Текст книги "Заполье"

Автор книги: Петр Краснов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

18

В магазине Мизгирь занял своими заказами двоих продавщиц сразу и в какие-то минуты три спустил сумму, самую малость, может, уступавшую базановской зарплате месячной. Иван кивнул на соседний отдел:

– Пойду конфет возьму…

– Не надо. Они принесут… правда же, девочки? Побольше коробку, трюфелей желательно. – И повторил, не оборачиваясь: – Не надо. Ни слова, друг мой. Каждый платит своей тоске по-своему.

Они вышли, пакетами огруженные, на центральную улицу, глухо бубнившую, кликающую голосами, визгами эстрадной попсы перемежаемыми; и по ней будто и вправду тянуло сквозняком из запахов солода, жевательной резинки и ещё чего-то… рвоты? Тротуары полны были гуляющей, чужой пивной бизнес празднующей публикой, так что Мизгирю пришлось на проезжую часть высунуться, глянуть вдоль неё; и увидел, боднул шляпой в сторону подъезжавшего троллейбуса:

– Вот и скотовозка… сядем?

– Ходить же разучимся, Владимир Георгич, тут всего-то… Прогуляемся лучше.

Нет, немощен в ногах он был, слаб и во всех членах, одному и в самом деле трудно жить такому, даже если и возмещено отчасти это большой, не по росту, головой, интеллектом незаурядным, в борьбе с телесной слабостью изощрённо и – нельзя не признать – несколько кособоко развившимся, по-другому навряд ли и быть могло. Разве что в доброту беспомощную, какая встречается иногда у деревенских калек с рождения, но это в редкость, обыкновенно самоё себя озлобляет уродство, тут с Поселяниным не поспоришь.

И товарищество это – что, ночная тоска по силе, неодиночеству в холостяцкой этой конуре с громадным диваном гробовым и ополоумевшим от популярности, что ли, язык нестеснительно всем высунувшим старцем на стене? Или за этим что-то уже есть, та же связка с Воротынцевым, неожиданно и самым серьёзным теперь образом подтверждённая участием Мизгиря в банковском деле, а не одно только стародавнее приятельство книжников, в которое и сразу-то не поверилось, стоило лишь вспомнить тот наряд погребальный, торжественный Мизгиря при каждой их встрече? Связка далеко не идиллическая в последнее время, будто некие организационные, помимо даже банка, формы имеющая и для обеих сторон вынужденная, для хозяина особенно, – и неудобная, шефа местных стряпчих будто опасаются, такого на вид немощного, но терпят. И Владимир сын Георгиев хотел бы ввести его, Базанова, в это малопонятное пока и наверняка сложное дело – в качестве сторонника своего, разумеется, а значит и орудия? Похоже на то, очень даже похоже; но ещё Василий наставлял, брат, не лезть в дело, какого не знаешь – в любое, даже и мелкое… и простой вроде совет, а бесценный. Беда в том лишь, что по жизни-то, по работе ему как раз и приходилось влезать в чужие дела и не всегда, надо признать, удачно. Нет, даже если и Воротынцев предложит – не торопиться, слишком всё это темно ещё, неопределимо ни в целях, ни в средствах. Таких полутеневых структур сейчас как сорняка под райским названьем амброзии, все берега заполонила теперь двухметровыми зарослями, все пустоши, не проломиться – а совсем ещё, кажется, недавно карантинным считалась сорняком, и они, студентами собирая в пойме реки гербарии по ботанике, всего три или четыре чахлые особи этого эдемского отродья нашли на всю группу, на тридцать с лишним молодых и беспечных, бездумных в общем-то голов. Мало кто вообще думал тогда, даже из тех, кто обязан был, не любит в благополучии думать наш человек.

Менее всего он верил сейчас, что Мизгирь не просчитал всех трудностей и проблем организационных этого самого товарищества, легковесности мечтаний его… или уже есть она, организация? Быстро, однако, отработал назад он, на свой весьма сомнительный наив, на тошноту даже сославшись, осторожничает… Так ведь никто и не торопится.

– О, гляньте – не друг ваш? – Это Мизгирь едва ль не вскрикнул, показывая на кого-то из идущих впереди в тротуарной толкотне. – Не этот … не Алексей?

– Поселянин?.. Где?

