Текст книги "Черный марш. Воспоминания офицера СС. 1938-1945"

Автор книги: Петер Нойман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Я изумлен до крайности, требуется время, чтобы я осознал это.

Неожиданно до меня дошло. Мы четверть часа указываем ему на буфет. Но перед буфетом женщина. Его жена.

Ублюдок! Очевидно, у русских (в данном случае поляков из Западной Украины. – Ред.), попавших под оккупацию, принято обеспечивать себе комфорт за счет своих женщин.

Мужик одаривает нас вялой поощрительной улыбкой, которая обнажает его почерневший беззубый рот. Какая досада! Возможно, в ином случае мы бы не отказались.

Наконец несчастный догадывается. И нам не нужно тратить оставшееся для кампании в России время на попытки заставить его понимать.

В три шага я оказываюсь у буфета.

Так яростно распахиваю дверцу, что она чуть не слетает с петель.

Внутри хлеб и бутылки. Негусто.

Нюхаю квадратную бутылку, которая обещает какое-то количество приемлемой водки. Конфискую эту мизерную добычу и даю Карлу понять, что пора возвращаться в лагерь.

Мы с гордостью выходим из дома под неописуемый гомон польских крестьян, которые, вероятно, часами будут выяснять друг у друга, что, в конце концов, произошло. И кто были эти двое вооруженных до зубов эсэсовцев, которые угрожали им с единственной целью очистить их кухонный буфет? Через полчаса мы были в лагере, когда уже наступила ночь. Таков был наш первый день на фронте, весьма необычный.

30 июня. В этот раз все серьезно. Бронетранспортер везет нас на полной скорости к небольшой деревне близ Львова, где, как нам сообщают, располагается важный очаг сопротивления.

Полковник решил передать меня на день в подчинение лейтенанту Шольцбергу, который командует ротой легкой пехоты, приданной танкам. В ожидании назначения я должен ознакомиться с различными видами боя. Так рекомендовано нашим полковым командованием.

Перед нами около пятнадцати танков. Видим, как они движутся вперед тяжелым ходом в нескольких сотнях метров от нас. Неожиданно они поворачивают под прямым углом и направляются в поле. Деревня находится очень близко. Вскоре мы слышим грохот выстрелов их 50-мм (T-III) и 75-мм (T-IV) орудий, вслед за которым сразу же сердито бахают русские противотанковые пушки.

Бронетранспортеры останавливаются в двух сотнях метров от танков. Мы немедленно спрыгиваем на землю.

Танки развертываются веером по местности и ведут огонь из всех орудий по домам.

Лейтенант смотрит на часы. Как раз перед атакой командир дивизиона определил точное время прекращения танками огня. Только после этого можно начать атаку мотопехоты.

С автоматами наизготовку мы прячемся за грузовиками.

Пальцы нервно поглаживают курки.

Внезапно обстрел со стороны красных усилился.

Танки прекращают огонь.

Теперь дело за нами.

С неистовым ором мы выскакиваем из прикрытия и мчимся к ближайшим домам.

Под моей командой два отделения – отделения шарфюрера Дикенера и роттенфюрера Либезиса.

Они знают, что я из Бад-Тёльца. Не пощадят мои чувства, если я допущу малейшую оплошность.

Мои двадцать подчиненных бегут вперед, бросаются наземь между перебежками, используя любое прикрытие, какое попадется – участки разрушенной стены, груды строительного мусора и металлолома.

Теперь русские стреляют в нас в упор.

Несколько их противотанковых пушек установлены в середине главной улицы. Возможно, они полагали, что наши танки будут проходить через деревню.

Та-та-та-та. Это бьет тяжелый ворошиловский 12,7-миллиметровый пулемет. (Пулемет ДШК («Дегтярев, Шпагин, крупнокалиберный») образца 1938 г. – Ред.) Вместе с производимым пугающим грохотом он очень опасен.

В Бад-Тёльце и Зонтхофене мы изучали почти все виды оружия. Была возможность даже пользоваться ими на маневрах.

