Текст книги "Война на море - Эпоха Нельсона"

Автор книги: Пьер Жюрьен-де-ла-Гравьер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Подобный расчет, действительно, удовлетворил бы самым неограниченным требованиям развития флота, если бы морская служба не была так трудна и так отлична от всего, что происходит на суше; если бы человек, посвящающий себя этой службе, не должен был до такой степени презирать опасность и свыкнуться с нею; если бы можно было приучиться во всяком возрасте в темную и холодную ночь, несмотря на дождь и ветер, ходить на вершину дрожащей и гнущейся мачты, крепить парус, который невозможно захватить даже ногтями и который, хлопая от ветра, ежеминутно грозит сбросить вас в море; если бы, наконец, рекруты, так скоро обучающиеся брать редуты и ходить на брешь, могли также скоро приучиться быть моряками.

Нельзя, конечно думать, что конскрипты, большей частью люди отборные, высокие ростом и превосходящие физической силой настоящих матросов, совершенно не могли с пользой служить на военных судах. Конечно, эти дюжие дети наших деревень с пользой заменили бы молодых моряков, еще слишком слабых для действия орудиями большого калибра; но едва ли возможно им достигнуть той ловкости, того знания в морском деле, которое легко приобретается тем, кто с малолетства бывал на море.

Адмирал де Риньи, вполне постигавший все неудобства подобной организации судовых команд, установил в 1831 г. правило держать постоянно вооруженными несколько кораблей. До него почитали очень естественным вооружать эти огромные махины только в минуту крайней необходимости и готовы были следовать примеру турок, которые на зиму распускают свои команды и снова собирают их весной. Адмирал де Риньи изучил английский флот и элементы его превосходства, которое нельзя уничтожить тем только, что отвергать его существование; он считал, что дoлжно меньше всего заботиться об экономии, какую можно соблюсти, не держа вооруженной эскадры; что в минуту непредвиденной случайности Франция с ее мнимыми средствами окажется не в состоянии предпринять большое вооружение, если она не будет постоянно держать в готовности сильную эскадру; тогда как Англия, имея моряков в таком избытке, узаконения такие решительные, и такие живые предания на своих эскадрах может безнаказанно откладывать свое вооружение до последней минуты. Согласно с этим правилом, введенным в наш флот искусным адмиралом, мы, со времени экспедиции к Таго{101}, постоянно держали у своих берегов и у берегов Малой Азии эволюционные эскадры. Здесь мы добились большей части усовершенствований, которыми теперь гордится Франция. Результатом этой системы было то, что когда в 1840 г. европейские дела в морях Леванта запутались, Франция на первый случай была в совершенной готовности. Число вооруженных судов во Франции, увеличившееся за время управления двух министерств, с 12 мая 1839 г., доходило тогда до 20 кораблей, собранных в Средиземном море, 22 фрегатов, 21 корвета, 20 больших бригов, 16 бриг-транспортов и 29 пароходных судов. Англия, напротив, до обнародования Парламентом билля о насильственной вербовке, принуждена довольствоваться людьми, идущими на службу по собственному желанию; и потому в эту эпоху, несмотря на свое огромное морское народонаселение, она встретила некоторые затруднения. При составлении команд для своих последних кораблей ей пришлось прибегнуть к помощи шэннонских лодочников и моряков ирландских каботажных судов. Таким образом, от небрежности или от уверенности в себе англичане слишком поздно принялись за дело, и на этот раз, в Средиземном море, французы превосходили их численной силой. Положение англичан в июле 1840 г. было чрезвычайно опасным, тем более, что эскадра, которую они так долго держали при входе в Дарданеллы или в Урлах у Смирны, была в то время рассеяна в Мальте и у Сирийского берега, тогда как 11 французских кораблей, собранные в Леванте, составляли одну грозную эскадру.