– Да вон же, в куртке светлой, цвета беж, – нет?

– Ну нет, что вы … – Парень даже и со спины не походил ничем на Алексея – высок, да, но по-щенячьи голенаст ещё был, молод. – Тот – мужчина. Муж.

– Обозна-атушки… – голосом пожалел Владимир Георгиевич; и голову вздёрнул, ещё раз оглядел из-под шляпы где прореженно, а где густо и пёстро текущие, гомонящие на невнятном языке толпы. – И зачем, спрошу я вас, столько мяса богу, человечины этой? Почву унавозить – но для чего? Детские наши вопросики, себе самим на засыпку… Так, говорите, сильный он человек?

– Это вы говорите.

– Я? Ну, вообще-то, да… Но в чём эта сила, по-вашему, заключается?

– В нём самом, – улыбнулся Базанов; и уж не нарочно ли обознался он – чтоб разговор о Поселянине завести? – Во всём.

– Нет, я понимаю… Все внешние аспекты и акценты силы я вижу – многие, вернее, – заглядывал ему снизу в лицо Мизгирь. – Векторы её волевые, смысловые посылы, весь комплекс… А внутренние? На чём всё держится, все её эти компоненты? Может ведь и воля отказать же или терпенье наше достославное лопнуть, допустим, а то и сам рассудок… э-э … расклеиться, поплыть, что уж о теле говорить… Хотя бы одно подведёт – и нет силы! Чем держится?

– Духом, наверное.

– Х-ха, дух!.. Материализм груб, конечно, малообразован и начисто лишён интуиций, тонких чувствований, даже и фантазии заурядной – персонифицированный Базаров, одним словом, невежа. Но он обладает и ценным одним свойством: отбрасывать словесное тряпьё… Иногда я законченным материалистом бываю и начинаю, соответственно, вопрошать: в чём суть его тогда, духа? Эфирное нечто, эманации разумного волевого начала, просто ли животная уверенность в себе, носорожья? В самом деле – воля волею, коль сил невпроворот…

– Значит, тайна связи души и воли. Воли быть самим собой... нет, быть лучше, чем ты есть. Да, лучше, только это человека подымает, уверенным в себе делает.

– Опять – тайна, фигня эта!..

– Тогда так: энергия связи между ними. Как внутриатомная, в физике. Это огромные энергии, национальный термояд. Высвободи – костей не соберёт любой враг…

– Ну уж – любой…

– Любой. Самое трудное русскому и нужное, сами знаете, – сосредоточиться. Но тут вот что ещё, неучтённое… или, может, вами не названное: дух как вера. Это, он убеждён, главное.

– Что, всё-таки верит он? Не на словах, не из моды – всерьёз? Слова-то я слышал…

– Да. Не знаю даже, когда уверовать успел, на темы эти он не очень-то…

– В расслабуху в эту себя опустить?! – Мизгирь искренне, кажется, был возмущён. – Нет, не понимаю!..

– Тут как раз наоборот, я думаю. По матери сужу. – Теперь уже в огороде, небось, копошится, подумал он; как раз и приеду, вскопаю. Всякий раз опаздывал он, вроде и поспешит – а она, на работу нетерпеливая, вскопала уже, наломалась… – Если б не верила – вряд ли пережила бы войну, голод и всё такое. Такую страсть, как сама говорит…А Поселянин и церковь строит у себя, уже и батюшку ищет. Нет, что угодно, только не расслабуха.

– Ну, не себя если расслабить, то других – терпеньем, видите ль, всепрощеньем… кого прощать, палачей своих? Что ли тронулись ребята на этом?! – возбуждённо говорил, неровно шагая и задевая прохожих, пакетом размахивал Мизгирь. – Когда каждый человек, каждый штык на счету – они на сторону дуру валять, силы отвлекать… Скажите, это здраво?! Это честно – по большому счёту, по окопному?!

– Они думают, что там тоже своего рода фронт. Может, главный даже.