Солдаты пробиваются вперед через двери домов, открывая их пинками ног или прикладами своих автоматов. Русские быстро выбиты. Те, кто еще в деревне, поднимают вверх руки. Слишком поздно.

Я иду в большой деревянный дом, из которого стреляли полдесятка русских. Эти дикари (защитники своей земли! – Ред.) либо погибли от наших гранат и карабинов, либо сбежали. Я счел все же целесообразным самому убедиться в том, что в доме никого не осталось.

У порога два мертвых тела.

Разбитые черепа, зияющие раны, остекленевшие глаза. Эти двое получили свое.

Я поднимаюсь на второй этаж по шаткой лестнице, сбитой из грубо обструганных досок. За мной следует молодой эсэсовец, которого я встречал прежде. Поворачиваюсь и улыбаюсь ему. Он пришел, очевидно, потому, что увидел, как я один вхожу в дом.

С пальцем на курке своего автомата МР-40 медленно двигаюсь к закрытой двери.

Замок поддается удару ногой.

Из темноты вдруг выступает кричащий человек. Стреляю, повинуясь простому рефлексу. Перемещая ствол по дуге слева направо. В этот раз я напуган, стиснув зубы, в страхе продолжаю опустошать магазин.

Черная дымка, окутавшая меня подобно свинцовому облаку, мгновенно рассеялась, как только я начал стрелять. У моих ног лежит русский, буквально разорванный на куски.

Ощущаю вдруг нервную дрожь и сознаю, что находился в реальной опасности. Это отучит меня думать о себе как о бывалом воине! Очень опасно заходить в одиночку или даже парами в здание, где может скрываться большое число врагов.

Снаружи продолжается артиллерийская стрельба. Кажется, что она грохочет с возрастающей силой. В результате своей авантюры я потерял связь с подчиненными мне двумя отделениями, которые без меня, несомненно, хуже себя не ощущают. Но все равно они, должно быть, думают, что я паршивый командир взвода.

Наступление продолжается. Очищена почти половина деревни. Много трупов русских, но есть и некоторое количество убитых немцев. Противотанковые пушки русских выведены из строя ручными гранатами. Особенно преуспел в этом деле шарфюрер Дикенер.

Он зубами резким движением вырывал чеку, секунду-две ждал, а затем бросал смертоносный снаряд более чем на тридцать метров.

Некоторые дома горят. Зажигательные гранаты тоже вносят свой вклад.

Из-за угла улицы появляется группа русских, которые тащат за собой 7,2-миллиметровую пушку. Они несколько самоуверенны. Четыре или пять дружных залпов встречают их так, как они того заслуживают.

Один из них, схватившись за живот, идет вперед, пошатываясь. Даем ему подойти ближе, не понимая его маневра. Вдруг видим, что он падает и катается по земле, воя, как раненое животное.

Пуля из маузера в голову кладет конец его страданиям. В данном случае акт милосердия помог ему уйти из жизни.

Та-та-та-та… Та-та-та-та…

Ворошиловский пулемет все еще выплевывает свой смертельный яд.

Никто даже не может понять, откуда исходит угроза. Это подлое устройство уже уничтожило дюжину наших солдат. Прикидываю, что если установить угол обстрела и точки попадания, то появится шанс выяснения хотя бы направления, с которого ведется огонь. Вот оно – я заметил его! Окно на втором этаже высокого квадратного здания. Явно административного здания.

– Четыре человека за мной! Пошли!

Подобно индейцам, мы крадемся, один за другим, от стены к стене, от дерева к дереву. Пользуясь в основном естественными укрытиями и заграждениями, мы выходим к цели.

Но эти свиньи заметили наше приближение и открыли ураганный огонь. Нам не добраться до них.

Протяжный пронзительный вопль завершается ужасным гортанным клекотом. Молодой солдат валится на землю с разбитой скулой и простреленным горлом. Он захлебывается в собственной крови, хлещущей изо рта. Нам приходится бросить его. Попытка вынести его в безопасное место стоила бы жизни одному из нас.