Обстоятельство это не имело бы большой важности, если бы эти 11 кораблей были вооружены наскоро, как во времена Республики, и вышли из порта пробовать свои орудия в самый день сражения; но эти корабли уже более года плавали под командой человека, для которого управление эскадрой сделалось единственной целью, единственной надеждой целой жизни; их обучал такой начальник, который рассчитывал употребить их в дело. Все, знавшие адмирала Лаланда, помнят, с какой радостью он принял в свои руки эти 11 кораблей, самую сильную эскадру, какую только имела Франция с 1815 г. Человек умный, деятельный, пылкий, неутомимый, поспевавший всюду, поминутно переходивший с одного корабля на другой, убежденный, что ему нужно готовиться к скорой стычке, – мужественный адмирал умел скоро передать свой огонь и офицерам, и экипажам, перелить в них свою уверенность, оживить их своей веселостью и своим жаром. Он глубоко изучил историю прошлых войн и был убежден, что в морских сражениях артиллерия играет первую роль. Уверенный, что успех всегда будет на стороне того, кто лучше действует орудиями, он обратил все внимание на военное образование своей эскадры. На пустых островах, прикрывающих с востока рейд Урлы, он выстроил из камней подобия корабельных бортов, вывел на них краской широкие белые полосы и приучал своих канониров уничтожать их, обещая им, однако, скорую переделку с кораблями, которые будет легче разбивать. Пораженный успехами американцев в 1812 г., происшедшими собственно от быстроты их пальбы, он первый ввел в нашем флоте усовершенствованное заряжение, состоявшее в том, что картуз и ядро посылались вместе в канал орудия. Он приучил наших матросов быстро, лётом выдвигать орудия, повторяя беспрестанно, что надо заряжать орудия живо, а наводить их хладнокровно. Оттого живость команд и степень знания, до которой они достигли, вселяла в офицеров полную уверенность в успехе, и когда эскадра была отозвана в Тулон, им казалось, что их лишили верной победы.

В это время все разделяли со славной эскадрой законную надежду на верный успех, и никто не стал бы оспаривать того впечатления, какое должна была произвести первая победа. Но некоторые были убеждены, что выставив в этом случае силы, равные Англии, французы действительно сравнялись с англичанами, тогда как другие, и в числе их адмирал, возбудивший эту уверенность, не скрывали от себя, что между средствами Франции и Англии все еще существует огромная разница. Вслед за этим 21 кораблем мы не могли бы выставить уже ни одного ранее, чем через 6 месяцев. За этой армией не было резерва. После первого упорного сражения Франция не имела бы никаких средств исправить неудачу, или воспользоваться успехом. Запасы, собранные в портах, истощились мало-помалу и не были возобновляемы. В мачтовом лесе, который пришлось бы доставлять с Севера или из Канады, мимо неприятельских крейсеров, был решительный недостаток. Число судов вместо того, чтобы увеличиваться, уменьшалось: со дня издания об этом штатного положения, флот уменьшился 3 кораблями и 14 фрегатами. Франции пришлось бы поддерживать войну 23 кораблями, из которых "Иена" и "Альджесирас" были тимберованные, а с 29 фрегатами против государства, которое в 1840 г., по объявлению лорда Гаддингтона, имело на воде 86 кораблей. Конечно, в том числе было много негодных, но все-таки, если бы война началась в 1841 г., Англия могла бы мгновенно выслать 33 линейных корабля. Еще недавно сэр Чарльз Нэпиер, упрекал в Нижней Палате министерство в том, что оно худо заботится об интересах английского флота, и обвинял его в невозможности выслать в море ранее, чем через год 50 линейных кораблей. Как сильно правительство, которому можно делать подобные упреки!

Империя оставила Франции 41 готовый корабль. После двадцатипятилетнего мира число это уменьшилось вполовину, и Франция с этой стороны стала слабее, чем была после окончания гибельной войны. На одну минуту мы имели вероятность дать сражение с надеждой на успех; но таким преимуществом мы были бы обязаны только неожиданности, случайному стечению обстоятельств, которые едва ли могут еще раз встретиться. Ничто не изменилось в относительном положении обеих наций, и настоящая причина нашей слабости на море все еще существовала: у нас не было матросов. Трудности, встреченные англичанами при наборе команд для последних кораблей, произошли не от уменьшения их морского народонаселения, но, напротив, доказывали благосостояние торговли. И точно, только одна торговля могла дать занятие такому огромному числу матросов, которые во времена менее счастливые наводнили бы набережные Чатама и Портсмута. Но такое положение заставляло понимать всю невыгоду безграничной свободы, которой в мирное время пользуются английские моряки. Эта свобода остановила на время снаряжение флота в Англии. Наше затруднение происходило от более важных причин. В 1841 г. требовалось на флот только 40171 человек. Внутренний набор дал третью часть экипажей, а между тем немедленный сбор моряков по всему государству не мог доставить достаточное число людей взамен тех, которые уже отслужили свой срок. Против обыкновения, пришлось удерживать последних на службе и вознаграждать их повышениями, отчего корабли наши наводнились урядниками, часто неспособными к исполнению своих обязанностей.