– Бабьи зады там, а не фронт… при поклонах земных особливо, – фыркнул тот, успокоиться не мог. – Ох уж это самоедство наше во всех видах!.. Значит, термояд, вы говорите… Как его разблокировать, да хоть бунтом тем же активизировать – в принципе ясно; но вот канализировать его…

– Ясно вам? А мне как раз нет. – Базанов поискал глазами, нашёл, кивнул на очередную компашку парней в проезде меж домами, на корточках рядком к стене пристроились – по-тюремному, как это с недавних пор отчего-то повелось везде, руки-локти дурацки вперёд выставив: покуривали, поцыкивали слюной, перед каждым на выбитом в крошку асфальте бутылка стояла, лишь один пивососил стоя, «трубач», закинув голову, кадыком двигал. – Вон они, как на толчке сидят… сдвинь их. Да и бунт – это, скорее, энергия химических связей, низшая, не атомная. В войнах отечественных – там да, отчасти в гражданской, может… Нет, ничего не ясно мне. Не больше, чем вот им, – и потому именно, что они не думают над этим… Все мы, вместе мы сами в себе застряли, в недомыслии каком-то. В паузе исторической зависли, в страшной же, – а этим пользуются, рушат нам всё. Да и вы не знаете сейчас, как поднять его, народ… не знаете, – упредил он возраженье, хотя Мизгирь и попытки не делал, молчал, слушал, – и не надейтесь пока знать, потому что сам он не готов подняться. Вот будет готов – и знанье тотчас появится это, объявится везде, и лидер, и программа реальная…

– Так и что ж нам – ждать? – С мнимой кротостью это получилось у Мизгиря. – И доколе?

– А пока до упора не дойдём… до разора великого, раньше вряд ли опомнимся, такие вот мы. В наше терпенье проклятое длиной эта дорога, Владимир Георгич, вот беда в чём… – Остановился, опять закурил и только теперь заметил, что руки его – дрожат… – Вот мы и пытаемся угадать его, безмолствующего, выразить, сказать за него… а как молчанье выразишь? Ну, орёт там кое-где в транспорте, матерится, на кухнях по пьянке заводится, а по большому-то, как говорите вы, счёту – молчит. И доводы ума и сердца, желудка ли тут мало что значат, на это и есть оно, терпенье. Потому что молчит-то – дух, тот самый…

Они уже свернули за угол, прошли вдоль сплошной с продажными поделками витрины выставочного центра, и Мизгирь первым схватился за ручку стеклянной двери, но не открыл, а наоборот попридержал её, остановил:

– Ну, уговорили, соглашусь с духом… Совсем не чуждо это мне, и даже более, чем вы думаете. Но вот разгуляется эта тёмная стихия, наконец, размахнётся… Как направить этот… термояд, да, в нужное русло, а тем паче остановить, блокировать, ведь же разнесёт всё к чёртовой матери!

– Да почему – тёмная непременно, а не созидательная? Это бунт мутен, социальная химия, а здесь не похимичишь: или – или … – Он поглядывал сквозь двойные двери в пустынное, с одной билетёршей за громоздкой конторкой, фойе. – А кто направит… Вы что, тайны нашей не знаете? Царь. Ну, не в архаическом, может, виде – в державном, функциональном. Даже отцовском. Он же, кстати, и разжечь реактор этот может, если с умом. Хоть как Сталин тот же.

– Только не говорите мне за Сталина!.. Что за привычка у всех появилась: как что, так сразу за генералиссимуса хвататься?!

– А может, нужда? Но это я как о символе – ближнем по времени… Идёмте, нехорошо как-то заставлять ждать. Отцом-объединителем народа всего не стал, конечно, да и никак не мог по тем условиям стать…

– Вы экспозицию посмотреть? – окликнула их пожилая, с приветливым лицом, а потому, видно, более обыкновенного скучавшая билетёрша: нет, не избалованы здесь, по всему, посещеньями. И узнала Мизгиря: – А-а, к Алевтине Эммануиловне… проходите, ждёт.

– Хорош папашка, нечего сказать, – всё ворчал Владимир Георгиевич. Они прошли мимо конторки под лестничный марш, где оказалось что-то вроде малого холла и куда выходили двери кабинетов. Стены тут были увешаны фотографиями, изредка небольшими картинами всяких более чем странных кукольных и рисованных существ… да чёртики же, черти во всех видах, от игрушечно страхолюдных и забавных, один ангелоподобный даже, до сполна сумрачных, а центр занимал большим форматом выделенный усмехающийся сатана. – Эх-х, с такими отцами да матерью-родиной лучше круглым сиротой быть!.. А вам не думается, кстати, что весь этот навязчивый патернализм весьма болезненной инфантильностью нашей общей обернулся?

