Текст книги "Переписывая прошлое: Как культура отмены мешает строить будущее"

Автор книги: Пьер Весперини

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Стремление к уничтожению, чувство вины, стыд, печаль. Недостает еще одного мощного «отрицательного аффекта» – страха. На самом деле, как пишет в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung профессор истории Древнего мира Бернского университета Штефан Ребених, «в США сейчас доминирует “деколонизированная” наука об Античности. Почти никто уже не осмеливается вступать по этому поводу в публичную дискуссию и повторять неоспоримые основы научного знания».

Для мониторинга академического дискурса Падилья и трое других ученых из Принстона предложили в открытом письме, опубликованном в июле 2020 года, создать в Принстонском университете комитет, который бы «следил за соблюдением дисциплины в отношении поведения, инцидентов, исследований и публикаций расистского характера». На этот раз кое-кто выступил против. «Меня беспокоит, каким образом исследование определяется как расистское, – сказал один профессор в интервью газете Times. – Эта черта постоянно сдвигается. Наказывать людей, проводящих исследования, за то, что кто-то посчитал их расистскими, не кажется мне правильным решением». Но для Падильи проблемы со свободой высказываний не существует{176}176
  О таком отношении к свободе слова см. также ниже.


[Закрыть], как он сам говорит в интервью Times: «Я не считаю свободу выражения мнений или обмен идеями целью, к которой нужно стремиться. Скажу откровенно – я рассматриваю то и другое скорее как средство развития человека». Это развитие человека, которому должна быть подчинена свобода, представляющая собой лишь средство достижения цели, звучит очень знакомо. Перед нами формула всех тоталитарных антиутопий.

Бертран Рассел называл наше время самым местечковым (parochial) из всех{177}177
  Russell 2009 [1950].


[Закрыть]. Это особенно справедливо для американской академической культуры. Она совершенно забыла о том, как сложна История. Все труды, опубликованные не на английском – будь то французский, итальянский или немецкий, – просто-напросто игнорируются. Античность для классических филологов больше не объект изучения, не самоцель, а всего лишь еще одна площадка для современных политических дебатов.

Незнание языка также укладывается в эту тенденцию. Мысль, что упразднение классической филологии повлечет за собой прекращение изучения древнегреческого и латыни, похоже, не пришла в голову Падилье и его сторонникам. Но ведь именно знание текстов на языке оригинала позволяет освободить их от анахроничного империализма, который сегодня наступает со всех сторон.

Незнание неизбежно приводит к чрезмерному упрощению, а чрезмерное упрощение – к поляризации спора. Поляризация разрушает дух дискуссии, подпитывает агрессию одних и бессильное молчание других. Таким образом, отказ от знания ведет к разрушению культуры.

•••

Вскоре после написания этой статьи Принстонский университет отменил требование знать латынь или древнегреческий языки для поступающих на курс классической филологии. По этому случаю я дал журналу Philosophie Magazine следующее интервью.

Интервью журналу Philosophie Magazine

Николя Гастино: Одной из причин решения, принятого Принстоном, был тот факт, что древние языки гораздо менее доступны для студентов из неблагополучных слоев населения или с меньшим культурным капиталом, в частности для цветного населения США. Сделав изучение этих языков факультативным, Принстон намерен повысить инклюзивность и разнообразие классических штудий. Что вы думаете об этих аргументах?

Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы рассмотреть его контекст. В случае США мы имеем дело со страной, разделенной так называемым цветным барьером. Во Франции мы недооцениваем значимость этого разделения. Поскольку расизм, к сожалению, знаком и нам, мы склонны предполагать, что в США он выглядит так же, как здесь. Но это страна, где уровень насилия на расовой почве не сравним с нашим: уже после смерти Джорджа Флойда полицией были убиты шестнадцать цветных американцев. Это страна, где бывшие рабовладельческие штаты принимают бесчеловечные законы о выборах, чтобы помешать беднейшему населению голосовать (например, запрещают предлагать еду и воду людям, стоящим в очередях перед избирательными участками), или отправляют цветного в тюрьму на двадцать лет за кражу двух рубашек{178}178
  См. P. Vesperini, «Vingt ans de prison pour deux chemises», Mediapart, 14 апреля 2021 г.


[Закрыть].