Эта нищета в портах, этот недостаток в матросах, хотя и не были тайной ни для кого из моряков, однако скрывались еще под цифрами официальных бумаг, когда появилась знаменитая нота о состоянии морских сил Франции, написанная принцем Жуанвилльским. Нота эта озарила все вопросы настоящим светом, лучи которого проникли в самое сердце государства. Многие думали, что подобное сочинение выдает Англии настоящее положение наших морских сил, но английское правительство почитало слишком важным знать все подробности в этом отношении, чтобы от него могло укрыться дурное состояние наших адмиралтейств. Эта нота открыла глаза не Англии, но Франции. Предлагаемая ею система войны была одобрена большинством, и немногими опровергалась; но услуга, оказанная ею государству, была неоспорима. Она высказала смелые истины о бессилии флота, – истины, которые нуждались в подобном авторитете. К тому же патриотическому делу стремились все мысли благородного адмирала Лаланда; ему посвятил он свою жизнь до последней минуты. Вот цель, к которой должен стремиться всякий прямой и здравый ум. Рассеять разом опасные заблуждения значит сделать шаг к усилиям нешуточным и благодетельным.

Момент был выбран удачно, чтобы выявить всю опасность, какой мы подвергались, оставаясь далее под влиянием устаревшей рутины. Только что произведенные огромные усовершенствования в пароходных судах, казалось, могли способствовать осуществлению первоначальной идеи преобразования наших морских сил, а у нас именно эта часть флота и оставалась в каком-то небрежении. Пароходы угрожали Англии сделать существование флота возможным для всякой сильной нации, которая имеет хороших солдат и хорошие финансы, а между тем мы позволяли нашим соперникам делать быстрые успехи, рискуя впоследствии не иметь возможности догнать их на этом новом поприще. Нужно было пробудить нас от этой летаргии, открытыми прениями утвердить условия будущего развития флота и определить цель, к которой должны быть направлены все усилия. Французы, – игрушки, которыми каждый ветер играет по произволу; в минуты, когда самые важные обстоятельства повелевали им торопиться, они, по какому-то странному несчастью, осуждены были на бездействие. Непременно нужно было решиться на что-нибудь; но на что именно? Государству редко представлялся более важный вопрос.

К несчастью, в эпоху перехода или преобразования меры безусловно решительные имеют множество неудобств. Конечно, пароходные суда произведут со временем в морской войне такой же переворот, какой произвело в европейских войсках введение огнестрельного оружия; но в ожидании усовершенствований, которых можно ожидать ежеминутно, – для дальних плаваний, для тропических экспедиций употребляются покуда исключительно одни парусные суда. При настоящем положении дел упразднить флот и разоружить корабли значило бы, как выражался один знаменитый маршал, укоротить шпагу. Пароходство делает исполинские шаги; корабли же, напротив, разделяя судьбу многих прекрасных вещей, уничтожаются; а между тем, они одни еще представляют действительную демонстрацию нашей силы. Так-то, во всех спорах, касающихся вопроса материальной организации морских сил, ни одна из противных сторон не находит точки опоры. Но есть один вопрос, элементы которого не изменяются, который будет иметь ту же важность во все времена, несмотря на то, возьмут ли верх пароходы, или парусные суда удержат за собой первенство; это – военная организация команд. Даже когда совершится переворот, который присудит прежний род судов разрушаться неоконченными на стапелях, который даже уменьшит важность элемента, ныне необходимого, требуемого нами от приморской переписи {102}, то порядок, дисциплина и морской навык все-таки останутся вернейшими залогами успеха. Какой бы двигатель ни был изобретен для судов, все-таки нужно будет плавать и сражаться: для этих двух действий нужны матросы, канониры и солдаты. С этой-то точки зрения и попробуем смотреть на вещи; таким образом, мы не будем обязаны разбирать те стороны вопроса, которые еще слишком загадочны, чтобы их можно было легко разрешить.