– Ещё как думается…

– Вы опять о политике?! – разочарованно говорила меж тем Алевтина, стоя в открытой двери как в раме, изогнувшись с небрежной и, пожалуй, самоироничной манерностью – вполне рассчитанной, впрочем, с её-то фигурой можно было позволить себе небрежности. – С политикой не пущу, сколько можно!

– Мы её чертям вашим оставим, – серьёзно и с полупоклоном сказал Базанов. По случаю ли редких гостей, культуртрегеров тех, одета она была едва ль не празднично: серый костюм с длинной, в глубоких разрезах до бёдер, юбкой, туфельки цвета переспелой вишни, умопомрачительный бант под нежным подбородком. – Что за … чистилище?

– Это? Да кукольники питерские прислали, кукловоды… Сначала предложили выставку «Эрос – девяносто пять», но жёны начальничков областных наших, представьте, грудями встали… – Она сделала постную гримаску, монашески притенив ресницами и без того смуглые подглазья, отступила в кабинет, давая им дорогу. – Сравненья, может, побоялись тётки. А вот на чёртушек согласились.

– Ну, на чертей и змиев у вас свой резон, – с одобрительным смешком проговорил Мизгирь, мигнул спутнику своему. – Специфический. Хотя не уверен, что у чертей имеется допуск в чистилище… что-то вроде отстойника душ там, ведь так? Накопителя-обезьянника в аэропортах? А-а, Люсьен, как ты кстати здесь!..

– Это вы – кстати, – сказала полная белотелая блондинка с безмятежным лицом, протиравшая салфеткой чашки с бокалами, и на самовар электрический кивнула, – а мы, можно сказать, дома, в уюте. Продвигайтесь.

– У самовара я и моя Люся, – непритязательно пропел тот, приложился к её крепкой щёчке и подал пакет, – классика! Разгружайте мужчин, от всех отрицательных эмоций тоже, что-то не обходится без них в этой гранд-пивнухе…

Познакомили его с Люсьен, женщины стали выкладывать и выставлять принесённое, нисколько не удивляясь щедрости гостей, привыкшие к ней, похоже, и готовить стол. Владимир Георгиевич и не думал скрывать особых отношений с Люсей, а та и вовсе была уверена в себе и некоем на это праве своём, на её ничем не примечательном круглом и несколько плоском лице покоились прозрачные, всё понимающие блядские глаза.

– А что ныне – там? – Мизгирь ткнул длинным перстом в потолок, разумея выставочный зал. – Есть на что глянуть?

– Сплошное естество, – отозвалась, лукаво и долго посмотрела на Базанова Аля, – по заказу Ивана Егоровича… Страна Пейзания! А от Шемякина отлынивал как только мог… И как дочь?

– Спасибо, всё как раз хорошо.

– Не разочарованы?

– Вот уж нет! Дочки отцам в великое утешенье даны – раз уж сыновья не родились… в компенсацию избыточную.

– Как, а?! – будто своим, заветным погордился Мизгирь. – Я вообще тащусь от формулировок нашего друга! Люмпен-интеллигенция… – опять поднял он палец. – Вроде и просто – а как обмыслено! И это ведь мы в отрепьях, вовсе не так уж и плохо одетые, мы истрепали достоянье своё, наследие…

– Вот, уже и к одежде придираться начали, потом и к нам… Тиночка, это надо прекратить немедленно, прямо сейчас!

– Невозможно, – грустно сказала Аля, и это у неё получилось в самом деле грустно, какое-то беспокойство жило в ней. – Не готовы они. И я, признаться, тоже. Иван, вы не будете придираться?

– Только к себе, – на всякий случай сказал он, не очень-то и понятно было, о чём это они, логика тут начисто отсутствовала. А скорее просто болтовня, первыми попавшимися словами… да, когда на что-то своё повернуть хотят, знаем. – К неучтивости разве своей.

