Текст книги "Избранное"

Автор книги: Пентти Хаанпяя

Вглядываясь в те направления и идейные концепции, которые характеризовали послевоенное творчество писателя, нетрудно предугадать их дальнейшее развитие и тот путь, по которому пошел бы Пентти Хаанпяя. Этому свидетельство и его наброски к незаконченному роману «Деревья». Однако ему не было суждено реализовать свои планы – в 1955 году, в канун своего 50-летия, он трагически погиб, утонув в озере Исо-Ламуярви, недалеко от родной деревни. В расцвете творческих сил ушел из жизни один из самобытнейших писателей Финляндии.

* * *

По мнению известного финского литературоведа Кая Лайтинена, Пентти Хаанпяя был одним из последних подлинно народных финских художников слова, изображавших поэзию жизни далекого северного захолустья. Ведь он почти всю свою жизнь провел в среде отображаемого им мира, а ныне этот самобытный патриархальный мир невозвратимо уходит в прошлое.

В узком географическом пространстве обитают почти все литературные персонажи Хаанпяя: земледельцы и солдаты, бродяги и лесорубы… Но Хаанпяя сумел извлечь из этого небогатого жизненного материала, как искусный музыкант из пятиструнного кантеле, новые и необычайно богатые звуки и оттенки. Хаанпяя никогда не умел писать о том, чего не видел и не испытывал, но это не мешало ему прослыть писателем с дерзкой художественной фантазией.

Если в ранних произведениях Хаанпяя чаще всего выступают персонажи с болезненной психологией, страдавшие не только от внешних обстоятельств, но и от своих внутренних противоречий, то в более позднем творчестве, особенно в послевоенном, герои его произведений отличаются преимущественно нравственным здоровьем и целостностью характера, при всей тяжести жизни сохранившие веселый нрав и чувство прекрасного. Сталкивая мироощущение своих героев с ходом реальной жизни, Хаанпяя всегда оставлял за ними право на сомнение и веру, отчаяние и надежду. Он с вниманием относился к тому, как в человеке пробуждается что-то новое, может быть, еще не совсем осознанное, но постепенно изменяющее строй его чувств. По меткому определению известного советского литературоведа Эйно Карху, эти герои Хаанпяя «то полны иронии и какого-то бесцельного и бесплодного презрения ко всему на свете, то на их лицах появляется печально-серьезная усмешка, потом их охватывает неподдельная тревога и гнев: они начинают понимать ужас своего положения, и, стало быть, мыслительные способности, по крайней мере некоторых из них, продвинулись уже на один шаг вперед». И вряд ли можно согласиться с мнением ряда финских литературных критиков о том, что духовный мир героев Хаанпяя примитивен и ограничен, что его персонажи инертны и апатичны по отношению к окружающему их миру. Наоборот, Хаанпяя всегда пытался доказать, что и во внешне примитивном мире обитают люди с высокими интеллектуальными способностями.

На начальном этапе творческой жизни мировосприятию Хаанпяя не всегда хватало целостности, и к широкой народной точке зрения он пробивался не только сознательно, сколько инстинктивной «художественной ощупью». По мере того как развивались мировоззренческие концепции писателя, стихийное недовольство стало вытесняться осмысленной и сознательной борьбой против этого пагубного мира в целом.

В своем творчестве Хаанпяя в основном изучал механизм бедности, войны и экономического кризиса, их разлагающее действие на человеческую личность. Показывал, что жизнь в условиях капиталистического общества, порождающего эти аномалии, есть борьба, в которой победу можно одержать лишь благодаря упорному труду, моральной устойчивости. Для него свобода человеческой личности была высшей ценностью в мире, ведь он сам, как и его герои, хотел жить «под широким открытым небом». Он всегда с большим недоверием относился к мифам буржуазного общества и его морально-этическим и духовным нормам жизни. В этих нормах, а также в бедности, войне и экономическом кризисе он видел главные факторы, ущемляющие и ограничивающие свободу человека и его жизнь.

Вместе с тем для Хаанпяя жизнь была прекрасна в своей сиюминутности. «Солнце сияет, ветер дует, дождь накрапывает. Это жизнь. Другой не будет», – писал он в своем дневнике. Ту же мысль он высказывал устами своего героя в рассказе «Дни лесоруба» (1934): «Нет, не найти другого места, где бы жить было так прекрасно, как в этом мире, – жить, чтобы увидеть свершение завтрашнего дня». Пентти Хаанпяя был поэтом этого осязаемого и противоречивого мира. Один из его сборников рассказов носит название «Горечь красоты жизни человеческой». Уже в самом этом названии определяется его видение мира. Познавая этот мир, он научился уважать все живое, удалое, бесшабашное, все то, о чем так образно писал Арво Туртиайнен в своем стихотворении памяти Пентти Хаанпяя:

 
Вереска запах,
ручья мельканье,
чавканье торфа,
болота дыханье,
блики солнца,
осенние тучи,
крепкие старцы,
бор могучий,
женщины смех,
что ласкает ухо,
храпит в канаве
сплавщик под мухой,
картежников рой —
уж таких не заденьте! —
это и есть наш
Хаанпяя Пентти.
Чует в нем каждый
и силу мужскую,
и веселья жар,
и теплоту людскую.
П. Раудсепп
 