Несмотря на способность французов к военному делу, они не имели истинно хороших канониров до тех пор, пока не устроилась морская артиллерийская школа, доказавшая всю важность специальных знаний, – важность, которой долго не хотели признавать. Артиллерийская школа была основана во время министерства вице – адмирала Розамеля. Благодаря прекрасному правилу обучаться в море, поддержанному многими адмиралами, часть конскриптов, составлявших необходимое пополнение во французских экипажах, нашла себе занятие, к которому была способна, и обеспечила отличных канониров.

Подобный успех, казалось, должен был породить желание добиваться дальнейших усовершенствований. Образовав из рекрутов хороших канониров, нужно было попытаться воспитать из них отличных стрелков. Пускай бы у этих матросов, предназначенных к особенной службе, не изменили ни формы одежды, ни дисциплины, ни названия, и имели бы на каждом судне отряд солдат-моряков, которых можно было употреблять как канониров, во все роды обязанностей, и даже посылать на реи. Пусть бы эти солдаты поступали на корабли уже приученные заблаговременно к большей части сухопутной службы, и тогда во время высадки они с успехом могли бы заменить морских солдат, существующих у англичан и американцев.

Ныне абордажи преднамеренные выходят из употребления, потому что это всегда довольно опасный маневр; но с пароходами они сделаются опять более частыми, и кроме того, абордаж часто завершает битву между двумя противниками, которые, потеряв рангоут и не в силах будучи управляться парусами, наталкиваются друг на друга ветром или волнением. Если бы во время такого абордажа можно было броситься на неприятельский корабль с саблей в зубах, с пистолетом в руке, – бой сделался бы рукопашным, и тогда перевес остался бы на стороне пылкости и мужества. Но корабли, если и сойдутся, все-таки будут иметь интервал в 10 или 12 футов, и если их соединяет какая-нибудь упавшая мачта, то по такому мосту не могут пройти рядом и два человека. Пока люди теснятся на этом узком пространстве, корабли ведут перестрелку из ружей. С марсов бьют на выбор офицеров, идущих впереди абордажных партий; каждый выстрел, хорошо направленный, кладет на месте одного из неприятелей, и часто, прежде чем противники успеют схватиться, ружейный огонь уже завершает дело. Из этого видно, до какой степени нужны хорошие стрелки, и как грустно было бы, если бы и здесь англичане имели над нами преимущество.

Из конскрипции, скорее нежели из приморской переписи, можно бы набрать хороших канониров и морских солдат; но число их не должно было бы превышать одной трети команды. Напротив, рулевых и марсовых следовало бы выбирать из людей, даваемых приморской переписью. Однако и этих матросов нужно было бы обучать прежде исключительно их делу на учебном корабле, точно так же, как учат матросов – канониров. Эта школа была бы для каждого военного судна порукой в том, что при составлении своего экипажа оно не будет нуждаться в необходимых элементах.

Если бы, удовлетворив всем потребностям военного судна, позаботились определить, в какой пропорции комплектовать экипажи людьми, привычными к дальним плаваниям, и теми, которые видали море только с рыбацких лодок, то можно было бы твердо надеяться, что каждое судно, выходя из порта, имеет все данные, чтобы не страшиться ни случайностей войны, ни долгого плавания. Нужно, однако, заметить, что матросы, канониры и солдаты, взятые отдельно, суть только элементы хорошей команды, но что экипаж судна настоящим образом формируется только после нескольких месяцев кампании. Только тогда люди эти составляют одну целую, разумную массу, привычную к голосу своих офицеров, массу, которую можно устремлять и удерживать по произволу и для которой день битвы походит на день учения. Вот причина, которая заставляет сохранять и расширять систему постоянных вооружений, без которых в минуту войны мы могли бы рассчитывать только на геройские, но бесполезные пожертвования. Вооружать корабли наскоро в самую минуту их надобности, посылать их в сражение, не дав им прежде оглядеться и свыкнуться, было бы то же, что сражаться дурно выкованным булатом, который обманет самую привычную и твердую руку{103}.