– Стоп-стоп! – не понравилась бабья блажь и Мизгирю; и вздел пузатую бутылку, требовательно повёл глазами. – Цирлих-манирлих этот, этикет долбаный… и откуда минор и зачем?! А где непосредственность, какую мы больше всего в женщине ценим? Да, мужчины напряжены, бывает, – ну так смягчайте, всяко! К простоте жизни поворачивайте хоть иногда, вам это проще, к радостям её, пусть и сомнительным… Есть же чудная такая фамилия – Наливайко, с сопливого детства её помню и всё дывлюсь, яка гарна хфамылья!..

Налили, и под слово напутное это наладилась за канцелярским столом их посиделка. Об иностранцах говорили этих – кто такие? Аля пожала плечиками:

– По части бизнеса, конечно. Бельгийцы из Гента, американцев двое – ну, те по-нашему, из бывших… Итальянец ещё, а потому через двоих переводчиков пришлось вести. Но зануды эти бельгийцы, жмоты. Рыбьи глаза. Восемь картин отобрали, обещали купить, дёшево же. Смешная же цена – пятьдесят, ну семьдесят долларов за среднего формата приличный холст… У них багет дороже стоит – это если средненький, так себе багетик, я же в салонах интересовалась, в Париже. Представьте: рама дороже картины…

– Даже и Париже, вот как? – усмехнулся Базанов. – Проездом из Жмеринки?

– Турпоездка обычная, с этим без проблем сейчас…

– Так это ж – грабёж? Ведь так?

– Н-ну, в общем, да… – как-то неуверенно сказала она, глянула с тревогой, отвечать так определённо ей отчего-то явно не хотелось. – Хотя тут же рынок диктует…

– Какой же это рынок, позвольте? Ведь картины там, в салонах тех же, денег стоят? Без разницы, русские или какие – дорого?

– Очень.

– Рынок без этики – мечта спекулянта, – подал ленивый, пожалуй что и пьяноватый голос Владимир Георгиевич. Кресел или дивана, которые предпочитал, тут не было, и он мешковато обвис на спинке стула, положив длань свою на округлую спину соседки, жмурил глаза.

– Значит, и тут грабёж отъявленный – всё по демпингу и на вывоз… Передачу как-то видел с аукциона этого… «Сотбиса». Так там, Аля, этюд Маковского прекрасный – «Девушка в жемчужном ожерелье» – шёл по цене раза в полтора ниже, чем какая-то почеркушка футуриста драного, у Маяковского ещё шестерил… зигзаг белый на чёрном фоне – и всё, самовыразился придурок! Цены же сбивают на нашу классику, явно же, намеренно – чтобы спекулянтам по дешёвке скупить её!..

– Возможно, – улыбнулась, наконец, его горячности она и очередной бутербродик с икрой быстро сделала, подложила ему. – Но это ж за пределами искусства, Иван, это торговля: дают больше – почему бы не продать? Маковский от этого не перестанет быть Маковским… но ведь и таким, как Модильяни, не станет. К тому же, какой Маковский? Их же двое было, братьев, оба живописатели…

– Продали – и продали, чего вы хотите?! – почти возмутилась Люся, хозяйничая за столом. – Хоть за копейки, хоть за мильён. Спрос – предложение, и нечего велосипеды сочинять. Муж вон в прошлом году партию кожанок в Турции закупил, вдвое дешевле, считай, чем здесь… ну и что? Кого как, а лично меня этот рынок вполне устраивает.

– Это мы его должны устроить, – встряхнулся Мизгирь, нащупал не глядя бутылку, налил себе одному, как всегда, – по-нашенски. Банкуйте, Иван Егорович, девочки жаждут.

– Пусть уж Люсьен этим займётся. – Высокие скулы Али взялись смуглым румянцем, она посмеивалась, прикусывала губку. – Как банковский работник. Вот у неё рука не дрогнет.

– Да! «Русич» отвечает за всё! Лозунг наш, – гордо сообщила она, вопросительный взгляд Базанова поймав и ввиду имея, наверное, девиз; и уже с грудным хрипловатым смехом добавила, пухлую ладошку выставила: – Нет-нет, не будем лишать мужчин последнего…

– Атрибута?!