Разумеется, это расовое разделение проявляется и в образовании. С черными детьми учителя (как правило, белые) обращаются не так, как с белыми, – черным гораздо чаще ставят низкие отметки, их чаще наказывают и выгоняют из школы. В этой связи стоит прочитать недавно опубликованный в The Washington Post красноречивый рассказ «благонамеренного белого учителя», который под старость стал испытывать угрызения совести{179}179
  L. Posner, «I Was a Well-Meaning White Teacher. But my Harsh Discipline Harmed Black Kids», The Washington Post, 5 марта 2021 г.


[Закрыть]. При этом дело может зайти гораздо дальше плохих оценок, наказаний и исключений. В июле 2020 года, в разгар пандемии, мичиганский судья отправил пятнадцатилетнюю чернокожую девочку в тюрьму за то, что она не выполняла домашние задания на дистанционном обучении{180}180
  См. J. S. Cohen, «A Teenager Didn’t Do Her Online Schoolwork. So A Judge Sent Her to Juvenile Detention», ProPublica, 14 июля 2020 г.


[Закрыть].

В университете расовый разрыв между студентами увеличивается десятикратно по чисто финансовым причинам. Образование стоит огромных денег и в большинстве случаев недоступно цветному населению. Берни Сандерс рассказывал, как после предвыборной речи, в которой он упомянул выпускницу медицинского факультета, задолжавшую 300 000 долларов за обучение, к нему обратилась другая молодая выпускница: ее долг составлял целых 400 000 долларов{181}181
  Sanders 2017, 174.


[Закрыть]. Этот материальный, финансовый разрыв часто упускают из виду в дебатах о классической филологии, но он не менее – а то и более – важен, чем ментальный и, следовательно, явно социальный разрыв между расами.

К сожалению, классическая филология действительно сыграла определенную роль в формировании этого расового раскола. Разумеется, это ничего не говорит о самих исследованиях древних языков и текстов. Но кое-что говорит о том, как обучение этим дисциплинам устроено в США. Конечно, этот вопрос требует тщательного изучения, но я не думаю, что ошибусь, если скажу, что в США не было традиции «левых» специалистов по этой дисциплине. Я могу вспомнить только Мозеса Финли, который был скорее историком Античности, чем филологом-классиком. Но я не вижу в США ничего похожего на то, что есть у нас во Франции (достаточно вспомнить таких ученых, как Жан-Пьер Вернан, Пьер Видаль-Наке, Николь Лоро, Марсель Детьен, Клод Калам), в Италии, где работают Лучано Канфора, Маурицио Беттини, Альдо Скьявоне, или в Англии, где Мэри Бирд регулярно дает интервью прессе. В общем, в США мы имеем дело с преподавателями, которые, хотя обычно голосуют за демократов и, конечно, не считают себя расистами, в силу своей политической инертности способствуют сохранению несправедливой социальной системы.

Бывает, что дело заходит еще дальше. Двадцать лет назад, работая в Высшей нормальной школе, я провел год в одном американском университете, где в течение семестра вел курс классической филологии. Там я подружился с одной чернокожей студенткой, Уитни Снид, чья мать была баскетбольным судьей. Уитни заинтересовалась древнегреческим и латынью в колледже, прочтя сцену бури в «Энеиде». Меня возмущали издевки и притеснения, с которыми она столкнулась на этом факультете со стороны некоторых преподавателей, – они явно считали, что чернокожей девушке нечего делать в их классе. Им просто было некомфортно рядом с ней. Уверен, они ни за что не назвали бы себя расистами. Они всего лишь искренне считали, что ей «было бы лучше» где-то еще, где она была бы более «на своем месте». Недавно мы снова начали общаться. Она решила уйти из классической филологии, поскольку чувствовала себя там не на своем месте. Но это не мешает ей критиковать решение Принстонского университета. Я спросил, не согласится ли она рассказать о своем опыте, и ее свидетельство приводится далее{182}182
  См. ниже.


[Закрыть].