Русский пулемет продолжает яростно стрелять по раненому. От первых же пуль агонизирующее тело бедняги спазматически дернулось. Теперь он больше не шевелится. Тоже получил свое.

Я понимаю, что выбить русских невозможно. Нас мало. По моему сигналу мы четверо возвращаемся под укрытие, в расположение остальной роты.

Лейтенант Шольцберг разговаривает со своими подчиненными. Заметив меня, быстро поворачивается.

– А, это вы? Послушайте, мой мальчик, вы получите свою пулю в два раза быстрее, если будете действовать таким образом. Не надо вести себя так, как будто вы рыцарь, совершающий крестовый поход. Просто убивайте русских, вот и все. Я связался со штабом дивизии, попросив прислать на помощь два танка. Вы, однако, оставайтесь на месте, ни шагу отсюда.

Слышится топот бегущих ног. К лейтенанту подбегает эсэсовец и становится по стойке «смирно».

– Господин лейтенант, мы захватили десять большевиков, двое из них штатские. Что с ними делать?

– Ведите их сюда, – приказывает офицер.

Почти сразу появляются русские с поднятыми вверх руками. Скажу без предубеждений: у них не особенно привлекательный вид – бритые головы, монголоидные лица, пергаментная кожа и бороды как у каторжников. Очень напоминают сброд из гетто. На рукавах двух штатских замечаю золотые звездочки.

Комиссары!

Шольцберг заметил, что я смотрю на них. Он понимающе кивает мне:

– Они ваши, Нойман! Распорядитесь ими.

Чувствую, как меня прошибает холодный пот. Их следует расстрелять. Да. Но мне не хочется этого делать.

Мои колебания, хотя и мимолетные, не остаются без внимания лейтенанта, который быстро добавляет:

– Впрочем, лучше не вы. Успокойтесь, Нойман. Пусть эту небольшую формальность выполнит Либезис.

Он подает знак. Спокойно, небрежно, неторопливо роттенфюрер встает и идет к одному из штатских.

– Ты комиссар?

– Да! А что? – говорит пленный в замешательстве.

Либезис медленно достает из кобуры пистолет, вставляет магазин под взглядом вдруг выкатившихся глаз русского, целится в его бритую голову и нажимает на спуск.

Теперь остается только один комиссар.

Мгновение – и больше не остается комиссаров.

Первый пленный бросился на землю, кричал, не понимая, что происходит. Второй попытался удрать. Пуля, должно быть, попала ему в позвоночник, потому что он некоторое время катался по полу, дрыгая во все стороны ногами при неподвижном теле. Затем он замер, сразу и навсегда.

Между тем пленные, охваченные ужасом и под прицелом эсэсовского маузера, отнюдь не выглядят удовлетворенными таким оборотом событий.

Они, вероятно, гадают, как и когда разделят роковую судьбу двух первых мужиков. Но не торопятся выяснять это.

Однако это – война.

Это все же война, и у нас нет времени беспокоиться об их печальной доле.

Прибывают два 22-тонных T-IV. Грохочут их почти 300-сильные двигатели. Они останавливаются в нескольких метрах от нас. Короткими, отрывистыми фразами Шольцберг объясняет танкистам, что от них требуется.

Монстры со страшным скрежетом разворачиваются. Во время движения их пушки потряхивает. Через несколько минут они начинают вести огонь по дому, в котором, вероятно, продолжал укрываться опасный ворошиловский пулемет (12,7-мм ДШК. – Ред.) русских.

Вскоре дело сделано – без малейших помех.

Около дюжины 75-миллиметровых снарядов пробили фасад здания, в то время как тяжелые станковые пулеметы довершили дело.

Теперь несколько пехотинцев вбегают в развалины и через мгновение появляются оттуда, помахивая в победном жесте своими автоматами.

Проводим последний осмотр, чтобы убедиться в полном отсутствии большевиков в руинах. Несколько выстрелов маузеров приканчивают раненых русских и тем самым избавляют их от напрасной боли и мучений. Мы снова возвращаемся в свои бронетранспортеры.

Пленных я больше не видел. Очевидно, их тоже избавили от мучений продолжительного плена.

