; кухонная обслуга вела против них постоянную, но совершенно бесполезную войну. Ничто другое не могло продемонстрировать более наглядно тот факт, что этот мир далек от совершенства, как наша беспомощность против банд этих маленьких мародеров.

Мы часто сидели по вечерам в темноте, так как свечи стоили очень дорого. Никто не хотел вставать в 3 часа утра только потому, что в это время начинало светать, никто не хотел идти спать в 3 часа дня только потому, что в это время уже было темно. Несмотря на всю свою красоту, это была странная, непонятная страна, в которой происходило нечто сверхъестественное. Кроме того, мы понятия не имели о том, как на самом деле идет война. По сводкам вермахта мы не могли точно определить, где в данный момент проходит линия фронта. Мы даже представить себе не могли, что на самом деле больше не было сплошной линии фронта.

Было решено, что на следующий день я поеду в штаб дивизии, чтобы узнать у майора Фабрициуса о положении дел на фронте, что я и сделал, отправившись в путь в 3 часа утра. Этот день навсегда остался у меня в памяти.