Решение Принстона – великолепный пример абсурдной логики, поскольку оно приведет к укреплению того самого явления, с которым якобы пытается бороться. В самом деле, что произойдет дальше? По сути, Принстон создаст иерархию, где специалисты в области классической филологии, знающие латынь и древнегреческий – по большей части белые, наследники традиции, – будут отделены от цветных, которые не знают этих языков. Эта иерархия будет как интеллектуальной и научной, поскольку первые благодаря знанию языков будут доминировать над вторыми, так и социальной. Первые смогут планировать преподавательскую и исследовательскую карьеру, вторые – нет. Кому-то из них удастся стать преподавателем или исследователем, но и они неизбежно окажутся на более низких ступенях.

Впрочем, аргументация Принстона абсурдна не только поэтому (глупость часто имеет более серьезные последствия, чем злой умысел). Отменив требование изучать латынь и греческий, он лишь играет на руку тем, кто считает, что классические факультеты не нужны. Ведь филологов-классиков от историков Античности и литературоведов отличало именно обязательное изучение древних языков. Отныне же университеты смогут, основываясь на решении Принстона, закрыть свои отделения классической филологии и перераспределить их преподавателей по факультетам истории, археологии, языков и других гуманитарных дисциплин. Отделение классической филологии Принстона не пропадет, потому что у него много денег, однако другие могут пострадать от его, отделения, непоследовательности.

Абсурдность этого решения была отмечена рядом ученых, включая Джона МакУортера, в прекрасной статье в The Atlantic{183}183
  John McWhorter, «The Problem With Dropping Standards in the Name of Racial Equity», The Atlantic, 6 июля 2021 г.


[Закрыть]. Эта публикация заставила Принстон выпустить довольно жалкое заявление, которое звучит почти как отказ от своих слов{184}184
  . https://classics.princeton.edu/department/news/statement-community-undergraduate-concentration.


[Закрыть].

Зададим вопрос на почти эпистемологическом (или, по крайней мере, педагогическом) уровне: возможно ли изучать (см. сайт Принстона) «историю, язык, литературу и мысль Древней Греции и Рима» без изучения языков? А если кто-то решит попытаться, как далеко он сможет продвинуться? Что можно узнать о Древней Греции или Риме, не зная их языков?

Можно узнать о них ровно то, что знали люди в Средние века. Как известно, вопреки стереотипному представлению о Средневековье как о темных веках, люди той эпохи были очарованы Античностью. Но они в большинстве своем не знали древнегреческого, а те, кто знал латынь, не имели специальной историко-филологической подготовки. Я имею в виду, что клирики не умели отличить латынь, которой пользовались сами, от древней латыни (и тем более не различали варианты латыни, бывшие в ходу на протяжении античного периода). К тому же они были неспособны отделить (или не были заинтересованы в этом) свой мир от античного. Единственное различие, которое они видели, заключалось в том, что древним было отказано в спасении. Вспомните великолепный пассаж из четвертой песни «Ада», где выведены языческие авторы, включая Вергилия, которыми Данте восхищается в ужасном одиночестве «высокого замка», куда сам же их и поместил. Борхес в своих «Девяти эссе о Данте» посвятил этому несколько прекрасных страниц.

Таким образом, в результате Античность воспринимается как часть мира, который тебя окружает, а не как нечто иное. На эту присвоенную Античность можно спроецировать все свои фантазии, все свои проблемы… или все свои банальности. Вспомните удручающую скудость рассуждений о том, как античная философия могла бы помочь нам во время самоизоляции («древнегреческие философы предложили бы нам посмотреть на небо»{185}185
  Интервью с М. Робером, «Peut-être que les philosophes grecs nous auraient incités à lever les yeux vers le ciel. Vous vous sentez confinés là?», Le Monde, 25 февраля 2021 г.


[Закрыть] и т. д.). Все это вполне невинно, это даже может дать толчок к развитию воображения и творчеству (например, средневековые люди были невероятно креативны, когда говорили об Античности), поэтому я ничего не имею против – пока это не начинают выдавать за науку. Невозможно познать мир, не зная его языка. Это известно любому, у кого был роман с иностранцем. Если вы не говорите на одном языке с любимым, вам всегда будет недоставать чего-то, чтобы понять его.

Иными словами, можно, конечно, изучать «историю, литературу и мысль Древней Греции и Рима», не изучая их языков. Но тот, кто предпримет такую попытку, останется ждать у порога, как герой рассказа Кафки «Перед законом». Конечно, я могу начать знакомиться с историей, словом, литературой и т. д. арабской, китайской или японской цивилизации, не пытаясь освоить соответствующий язык. Но я никогда не смогу утверждать, что стал профессионалом в исследовании этих цивилизаций. Я останусь любителем. В этом нет ничего постыдного. Но любитель не профессионал, а в университете должны готовить профессионалов.