И они совсем развеселились, на что Владимир Георгиевич с суровостью изрёк:

– Но-но… Что вы можете знать о мужчине, если он сам в себе как… в бездне. Самопостижение – вот чем манкирует чаще всего женщина, а если даже и знает чего о себе, то не скажет – по милому, подчас, но лицемерью своему, врождённому ханжеству. И лишь мужчина и говорит, а потому тем самым и отвечает за обоих… да, за Адама Кадмона, прачеловека в ипостасях обеих половых, так-то вот-с. Возражений заранее не одобряю. Ты лучше, лапунчик, своди-ка наверх нас, покажи, что там натворили наши младшие, как помнится, братья по разуму. Наши бандиты кисти и этого, как бишь его… мастихина, да. Довольно хлеба – зрелищ хочу!

На ногах он, впрочем, держался исправно, а когда одолел лестницу, то и вовсе не стало заметно, что он хорошо-таки выпил.

– Попаситесь, – повела рукой вокруг себя, на каблучках повернулась Аля, тёмные глаза её усмехались притаённо. – Гоглачёв сказал, правда, что хоть коров сюда выпускай, но я это комментировать не буду, ладно?

Зал пуст был, не считая сидевшей в углу и вязавшей смотрительницы-старушки, но не пустынен. В центральном его отделе, где стояли они, курчавились всякоразной зеленью, небесно голубели пейзажи, цвели натюрморты, маками пламенел дальний притемнённый закоулок. Были и портреты недурные, и жанровые холсты – все, считай, среднего крепкого уровня, старались ребята, и несколько даже выпирала она, старательность. А срединное место занимало немаленькое, все другие картины как бы в тень своим светом отодвигающее, отстраняющее полотно: поле, начавшее колоситься уже, подымающееся к близкому горизонту под пустоватым, но и будто ожиданием каким полным, даже напряжённым небом. Без особой деталировки, небрежно прописанная кое-где, картина была всё же очень точна во всём, и по заметно сизоватому оттенку и узким колосьям на переднем плане понятно было ему, что тут рожь колосится, скорее всего, – как ясно стало через мгновенье, что это хлеба ждёт повыцветшее, опустошённое жарою небо… неведомого хлеба жизни, творящейся без конца и всё творящей, везде, в каждом даже чёрством на вид комке земли, в каждой пылинке сухого, дрожащего над чертою окоёма воздуха…

Он оглянулся, ища глазами Алевтину и собираясь спросить о художнике. Она тихо говорила в стороне с Владимиром Георгиевичем, нетерпеливо и сердито о чём-то спрашивала, изломив бровь, а тот странными какими-то, холодно отсутствующими глазами глядел на него, Базанова, как на примелькавшуюся, не стоящую и вниманья вещь… в самом , что ли, деле пьян так? Но нет, заметил ответный взгляд, усмехнулся ему свойски и бровями как-то вбок повёл, на собеседницу, показал – бабы, мол…

И она тотчас же пошла к Базаному, на каблучках покачиваясь, улыбаясь не без иронии мягкой:

– Что, по вкусу, наконец?

– Чьё это? – И подшагнул, прочитал нагнувшись, заметно подсело за зиму от газетщины зренье: – «А. Свешников. Жито»… Ещё бы. А я угадал – рожь!.. – Накатывало же, не раз жалел, что дёрнул чёрт в журналистику, грязь разгребать человеческую, нескончаемую. Работал сейчас бы, как все люди, агрономил… что, не сумел бы уже? Смог, куда бы делся. Но как нас в толпу свою городскую, в середку говённо тёплую тянет – да, как всех людей, а русских особо… – Её ж издалека видно, сразу.

– Да кого?!

– Рожь, по-старому – жито. Агроном я, вы же знаете… в отставке самовольной. Нет, очень всё точно здесь. А небо, вглядитесь… Томительное, с загадкой какой-то.

– Да, с пространством, пожалуй. Художники настояли в центр экспозиции, хотя… Её, впрочем, американец почти готов купить, приценивался.

– Да никак нельзя продавать её, Аля… наше это! Там и не поймут даже, им она как… А что автор, отдаёт? Я, к слову, и не знаком с ним – это бородатый такой, старик уже? С тростью?

– Ну да. Нет, он не в курсе ещё, стрелка с покупателями завтра, буду звонить. Профессионально, как видите. Но из самоучек, и потом… – Она поморщилась, не то брезгливо, не то опасливо, но тут же извинилась улыбкой, показавшейся ему и беспомощной, и в этой незащищённости настоящей, наконец-то, по-женски мягкой, милой даже, чего так не хватало интеллигентке с этим её обыкновенным образованческим набором и явно завышенной самооценкой… слабость, а как оживляет. – Брутальный, понимаете? А я грубых не терплю, я женщина всё-таки…

– Всё-таки?