По дороге в лагерь мы ошалело поем, может, для того, чтобы дать выход большой радости в связи с тем, что еще находимся в стане живых.

3 июля. Наступление продолжается оглушающими темпами. Пали на севере – Ковно (Каунас), на юге – Белосток (Каунас был захвачен немцами еще 23 июня, Белосток – 27 июня. – Ред.). Армии фон Бока и танковые дивизии Гудериана (2-я танковая группа в составе группы армий «Центр» Федора фон Бока. – Ред.) рвутся к Москве.

30 июня дивизии фон Штюльпнагеля (17-я армия. – Ред.) захватили Львов.

Я ездил вчера в этот город, упомянутый последним, вместе с майором Дерне, которого послали с миссией связи в штаб группы армий «Юг».

Мы прибыли туда из Дубно, который захватили у русских после ожесточенного сражения, длившегося целых два дня. Буденновские танковые войска были оснащены (наряду с большим количеством устаревших танков (Т-26, БТ-7, БТ-5 и др.) в западных округах Красная армия имела 967 Т-34 и 508 тяжелых КВ-1 и КВ-2. – Ред.) новыми танками Т-34. Этот танк был почти совершенным изделием (Т-34 в начале войны имели много недостатков: малый моторесурс двигателя (всего 50 часов), частый выход из строя коробки передач, хрупкие траки гусениц, теснота башни, слабая радиофицированность, ограниченный обзор командира и т. д. – Ред.). Танковая битва продолжалась день и ночь, склоняясь то в одну, то в другую сторону. Роковая битва гигантов, сражавшихся трассирующими снарядами ночью. В этом районе русские держались изо всех сил, до последнего солдата. Нам даже не досаждали пленные. Каждый новый квартал, в который мы входили, был абсолютно безлюдным.

Русские увозили с собой своих убитых и раненых, даже использованные ящики для снарядов и гильзы. Не оставляли ничего, ни малейшего признака своего пребывания. Кроме смерти и разрушений.

Во Львове мы застали ужасные сцены.

Перед отступлением русские сожгли и разграбили все, что не вывезли. Не имея возможности переправить заключенных на восток, они просто уничтожили их.

В тюрьме НКВД, где помещались русские и польские политзаключенные, осталось только около сотни человек. Других заключенных, видимо, расстреляли во внутренних дворах тюрьмы, поскольку там громоздились груды трупов, порой внушительной высоты.

Население Львова тоже не избежало бойни. Видимо, наше наступление дезорганизовало красных и привело их в замешательство. Они спасались пешком, в телегах и в кузовах грузовиков, в хаотическом состоянии, стреляя, как безумные, во все, что было на виду.

Они не прекращали стрелять из двигавшихся грузовиков, целясь в мелькавшие по пути дома.

Именно политические комиссары приказали красным расстрелять заключенных – мужчин и женщин. Их арестовали в последние несколько недель под весьма смехотворными предлогами – систематические опоздания на работу, случайные ошибки на производстве, которые расценивались как саботаж, или же невыполнение норм сельхоззаготовок.

Зловоние на улицах неописуемо. Армейских кремационных грузовиков вскоре оказалось недостаточно, и за городом выстроили огромные поленницы дров для сжигания трупов.

Перед уборкой тел многие горожане пытались опознать останки друзей или родственников. С носовыми платочками, прижатыми ко рту, они копались среди мертвых тел, переворачивали тела, с которых поднимались рои мух. (По данным украинских историков, в застенках НКВД во Львове было расстреляно около 2,5 тыс. чел. Однако немцы позже уничтожили здесь 140 тыс. военнопленных (не только советских), а из 100 тыс. евреев львовского гетто к моменту освобождения города уцелело только 300 чел., прятавшихся в канализации в городе. Об этом автор, естественно, не пишет. – Ред.)

В городе воцарилось безмолвие, прерывавшееся только сигналами наших транспортных средств и громкоговорителями агитационных машин, оглашавших на польском языке срочные объявления для выживших гражданских лиц.