Развивая предыдущий вопрос, спрошу: почему языки занимают настолько важное место в наших отношениях с древнегреческой и древнеримской цивилизацией? Почему у нас сложилось впечатление, что именно в них содержится некая суть, ключ к пониманию античного духа?

Это фундаментальный вопрос. Я не думаю, что важность латыни и древнегреческого языка связана с тем, что в них, как вы говорите, содержится «ключ к пониманию античного духа». Эта важность заключается в том, что они – ключ к пониманию духа всей нашей культуры. Хотим мы того или нет, но слова, понятия, образы, категории, ценности, которыми мы мыслим, унаследованы от Античности. Так что одно из двух. Либо мы не способны осознать этот определяющий фактор – и тогда наше поведение не будет отличаться от поведения машин с искусственным интеллектом, которые выполняют задачи, заданные программным обеспечением. Либо мы способны осознать эту предопределенность, а значит, не можем и дистанцироваться от нее, объективировать ее, абстрагироваться от нее там, где это необходимо, – короче говоря, быть свободными. Долго можно перечислять тех, кто, будучи свободен духом, постоянно черпал из классических источников – и тем лучше понимал специфику современности. Карл Маркс читал Аппиана, Клемансо – Демосфена, де Голль – Цезаря. Именно в этом смысле я, как и Лучано Канфора, считаю филологию «самой подрывной из всех дисциплин»{186}186
  См. Canfora 2020 [2008].


[Закрыть]. Она служит фундаментом для подрывной философии, то есть философии, достойной этого звания. Но это уже другая история.

Возвращаясь к вашему вопросу: если наша история – это история свободы, история бурная и все еще незавершенная, то появление «филологического момента» между временем, когда Лоренцо Валла доказал фальсификацию Константинова дара (1440), и временем, когда Спиноза в «Богословско-политическом трактате» (1670) заложил основы критики Библии{187}187
  См. Stuermann 1961.


[Закрыть], – ключевой этап этой истории, давший результат, который невозможно пересмотреть. Какой бы регресс мы ни наблюдали, филологическое сознание уцелеет.

Думаю, именно в этом заключается важность древнегреческого и латыни для наших отношений с греко-римской Античностью. Это чувствуют все люди, даже не очень образованные. Есть бесчисленные свидетельства тех, кто преподавал эти языки в неблагополучных районах. Они говорят, что, правильно построив обучение, им можно сразу заинтересовать и детей, и их родителей. Если же эти предметы удаляются из программы, у учащихся возникает ощущение, будто их сознание калечат.

И последний вопрос: можно ли расценивать это решение Принстона как более общий признак медленного падения интереса к изучению древнегреческого и латыни?

Очень интересно проследить за тем, как началось постепенное снижение масштабов их изучения, а прежде всего – за риторикой, которая за этим стояла{188}188
  См. выше, с. 120–122.


[Закрыть]. Это произошло еще в эпоху Просвещения, когда Дидро и Кондорсе пришли к выводу, что нет никакой причины преподавать эти предметы детям из низших классов{189}189
  О мнении Дидро о преподавании латыни и греческого см., напр., Thomas 1938, 77–80. И все же он писал: «В течение нескольких лет подряд я так же усердно читал какую-либо песню Гомера перед отходом ко сну, как добрый священник читает свой требник. В раннем возрасте я впитал молоко Гомера, Вергилия, Горация, Теренция, Анакреона, Платона и Еврипида, разбавленное молоком Моисея и пророков» (цит. в Venturi 1939, 29). Что касается Кондорсе, он полагает, что достаточно переводов классиков, и разум должен быть достаточно вооружен, чтобы можно было читать их и не развратиться (цит. в Canfora, 20072 [2002], 17 и 20).


[Закрыть]. В XIX веке Токвиль опасался, что люди будут искать в Античности примеры политического радикализма, что, конечно, выглядело нежелательно в глазах этого видного либерала{190}190
  См. выше.


[Закрыть]. Вильгельм II во времена триумфа Altertumswissenschaft провозгласил, что хочет обучать не «молодых греков» и «молодых римлян», а «молодых немцев»{191}191
  См. Bruhns 2005.