– А вы разве не видите? Знаете же, какое сейчас равенство пошло… равенство хищников, одной только силы. Даже понимать не хотят, что перед ними – женщина… И кто бы знал, как одиноко от этого…

– Но не Свешников же?

– Нет, но и … Грубый, злобный даже. И никаких понятий о толерантности поведения, о такте, наконец.

– Ну, чтоб уж никаких… – усомнился всё-таки он, отступил подальше, с полотна не сводя глаз, и объёмности в нём прибавилось, простора самого, света. – Грубость не беспричинна же… прячется, может, за нею, прячет своё. От оскорбленья тоже, чересчур многое сейчас оскорблено. А художник редкий… Самоучка, ну и что? Знания готовенькие, уменье заёмное – пусть, это тоже надо… Но лучше, мне кажется, когда художник интуицией больше берёт, чем той же мастеровитостью, многознаньем… не так? Чувства в нас куда ведь богаче знаний наших, согласитесь…

– Вот уж не ожидала, Иван, встретить в вас эстета, – с видимым удовольствием засмеялась, тем смягчая иронию, зубками блеснула она. – Нет, не всё так просто, совсем нет. Сколько художников, столько и комбинаций умения с интуицией, уверяю вас. Да ещё и художника со зрителем, ценителем: надо же, чтобы и они нашли друг друга – вот как вы…

Она ладошкой белой показала нечто между ним и картиной:

– А я даже завидую вам. Наверное, слишком присмотрелась ко всему такому, всякому… избыток тоже, очевидно, вреден. Хорошо бы менять. Музыковедом с годик, Стравинского очень люблю, затем… Ну, театр потом, кино. Или дизайн, хотя бы. – Они шли между стендами, и он пытался представить, как смотрят на всё это американцы или те же бельгийцы, разница несущественна – на степные эти пригорки пустоватые, на покосившиеся, бедней бедного домишки у заводей или в городских старых, больше на трущобы похожих кварталах, на храмовую азиатскую разноцветь и чужой им совершенно обиход, обряд жизни туземной отсталой… И она словно угадала, сказала, в голосе её если и была усмешка, то грустноватая: – Русская классика – это кривые заборы… Никто лучше наших не умеет писать старые заборы.

– Они – тёплые, эти старые доски… Это любовь, наверное.

– Неправда! – неожиданно горячо и с пьянинкой вроде запротестовала она, поймала руку его, сжала своей, маленькой и холодной. – Неправда, Иван: любовь молода! Старой её, когда всё в прошлом, не бывает… молодое вино в старые меха – какая гадость, зачем?! А любовь будущим живёт, только туда и смотрит… Вот вы – любите своё будущее?

– Своё? – удивился он, самому ему и в голову бы не пришло спросить ли себя, просто ли подумать об этом; и поначалу даже забавным это показалось – любить своё или себя в будущем… – Ещё чего… Мне пока там нечего любить, ничего не светит. Дочку одну только… да, дочь. – Он выдержал её прямой, тёмный и непонятно чего ищущий в нём, ждущий от него взгляд, добавил: – И меня там тоже мало жалуют, чувствую, не очень-то и ждут... и, может, правы. Не ко двору.

– Странное вы говорите, Иван… У вас такие перспективы – это не я, это он утверждает, он уверен! – Алевтина, руки его не выпуская, оглянулась тревожно, глазами поискала – Мизгиря, бредущего у дальней стены, еле взглядывающего на картины, кивнула на него. – Он говорит, что если вы с нами будете, то… То, поверьте, всё будет: издательский центр – ваш, собственный, депутатство, известность, да что хотите. И он знает, что говорит. А главное, что делает…

– А с кем же я, как не с нами, – с некоторым, себе признаться, напряжением усмехнулся он. Предложение было не то что неожиданным, нет, но нешуточным, таким, от которого трудно было – и неосторожно – отказываться впрямую. Немудрёна задачка: отказ бы значил, что ломаются какие-то, по всему судя, немалые их планы, с ним связанные, и он им ненужным, как самое малое, станет или скорей всего помехой. Согласие же, само собой, делало его зависимым, втянутым в игру, правила и расклад которой он, по сути, не знал – в том числе и то, как вписывается в неё Воротынцев… и не с противной ли стороны вписан, что-то же ведь дали ему почувствовать и сам шеф, и Народецкий? А условия выставят, когда от них поздно, невозможно будет отказаться без потери лица. Или, фигурально выражаясь, головы. – Так далеко я пока не заглядываю, Аля. И без того проблем хватает, с этим бы делом справиться…

– Но почему ж – далеко? Вовсе нет! Он всё может, понимаете?!