Повидав эти ужасы, я больше не буду чувствовать особые угрызения совести в отношении уничтожения русских, о чем говорил Шольцберг.

Майор Дерне выполнил поручение, и мы поехали в обратном направлении. У него французский 50-сильный «Ситроен», который несется как ветер. Мы вернулись в Дубно через два часа, несмотря на скверное состояние дорог.

10 июля. По пыльным дорогам Украины катятся гусеницы танков танковой (до октября 1943 г. называлась моторизованной. – Ред.) дивизии «Викинг».

Переход от Дубно к окрестностям Житомира был относительно легким, если не считать нескольких стычек с очагами сопротивления отдельных красноармейских отрядов или группами партизан. Фактически многие отряды рассеивались, как только мы начинали атаковать их, а сами красноармейцы прятались в соседних селах. Затем, быстро разобравшись по взводам или ротам, они снова нападали на наши линии коммуникаций.

Куда бы мы ни приходили, повсюду видели следы разрушений, вызванные действиями спецподразделений НКВД. И мы встречали те же бесконечные колонны советских пленных из Львовского мешка, шагающих в тыл. Их было более чем 100 тысяч. В дополнение к этому русские бросили здесь почти 2 тыс. танков (из-за технических неисправностей на маршах, в ходе нанесения контрударов здесь было потеряно около половины общего числа машин. Всего на Западной Украине с 22 июня по 6 июля Красная армия потеряла 4381 танк из 4783. – Ред.) и 1500 орудий.

11 июля. Войска буденновской 6-й армии (командующий генерал-лейтенант И.А. Музыченко. – Ред.) блокируют наступление, обороняя лес к юго-востоку от Житомира.

С утра мы стояли на боевом рубеже, ожидая, когда танки завершат свою работу перед нашей атакой.

Тактика танковых частей состоит в следующем. Подходя к позиции противника, танковые батальоны развертываются веером так, чтобы обойти фланги противостоящей стороны и окружить противника. Далее они, действуя как клещи, постепенно снова смыкаются, вынуждая русских, таким образом, отступать в уменьшающуюся зону.

Затем наша пехота атакует образованный таким образом мешок и методично его зачищает…

Оглушительный грохот артиллерии, обрабатывавшей с рассвета позиции русских, прекратился. Нам сообщают, что передовой эшелон штаба передал по радио приказ начать наступление.

Я подаю водителю знак начать движение. Некоторое время назад нас оснастили новыми полугусеничными бронетранспортерами, которые развивают приличную скорость на любой местности. На них установлена 50-миллиметровая пушка, и два артиллериста готовы вести огонь.

Внезапно бронетранспортер останавливается. Мы спрыгиваем.

Впереди, в трехстах метрах от нас, бой в полном разгаре, или скорее мы видим беспорядочную массу людей, среди которых различаем солдат в русских и немецких мундирах. Похоже, что красные собираются здесь удержаться.

Со всех сторон носятся с воем и свистом снаряды и пули.

Некоторые из наших солдат довольно глупо передвигаются в полный рост.

– Ради бога, пригнитесь! Где вы находитесь, по вашему мнению? На учениях?

Перед нами лес и несколько разрушенных изб, откуда ведется сильный огонь из противотанковых ружей. (В июле 1941 г. в Красной армии такого оружия еще не было – ПТР были срочно разработаны и приняты на вооружение в конце августа. – Ред.)

Начинает кричать Шольцберг:

– Рассредоточиться! Цель взвода Ноймана – ближайшие хаты! Другие – в лес! – Он поднимает руку. – Вперед, быстрее!

Полусогнувшись, я бегу впереди своих солдат. Разворачиваю взвод дугой. Мы продвигаемся вперед довольно быстро, без особых затруднений.

Другие боевые группы уже достигли опушки леса. Огнеметы изрыгают длинные красные языки пламени, и сосны загораются, как факелы.

Русские ведут огонь в нашем направлении без остановки.

Вдруг раздается ужасный визг, как при конце света… Страшный грохот. Кажется, что разверзается твердь, будто поддетая гигантской лопатой. Во все стороны разлетаются комья земли.