Франция уже не сделает этой ошибки. Остается только сожалеть, что метода конскрипции на флоте, заставляя во время одной кампании, менять команды по частям, более или менее значительным, не позволяет извлекать всей пользы, какой можно бы ожидать после всех издержек, употребленных на содержание кораблей в постоянной готовности. Эти перемены поминутно уничтожают на наших судах единство и свычку, вещи столь важные в команде и возрастающие по мере времени и удаления от берегов. Английские экипажи состоят из матросов, набранных вместе, почти в тот же день и час. Повинуясь в течение трех лет одному и тому же капитану, тем же офицерам, они образуют плотную, однородную массу, сохраняющую до конца все приобретенные на службе знания, тогда как французские команды, беспрестанно ослабляемые и разделяемые, походят на змей, разрубленных на части, и употребляющих тщетные усилия, чтобы снова их соединить. Можно сказать утвердительно, что подобные перемены отнимают у капитанов бодрость и вселяют в них равнодушие к морской службе. Лишиться два или три раза в одну кампанию плодов стольких трудов и усилий, поминутно видеть новые лица в рядах экипажа, который только что начал иметь к вам доверенность, – вот средство охлаждения, печальные действия которого осужден испытывать только французский флот.

Эти вопросы о командах также важны для пароходов, как и для кораблей. Пароходному флоту слишком скоро поверили на слово, когда он обещал, что с ним Франция меньше будет чувствовать недостаток в моряках. Вообразили, что мореходные суда могут плавать без матросов, подобно речным судам, и обманулись. Паруса необходимы для морских пароходов; они одни дают возможность бороться с ударами волн и помогают при качке, которой без их помощи ни что не может сопротивляться. Повреждения и несчастья, случавшиеся с этими судами, никогда не происходили из-за машин; причиной их было скорее то, что делалось на палубе, между матросами, нежели то, что происходило внизу, у кочегаров. Пароходы облегчают для Франции состязание о первенстве на море, но все-таки командование ими дoлжно поручать офицерам, знающим морское дело, а управление и защиту их – экипажам, организация которых была бы превосходна во всех отношениях.

Постараемся же разрешить этот вопрос по-настоящему, однажды и навсегда. Мы живем в сомнительное время, когда трудно определить, каким образом будут сражаться: целыми ли флотами или отдельными судами; пароходами ли, или кораблями. Будем же добиваться, по крайней мере, того результата, который не изменится от образа войны; будем действовать так, чтобы каждый образчик морской силы, как бы огромен или как бы ничтожен он ни был, имеет ли он 120 орудий или 120 сил, носит ли он название тендера, фрегата, брига, корвета, парохода, корабля, – мог бы встретить с верной надеждой на успех всякое судно одного с ним ранга и одной силы. Для этого нужно, чтобы люди, которым вверены судьбы флота, постигли, что в войне не должно быть ни полууспехов, ни малых неудач; что надо пробудить уверенность с самого начала и что честь флага связана с судьбой каждого судна, имеющего счастье носить этот флаг.

Трудно понять, каким образом нашим моряки в последние дни Республики и в первые дни Империи могли устоять против разрушительного действия стольких неизбежных несчастий и продолжать с такой энергией войну, в которой все случайности были постоянно против них. Разве только, что к ним с полей Лоди и Аустерлица долетало жаркое дуновение славы, заставлявшее их любить смерть и опасность. Постараемся, чтобы эти гибельные дни не возвратились. Франции нужны победители, а не мученики. Оставим народам Марокко и Мексики отчаянный героизм; нам не нужны все пособия в высшей степени усовершенствованной военной науки и тактики. Пошлем навстречу неприятелю суда, имеющие хотя бы надежду на успех. Чтобы одержать победу, надобно заслужить ее. Лучше вооружить меньше судов, чем вооружить много и плохо. Надо в особенности избегать разорительной экономии, которая, вооружась штатами и регламентами, захотела бы остановить все успехи и сделать слабость флота неизбежной. Ныне постановления уже не те, что были во время Реставрации; еще меньше походят они на узаконения эпох Империи и войны 1778 г. Постановления эти можно уподобить приречной почве, образовавшейся из наносной земли, но ежегодно заливаемой водой. В настоящее время вода, удалившись, оставила на ней плодоносный ил. Хотите пользоваться плодородием этой земли, – постарайтесь удержать поток, направьте его течение, но не стройте против него незатопляемых плотин. Вы будете жестоко наказаны, если вам это удастся.