– Так уж и всё?

– Всё!

– Ну, пусть тогда вернёт мне наивность… Шучу, конечно, но что-то совсем уж под завязку загрузился я, Аля. Сегодня – это нежданная совершенно, нечаянная пауза, только и всего…

– Вы не верите в себя? Не может быть!

– А вы в себя? – Он подождал ответа, шевельнул рукой, высвободил осторожно её, и она не то чтобы замешкалась, но поморщила чистый лоб, взглядывая на него, и ничего не сказала. – Вот видите, как отвечать на такие вопросы…

– Нет, отчего же, я верю себе… Своим целям, доминанте жизни.

– И силам тоже?

– О, была б цель, а силы я найду, – уже смеялась она, с игривой некой ноткой, и глаза её, матово-тёмные, без глубины, вдруг заблестели опять – как тогда, в кабинетике его. – Знаешь, я ужасно упорная, когда… Я тогда как бы частью цели становлюсь – сама, вся!

– Ну, а если не хватит всё-таки, не хватает сил?

– Какой, однако, ты… дотошный, Иван. Цель тогда просто корректируется, вот и всё.

– И перестаёт ею, подлинной, быть. А дотошный – это почти тошный.

– О нет…

А уже звала, зазывала Люся – на весь зал, по-хозяйски: – Сходимся-сходимся… Я выбрала! Оцени в деревянных, Тиночка. И желательно бы поскорей забрать. Он как, этот художник, кочевряжиться не будет?

Картина была так себе, типичная стилизация: бургундский, как было написано, замок на фоне заката, игрушечно прорисованные башенки и зубцы, детальки. Алевтина пренебрежительно дёрнула уголком полных губ:

– Зря ты это… Возьми вот лучше у молодого, способный мальчик – эту, с домиком, тут и цветовое решенье интересное. Или хотя бы вон ту, крайнюю. Цена одинаковая будет, можно сказать, а качество… Дешевле других этот не уступит, ломака старый, знаю. Скаред и … бездарь.

– Ну нет, миленькая, этой деревни я с детства наелась – во! – Она едва ль не зло, без всякого кокетства черканула себе ладошкой как раз под вторую складку подбородка. – На всю оставшуюся жизнь, хватит. А к этой рамку закажу пошикарней, а то как на членах Политбюро… – И хихикнула, обвела всех прозрачными глазами: – Правда, на них и не повесишь…

– Фу! – сказала Алевтина, но улыбнулась тоже; и вдруг страстно, с хрипотцой желания выдохнула: – А знаете, я так выпить хочу…

– Вполне трезвое предложеньице, – одобрил Мизгирь. – Я даже и дальше готов пойти: а не напиться ль нам?.. Как в былом нашем совковом царстве-государстве: кто «за», па-апрошу опустить ноги… Единогласно и запротоколировано!

– Я бы ноги лучше подняла…

– Люсье-ен!.. – повысил на неё голос тот, со смешком, но и колюче глянул. – Проголосовано же. Человек, как правило, дурак на побегушках у своего тела, и посему не будем поспешны в угожденьях ему. А напиться – это идея, как уже было нынче сказано… послужим идее! И вообще: пообещать вам по этакому вот замку – с камином, флюгерами, джакузи и прочей фигнёй?

– Да! Да! – закричали они, захлопали в ладоши. – Пообещай!..

– Будет вам по замку, замётано. Но – терпенье. С известной долей усилий, разумеется. А вам?

– На кой он мне.

– Я так и думал. Значит, обещаю другое.

– А что? – загорелась Аля и даже пальцы в перстеньках, ухоженные и белые, приложила к высоким скулам, словно жар их унимая. – Что же именно?!