О боже! Нас обстреливают снарядами калибром по меньшей мере в 400 миллиметров! (Красной армией иногда использовались 305-мм и 356-мм орудия на железнодорожных транспортерах – эти орудия были сделаны еще до революции 1917 г. 305-мм орудия царских линкоров стояли также на некоторых батареях береговой обороны (например, в Севастополе). – Ред.)

Наши это орудия или большевиков?

Откуда они бьют? Десять солдат ранены осколками снаряда, который разрывается рядом с ними.

А батарея, которая, должно быть, скрыта бог знает где, продолжала вести огонь. На мой шлем падала грязь, поднятая ввысь взрывами. Мое лицо почти полностью залеплено землей. Думаю в этот момент, что с удовольствием проглотил бы большую порцию земли, только прекратился бы этот чертов обстрел.

Но нам нужно идти вперед любой ценой и выйти из-под обстрела русских, если не хотим превратиться в удобрение.

В этот раз, без сомнения, такое может случиться. Именно мерзкие красные нас обстреливают. Мы слышим орудийную канонаду в близлежащем лесу.

Сквозь эту завесу смерти мы бежим как угорелые, припадая к земле через каждые двадцать метров или около этого. Погибли еще десять солдат, разорванные на куски огромными, как суповые тарелки, фрагментами зубчатой стали. Один из раненых ползет по земле, ругая санитаров за то, что они не выносят его из зоны обстрела немедленно. От этого ему гораздо легче!

Наконец первые дома. Несколько взрывов. Зажигательные гранаты. Соломенные крыши вспыхивают ярким пламенем.

Русские с воплями убегают. Один из них, чья одежда горит, катается по земле, визжа, как свинья на скотобойне.

Стреляем в группу русских. Внезапно меня переполняет гнев. Разве они не достали нас своим нелепым сопротивлением? Мы должны стереть их с лица земли. Стереть…

Я стреляю и меняю магазин, снова и снова. Солдаты швыряют гранаты в дома, откуда еще ведется огонь. Крыши рушатся в тучах искр.

В дыму мелькают зеленые призраки, пытающиеся убежать в лес.

Гранаты.

Фрагменты разорванной плоти падают на землю среди деревянных и каменных обломков.

Окончательная зачистка хат автоматными очередями – и мы, в свою очередь, вбегаем в густой подлесок, где другие взводы уже ведут тяжелый бой.

Остаток дня проводим в прочесывании лесных чащ, зачистках и преследовании красных, которые возникают со всех сторон с поднятыми руками. Пинками ног мы отправляем их к грузовикам.

Они пополнят число заключенных концентрационных лагерей, спешно созданных в Карпатах и Галиции.

Житомир, 28 июля. Мы заняли этот город несколько дней назад. Называя его городом, я, возможно, преувеличиваю, поскольку все, что мы видим, – это километры развалин и снова развалин.

В дивизию поступили новые приказы.

В дополнение к политкомиссарам нам следует расстреливать без суда еврейских функционеров, как гражданских, так и военных.

Ликвидации, казни, чистки. Все эти слова – синонимы разрушения – кажутся совершенно банальными и лишенными смысла, когда привыкаешь к ним.

Это словарь общего пользования, и мы употребляем эти слова так, как если бы речь шла об уничтожении назойливых насекомых или опасных животных.

Однако такие слова применяются к людям. Но к тем людям, которым суждено было стать нашими смертельными врагами.

Приказ предусматривает также личную ответственность офицера СС за выполнение данных директив, даже если его подчиненный не смог их выполнить.

То есть наша собственная жизнь зависит от смерти других.

В Дубно я видел, как Карл расстреливает из своего маузера группу штатских лиц, состоявших в местном русском ИТУ. (Исправительно-трудовое управление – Центральная администрация исправительно-трудовых лагерей. – Авт.) Эти лица ни в коем случае не отличались святостью и, видимо, не колебались отправить какого-нибудь беднягу на шахты Сибири за небольшую провинность. И все же я остановился на миг как вкопанный перед лицом поразительного хладнокровия Карла. Его рука не дрогнула.