Выше уже говорилось о необходимости отыскать средство, чтобы флот, слабейший числом, мог выдержать неравную борьбу. Я не нахожу других средств, кроме тех, на которые уже указал. Вооружать заблаговременно; делать мало, чтобы делать хорошо; заботиться не о числе судов, которые выйдут в море, но о том, как они себя выкажут; ожидать решения вопросов, которые будут иметь сильное влияние на будущее – вот простой и верный путь, по которому надобно следовать в управлении нашими морскими делами; и если простая логика и рассудок недостаточны для доказательства пользы подобной системы, то эту пользу укажет нам история последней морской войны.

Когда в 1812 г. американский конгресс объявил войну Англии, казалось, что эта неравная борьба разрушит в самом начале только что созданный флот американцев; на деле же она оплодотворила его зачатие. Только с этой эпохи Соединенные Штаты заняли место между морскими державами. Нескольких сражений между фрегатами, корветами и бригами, ничтожных в отношении материальных результатов, было достаточно, чтобы разрушить очарование, защищавшее флаг Св. Георгия, и доказать Европе, что в море непобедимы только хорошие экипажи и искусные канониры. В этом уже убедили бы ее некоторые успехи французов, если бы славы их не заглушал шум больших неудач.

В то время, когда английские крейсеры покрывали все моря, незаметный флот Соединенных Штатов, состоявший всего из 6 фрегатов и нескольких других судов, осмелился прислать свои крейсеры в Канал, в самое средоточие могущества Англии. Фрегат "Конституция" овладел фрегатами "Герриер" и "Ява"; фрегат "Юнайтед Стейтс" фрегатом "Маседониан", корвет "Уасп" бригом "Фролик", шлюп "Горнет" бригом "Пикок". Честь нового флага была утверждена неоспоримо. Пристыженная Англия думала приписать эти частые неудачи особенной величине судов, построенных Конгрессом в 1799 г. и действовавших в войну 1812 г. Она не хотела признать их фрегатами, а дала их название замаскированных кораблей. С тех пор все морские державы начали подражать этим гигантским образцам, ибо эта война заставила даже Англию изменить систему постройки своих судов. Впрочем, если бы американцы употребляли вместо фрегатов срезанные корабли, то и тогда трудно было бы объяснить себе причину их изумительных успехов. Правда, что американские фрегаты могли выбрасывать одним залпом до 800 фунтов чугуна, тогда как английские выбрасывали не более 500; команды их были целой третью сильнее английских, размеры судов более, стены их толще; однако, несмотря на это, разницу в повреждениях судов противников можно объяснить только огромным превосходством в действиях артиллерии.

В сражении, продолжавшемся не более получаса, фрегат "Геррер" потерял все мачты, имел 15 убитых, 63 раненых, и более 30 подводных пробоин. Он пошел ко дну через 12 часов после сражения. Напротив того, "Конституция" имел только 7 убитых и 7 раненых и не потерял ни одной мачты. Заменив новыми некоторые перебитые снасти и переменив некоторые паруса, он, по признанию английского историка, был снова готов к бою. Фрегат "Юнайтед Стейтс" употребил полтора часа, чтобы овладеть фрегатом "Маседониан", и та же разница была видна в потерях, понесенных обоими противниками. "Маседониан" потерял часть рангоута; 2 орудия в батарее и все шканечные были у него подбиты; более 100 ядер попало в корпус судна, и более трети команды пострадало от неприятельского огня. Американский же фрегат имел только 5 убитых и 7 раненых; он сделал по 76 выстрелов из каждого орудия, тогда как "Маседониан" сделал только по 36. Сражение фрегатов "Конституция" и "Ява" продолжалось 2 часа, и было самым кровопролитным из всех. "Ява" спустил флаг, лишившись всех мачт и потеряв 22 человека убитыми и 200 ранеными". "Конституция" не потерял ни одной мачты, ни одного рея; на нем было только 9 убитых и 25 раненых.

В продолжение всей войны огонь американцев был равно верен и скор. Действия их артиллерии были одинаково удачны, как в тихий ветер, так и во время качки, когда так трудно наводить орудия. Корвет "Уасп" сражался с бригом "Фролик" при огромном волнении, под зарифленными парусами; а между тем, когда после 40 минут битвы суда сошлись на абордаж, американцы, вскочившие на бриг, нашли на палубе, загроможденной убитыми и ранеными, только одного храбреца, не оставившего штурвал, и трех офицеров, залитых кровью, которые бросили свои шпаги к ногам победителей. Из 92 человек, составлявших экипаж брига "Фролик", 58 были убиты или ранены; обе мачты брига, подбитые ядрами, свалились через несколько минут после того, как он спустил флаг.