[Закрыть].

Во всех этих случаях латынь и древнегреческий, вопреки расхожему мнению, не просто бесполезные знания. На самом деле они опасны. Они подрывают установление определенного социального порядка. Для этого порядка, известного нам по России Екатерины II (Дидро), революционной Франции (Кондорсе), Франции или Германии эпохи модерна (Токвиль и Вильгельм II), всегда характерна определенная прогрессивность – чисто материальная, технологическая, неэгалитарная. Латынь и древнегреческий – самые необычные палки в колесах, с которыми этому порядку пришлось столкнуться. Не только потому, что они помогают нам понять, что определяет наше мышление. Но также и потому, что они создают в жизни тех, кто их изучает, недоступную другим территорию, время, не подчиняющееся никаким материальным, утилитарным императивам. Это время игры, происходящей в той «промежуточной зоне между сном и бодрствованием», которую Дональд Винникотт назвал переходным пространством игры культуры и мысли{192}192
  Для Винникота (Winnicott 2004, 388) «переходное пространство» – это «пространство игры и культурного опыта, ‹…› любые знаки, свидетельствующие о психическом здоровье субъекта». При описании человеческой жизни через альтернативу «личная мечта – объективная или общая с другими реальность», «становится ясно, что жизнь взрослых, подростков, детей и младенцев в основном происходит в этом промежуточном пространстве. Можно даже сказать, что там происходит вся цивилизация»: религия, искусство, наука, философия, творчество.


[Закрыть].

Изучение древнегреческого языка и латыни, когда-то бывшее уделом аристократии, на короткое время стало доступно всем ученикам средней школы, и поэтому-то его постоянно критикуют, сокращают и реорганизуют. Я же считаю, что этот предмет нужно не просто защищать, но и восстанавливать там, где он был упразднен.

•••

Классическая филология и расизм. Свидетельство Уитни Снид

Насчет того, что Принстон больше не требует от магистров знания древнегреческого или латыни… по-моему, это просто смешно. Эта мера призвана привлечь в университет больше студентов, но уровень знаний при этом неизбежно ухудшится, а обвинят в этом возросшее присутствие меньшинств. Будут сетовать: «Раньше классические исследования были такими строгими и интеллектуальными… Теперь эта дисциплина исчезла… Она больше не привлекает столько талантливых людей, как раньше…» Еще более нелепым выглядит отказ от развития у студентов единственного профессионального навыка, востребованного на рынке труда. Вы либо знаете латынь и греческий, либо нет. Соискателям из числа меньшинств и так труднее получить работу в этой области и удержаться на ней, а без знания древних языков они будут ущемлены еще сильнее.

Обучаясь на классическом отделении, я сталкивалась с расизмом. Правда, я не уверена, что дело было именно в расизме. Возможно, эта неприязнь ко мне объяснялась мизогинией или чувством классового превосходства. Думаю, имели место все три причины, хотя и затрудняюсь определить, какая из них преобладала в каждый конкретный момент. В целом я училась на довольно прогрессивных факультетах. Полагаю, что это делает проблему еще более серьезной, потому что, хотя меня и пригласили сесть за парту, во время учебы мне часто затыкали рот или стыдили меня. Мне было тяжело это выдерживать, я бы предпочла, чтобы меня отчислили.

На всех факультетах, где я преподавала, принято намеренное незнание. Очень часто я оказывалась единственной чернокожей на кафедре или в классе. Когда я преподавала в рамках интенсивной летней программы, отец одного ученика, узнав, что я веду латынь, перевел своего ребенка на программу по древнегреческому языку. Мне было двадцать два года, и я была наивна. Это меня не расстроило – я была рада, что у меня есть работа и что в классе стало на одного ученика меньше. Однако школа должна была поддержать меня. Следовало попросить отца и сына покинуть класс и не возвращать внесенные ими деньги. Я сожалею, что не осмыслила ситуацию и не стала защищаться.