Неужели это тот же парень, которого я когда-то видел играющим в волейбол в коротких штанишках у волнорезов искусственного озера Аусеальстер в Гамбурге?

4 августа. Линия Сталина – то есть Витебск – Могилев – Гомель – Киев – прорвана в нескольких местах. Форсирован Днепр в верховьях.

Группа армий «Север» фон Лееба после взятия Полоцка обходит Лугу и движется на Ленинград. (Наступление в обход Луги на Ленинград началось 8 августа. – Ред.)

Смоленск взят центральной группой армий фон Бока, отбросившей войска Тимошенко.

Дорога на Москву открыта. (Как раз под Смоленском на Московском направлении немцы впервые были вынуждены 30 июля перейти к обороне – до 30 сентября. – Ред.)

6 августа. Дивизия «Викинг» прошла Житомир и заняла почти без сопротивления Белую Церковь, один из оплотов знаменитой линии Сталина. Эскадрильи «Дорнье» и «Юнкерсов» фельдмаршала Кессельринга (фельдмаршал Кессельринг командовал 2-м воздушным флотом, поддерживавшим с воздуха группу армий «Центр». – Ред.) и генерала Лëpa (командующий 4-м воздушным флотом, поддерживавшим группу армий «Юг». – Ред.) уничтожают позиции противника в киевском секторе и вдоль Днепра.

Столица Украины окружена с севера и юга, взята в клещи войсками фон Клейста и танковыми дивизиями фон Рейхенау. (Автор продолжает путаться. В данном случае имеются в виду попытки наступления на Киев с юга 1-й танковой группы Клейста и 6-й армии Рейхенау. Киевская группировка Красной армии была окружена позже – 15 сентября. – Ред.)

8 августа. Буденный попал в западню!

Беспрерывно наступая, днем и ночью, наша дивизия вместе с 1-й дивизией СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» соединились наконец с венгерскими войсками в Первомайске.

6-я и 12-я армии красных, а также часть 18-й армии окружены и попали в Уманский котел (6-я и 12-я армии были окружены 2 августа и сражались до 1–11 августа. Из окружения вышли лишь 11 тыс. из более чем 100 тыс. человек. – Ред.).

Впервые с начала кампании мы приняли участие в таком важном сражении.

Венгры, собиравшиеся атаковать, рассказывают, что в течение четырех дней и ночей позиции русских обстреливало фантастическое количество артиллерийских орудий.

В самом деле, вдоль дороги мы заметили сотни тяжелых батарей, стволы орудий которых были задраны вверх на сорок пять градусов. Их прикрывали камуфляжные сети или ветки деревьев.

Адский грохот тысяч орудий заставляет трястись землю. В секторах, удерживающихся большевиками, не могло остаться ни одного оборонительного сооружения на многие километры.

На рассвете все танки, не участвующие в окружении Киева, движутся на юго-восток.

Мы готовы выступить в 9 часов.

Почва болотистая, и продвижение затрудняется тем, что все мосты разрушены. Строившиеся русскими для проезда крестьянских телег, эти мосты рушились даже тогда, когда по ним пытались проехать легкие танки. Вместо каждого рухнувшего моста саперам приходилось возводить понтонные переправы, пока не будут созданы новые, более прочные сооружения.

Русские, должно быть, получили очень строгие приказы держаться, потому что начали сражаться как бешеные. В отличие от прежних боев в начале июля.

Приказы Генштаба Красной армии об уничтожении имущества и директивы, изданные руководителями СССР, должно быть, имели какое-то отношение к таким проявлениям героизма.

Над нашими головами жужжат несколько бомбардировщиков красных, летящих на низкой высоте. Это их классический способ избегать «мессершмиттов», скорость которых значительно выше. Но им не уйти далеко.

Сейчас мы движемся в авангарде и должны быть чрезвычайно осторожными.

Люфтваффе плохо представляют наши позиции. Нас уже обстреливали немецкие истребители, приняв за русские войска.