Впрочем, американцы обязаны своими успехами не одному искусству канониров. Суда их имели бoльшую ходкость, экипажи, составленные из выборных людей, работали дружно и проворно, а капитаны имели практические познания, которые приобретаются в море только долголетней опытностью. Удивительно ли после этого, что фрегат "Конституция", преследуемый 3 дня четырьмя английскими фрегатами, успел от них уйти, благодаря своим ловким маневрам, проворству своей команды, и всем тем уловкам и замысловатым выдумкам, какие может внушить только совершенное знание морского дела.

Война предоставляет обильную пищу для размышлений. Самолюбие двух народов, так одинаково свыкшихся с морским делом, осветило все ее подробности, показало в настоящем виде все ее эпизоды, и сквозь хвастовство и брань, омрачившие эти истинно славные страницы истории Соединенных Штатов, на каждом шагу проглядывает та великая истина, что успех приходит только к тому, кто умеет его готовить. Единственная замечательная победа англичан во время этой неравной борьбы еще более подтверждает эту истину. Американский фрегат "Чезапик", под командой капитана Лоуренса, овладевшего на шлюпе "Горнет" бригом "Пикок", был взят в четверть часа английским фрегатом "Шаннон", одной с ним силы. Не отнимаем нисколько славы у этого чудного дела, вполне походившего на рыцарский поединок; но во взятии фрегата "Чезапик", нельзя не найти нового доказательства всемогущества хорошей организации, когда ее утвердили несколько лет морской кампании.

В этом случае два капитана одинаково известных, честь обоих флотов, встретились на судах одной величины и одного ранга. Казалось, ровнее партии быть не может; но сэр Филипп Брок командовал фрегатом "Шаннон" уже около 7 лет, а Лоуренс только за несколько дней поступил на "Чезапик". Первый фрегат уже 18 месяцев крейсеровал у американских берегов, второй только что вышел из порта. Один имел экипаж, свыкшийся с правилами беспрекословного повиновения, экипаж другого состоял из людей, только что перед тем бунтовавших. За это дело американцы напрасно роптали на судьбу. Судьба не изменила им: она была только справедлива. "Шаннон" взял "Чезапик" 1 июня 1813 г.; но уже 14 сентября 1806 г. капитан Брок, приняв над ним начальство, стал готовить эту славную развязку кровавой битвы. "Шаннон" заплатил за победу 23 убитыми и 50 ранеными, в числе которых находился его храбрый начальник. "Чезапик", неожиданно абордировавший английский фрегат и этим ускоривший окончание дела, имел из 376 человек экипажа 48 убитых и 98 раненых. Капитан Лоуренс и 4 офицера погибли во время сражения или умерли от ран.

Мы можем беспристрастно обсуждать эти происшествия, о которых извинительная национальная гордость свидетельствовала слишком в свою пользу. В продолжение войны 1812 г. американцы показали много искусства и решительности; но если бы между ними и их противниками случайности всегда были одинаковы, если бы они были обязаны своими победами только мужеству Голлей, Дикеторов и Бейнбриджей, то нам не стоило бы пробуждать воспоминаний этой борьбы; нам нет нужды искать примеров мужества вне собственной нашей истории. В чем нужно положительно убедиться, так это в том, что американцы постоянно имели всю выгоду на своей стороне, и в этом – то заключается их достоинство. Против флота, разгоряченного прежними успехами, но сделавшегося невнимательным от привычки побеждать, Конгресс посылал отборные и сильные суда. Вот каким образом можно повелевать счастьем. Этого не дoлжно забывать, особенно нам, которым придется, может быть скоро, огнем окрестить существование своего нового флота. В случае борьбы с Англией нам придется сражаться с одним из храбрейших народов Европы, с народом, привыкшим к тем спокойным и настойчивым усилиям, каких требуют морские сражения. Нам придется бороться с могуществом преданий и воспоминаний, и следовательно, нам нужно иметь на нашей стороне силу, придаваемую лучшей организацией. В 1812 г. американцы умели удержать эту выгоду на своей стороне; наши усилия должны быть направлены к той же цели. Но как, какими средствами ее достигнуть? Вот последний вопрос, на который в заключение мы хотим обратить внимание и который желаем несколько разъяснить.