Сейчас, двадцать лет спустя, я могу припомнить еще полсотни случаев, когда администрация смотрела сквозь пальцы на то, как я подвергаюсь преследованиям или дискриминации. Например, на одном из младших курсов учился агрессивный студент. Он угрожал мне, писал оскорбительные письма. Ближе к концу занятий в дело вмешались представители университета и родители. Из-за свойственных ему вспышек агрессии я в течение последних трех недель вела занятия в присутствии полицейского. Однако ранее, когда ситуация еще не зашла так далеко, я поделилась своими опасениями с руководителем, и он от них отмахнулся. Он сказал, что я могу наставить этого студента на путь истинный, твердил, что я сильная, что смогу справиться. Сейчас я понимаю, что подверглась микроагрессии, и снова жалею, что ничего тогда не сказала. Мой руководитель, который был знаком со мной уже два года, видел во мне только «видавшую виды черную девушку». Он знал все негативные стереотипы, все гротескные карикатуры на черных женщин – и попросту решил, что я такая же. Честно говоря, и тот семестр, и последующие годы были ужасны. У меня началась депрессия, мне было трудно сосредоточиться. Я обратилась к психотерапевту, мне выписали антидепрессанты. Преподаватели на кафедре, казалось, были разочарованы тем, что я не «черный воин», и внушали мне чувство стыда за это. Как будто они могли принять только одного чернокожего – и, на свою беду, им оказался человек, который нуждался в доброте и наставлениях не меньше, чем любой другой студент.

Став преподавателем, я была вынуждена обосновывать выставленные мной оценки чаще, чем мои коллеги – белые мужчины. Ни один учебный год не обходится без того, чтобы меня тем или иным образом не отчитали за плохую оценку, выставленную кому-либо из студентов. Меня ставили в известность о каждой жалобе учащихся и их родителей на оценки и всегда давили, побуждая их пересмотреть. Каждая четверка (не говоря уже о более низких баллах) становилась для меня экзистенциальным кризисом. На карту было поставлено мое психическое здоровье и финансовое благополучие семьи. Я думаю о своем сыне и о том, что для него лучше: мать, которая работает и зарабатывает, поступившись при этом принципами, или мать, верная своим принципам, но оставшаяся без работы. И понимаю, какая ирония заключается в том, что он может получать заниженные оценки и негативные комментарии лишь потому, что он чернокожий. Так что я борюсь еще и за него, надеясь при этом не прослыть «нахальной черной мамашей».

В конце концов я ухожу из классической филологии, поскольку все это кажется мне устаревшим. Когда я рассказала своему нигерийскому другу, который позже стал моим мужем, что я изучаю и исследую, он рассмеялся. Решил, что я богачка, которой нечем заняться. Разве может что-то настолько древнее иметь значение сегодня? В то время я боролась против такого образа мыслей. Я приехала в болгарскую Софию, чтобы попытаться понять, каково было быть античным греком, живущим во Фракии или Сарматии. Я хотела узнать, были ли тогда деньги великим уравнителем, объединявшим скифов и греческих торговцев. Тогда я была в восторге от этой работы. Но там – в дополнение ко всему, что мне пришлось пережить раньше, – я постоянно испытывала проблемы из-за цвета кожи. Мне плевали под ноги на автобусных остановках. В ресторанах и магазинах незнакомые люди подходили погладить меня по голове или прикоснуться к моей коже. Некоторые из коллег{193}193
  Речь идет об Американском научном центре в Софии (ARCS).


[Закрыть] вели себя грубо и пренебрежительно. С возрастом я все меньше реагирую на подобные действия.

Похоже, изучение Античности – действительно удел праздных богачей. Они сторожат вход в эту дисциплину, пропуская и поддерживая только тех, кто на них похож. Я не знаю, стоит ли менять учебную программу – уделять больше внимания античному рабству или предпочесть Теренция Плавту{194}194
  Идея в том, что из двух классических авторов римских комедий Теренций предпочтительнее Плавта, потому что он вначале был рабом, а кроме того, поскольку он родился в Карфагене, он считается черным автором.


[Закрыть]. Главное не в этом. В изменениях не будет смысла, пока не созданы структуры для поддержки всех тех, кто поступает на эту специальность благодаря более инклюзивной политике. Не думаю, что мне стало бы легче работать, если бы в классах появилось больше черных или коричневых лиц. Я не могу позволить себе роскошь сочувствия. И даже если представителей меньшинства станет больше, они все равно останутся меньшинством.

Я не ищу в классике «черноты». Я всегда искала лишь справедливости и поддержки на рабочем месте.