Немало немецких солдат погибло от пуль и снарядов, выпущенных «Штуками» («Юнкерс-87») и Me-109. Нам отныне приказано во главе колонны нести флаг со свастикой.

По мере своего продвижения мы встречаем полусожженные деревни, где приходится зачищать дом за домом.

Часто русские солдаты, скрывающиеся в развалинах, используют против нас стрелковое оружие и гранаты через несколько часов после нашего прибытия.

Более того, надо быть очень осторожным, когда прогуливаешься, поскольку сельская местность напичкана минами. Неосторожно открытая дверь может привести в действие адскую машину. В некоторых местах повсюду мины-сюрпризы. Лежащий на полу красивый пистолет может быть незаметно подсоединен к взрывному заряду. Внутри безобидного самовара может содержаться несколько килограммов взрывчатки, ожидающей подрыва. Банки варенья, бутылки водки и даже колодец, за веревку которого хочется потянуть, чтобы набрать немного свежей воды, представляют собой смертельные ловушки, которых следует остерегаться.

Иногда найти провода, ведущие к кислотному взрывателю или ударному капсюлю, легко. Труднее демонтировать минную ловушку без того, чтобы в процессе работы не отправиться на тот свет.

Самый простой способ заключается в том, чтобы из безопасного укрытия бросить в дом три-четыре гранаты, в том числе перед входом в него. Взрывы одновременно выведут из строя мины-ловушки.

10 августа. Повсюду от Новоукраинки до Голованевска лежат десятки тысяч трупов русских.

Русские гибли на склонах холмов, берегах рек, на обеих сторонах мостов, на открытой местности. Во время сопротивления их сметали дивизиями, батальонами, полками, ротами.

Часто груды переплетенных тел высились на метр или больше, словно их скашивали пулеметы, шеренгу за шеренгой.

Надо самому увидеть эту чудовищную массу разлагающихся трупов, чтобы полностью осознать, на что это было похоже.

В определенные временные отрезки дня, когда солнце особенно палит, газы распирают животы трупов, и тогда слышатся неимоверно противные булькающие звуки.

Когда мы становимся лагерем, то прежде всего распыляем в окрестностях негашеную известь или бензин.

20 августа. Этим утром нас позвал к себе полковник.

Штаб полка размещается в небольшом изолированном доме у дороги. Когда я вошел, полковника окружала группа офицеров, ожидавшая, что он скажет.

– Господа, – обратился он. – Разведка сообщает, что русские разрушают сооружения на огромной плотине у Днепропетровска. Несколько турбогенераторов мощностью в 62 тысячи киловатт отправлены на восток. Далее, сообщения из надежных источников свидетельствуют о том, что специальные команды НКВД готовы взорвать остальные объекты плотины.

Он указал на карту, расстеленную на грубом дубовом столе.

– Начиная с июля они быстро построили долговременные огневые сооружения на обоих берегах реки. Опять же, по сообщениям разведки, в долине реки установлены тысячи противотанковых и зенитных орудий калибром 76,2 мм. (Зенитные орудия Красной армии имели калибр 25, 37, 76 и 85 мм. Последние два успешно применялись против танков. – Ред.) Нам предстоят нелегкие операции…

Он выпрямился и повернулся к нам лицом.

– Верховное командование считает, что мы можем захватить плотину в сохранности, если не будем терять ни минуты.

Выражение его лица стало серьезным.

– Приказы вполне ясные. Нам нужно наступать в направлении Днепра немедленно. Навстречу головным частям фон Клейста, к Чигирину, что расположен на одном из притоков реки.

22 августа. Днепр у наших ног, широкий и величавый.

Обрывы на его западном берегу господствуют над всей индустриальной долиной с притоком Днепра рекой Самарой. Дальний берег Днепра, видимый сквозь низко стелющуюся дымку, низкий и плоский, и это явно облегчает наше наступление.

Пока в секторе почти спокойно, если не учитывать постоянной артиллерийской дуэли и обычные рейды авиации с целью бомбардировки.

Если не пасмурное небо, если нет дождя, можно различить на востоке высокие трубы заводов – гордость советских пятилеток.