Пентти Хаанпяя
Сапоги девяти солдат

1

Тихо-мирно висели сапоги на жердях вдоль стены склада. Это были новые сапоги, их ожидала жизнь, полная приключений, их ждали ноги солдата, мужественные и покорные. Горделиво поблескивая, они, казалось, презрительно поглядывали в противоположную сторону, где висели их собратья, бывшие в употреблении, – скособоченные, поцарапанные, бесформенные. Жизнь и солдатские ноги обошлись с ними круто. И вряд ли при взгляде на эти жалкие развалины кто-нибудь мог подумать, что когда-то и у них была молодость. Обутый в них офицер с высоты управлял ходом боя, солдат в них шел в атаку под жуткий посвист пуль, шел до тех пор, пока не протягивал ноги. И тогда сапоги стаскивали с этих окоченевших ног, чтобы обуть следующего… А может быть, в том и заключается счастье сапог, что они не ведают ожидающей их участи и даже прошлое их окутано мраком…

А ведь когда-то кожа была живой. Она была шкурой животного, мирно гулявшего где-нибудь в отечественных лугах или в заморских прериях. Ее покрывала лохматая или гладкая шерсть, ее жалили оводы и кусали мухи. Но потом пришел мясник. Скотину закололи, освежевали; кожу выдубили, раскроили сапожными ножами, и она прошла через гремящие машины обувной фабрики.

Из кожи вышли сапоги, а этот товар пользовался большим спросом в воюющей стране, на воюющей планете.

Так сапоги висели на складе до тех пор, пока в один прекрасный день фельдфебель Соро не зашел туда повидаться со своим старым приятелем, сержантом интендантской службы Пенсасом. Друзья приветствовали друг друга, радостно чертыхаясь и вспоминая дни, когда они служили в одном подразделении. Фельдфебель прибыл в отпуск из действующей армии и сетовал, что он порядком поизносился. А по мнению сержанта Пенсаса, приятель выглядел хоть на парад. Кроме того, фронтовику не к лицу щегольство. Фельдфебель же думал иначе: одеваться надо прилично, когда есть возможность. Он вовсе не собирается изображать какого-то фронтового ухаря, который считает шиком ходить оборванным, грязным и с вечно расстегнутыми пуговицами.

Несмотря на великую досаду сержанта, дело, разумеется, кончилось тем, что фельдфебель экипировался во все новенькое. Тогда-то жадный глаз Соро заприметил и эти новые сапоги, а его проворные пальцы тут же определили, что они вполне ему подходят. При этом Соро произнес магическое «да будет», стащил сапоги с жерди, призвал их к жизни и стал первым их владельцем.

* * *

Фельдфебель Соро и сержант Пенсас вышли из склада и зашагали по улицам. Фельдфебель жадно вдыхал возбуждающие запахи города. Новый мундир казался жестковатым, но идти в нем было приятно, и в Соро начало пробуждаться сознание важности собственной персоны. Он почувствовал себя совсем другим человеком. Дымная землянка и немного уже наскучившая война где-то позади. Теперь он был в городе, и на каждом шагу, отмеряемом его новыми сапогами на гладком асфальте, его ждало что-то новое, неведомое. Правда, сапоги немного жали и с непривычки к службе тихо, как бы с некоторой застенчивостью, поскрипывали. Ничего, обносятся! Было совершенно очевидно, что фельдфебель Соро выглядит в них весьма внушительным, настоящим военным человеком.

Они шли по главной улице. Был вечер, и город был полностью затемнен. В темноте слышался стук несчетного числа каблуков: легких – женских и тяжелых, подкованных – иноземных солдат. Эти непривычные, странные звуки военного времени действовали на слух фельдфебеля возбуждающе, как бой барабана.

Но к прогулке они не были расположены. Поэтому Соро заявил приятелю, что не стоит так долго ходить по улицам с непривычки, тем более в новых сапогах: можно сбить ноги. Они зашли в ресторан и сделали заказ. Фельдфебель всегда был большим любителем горячительных напитков. А теперь к тому же был повод: он же прибыл из глуши в город, в отпуск с фронта. И, кроме того, надо же угостить сержанта, при чьем содействии он стал таким представительным и бравым военным.

Они сидели, оживленно разговаривая, вспоминая проведенные вместе дни молодости, и новые сапоги Соро начали отбивать такт под музыку электропатефона. Они приплясывали, как в те дни, когда их кожа служила в южноамериканских пампасах шкурой животного, вздрагивавшего от укусов мух.

Но теперь это были солдатские сапоги, частица великой армии, призванной завоевать миру новую эпоху, создать новую Европу. Фельдфебель Соро остро почувствовал, что новая Европа ему совершенно необходима: он хочет новой жизни. Просто будет смешно, если он, видный военный деятель, создатель новой эпохи, вдруг останется в своей прежней избушке, затерявшейся где-то в лесной глухомани на берегу озера, где жизнь идет однообразно, скучно, чересчур пресно. Да и Катарина ему нужна новая, она, пожалуй, даже нужнее новой Европы: прежняя Катарина – женщина слишком властолюбивая и своенравная. Собственно, новая Катарина уже имеется – «заочница». Вообще-то пока что несколько призрачная, но все же очень живая. Уж очень упорно она дознавалась, скоро ли у него будет отпуск. Новый план стал быстро пускать ростки в его мозгу: именно эту, новую Катарину он и должен повидать во время отпуска, а не ту, старую, чересчур докучливую и до скуки знакомую…

Фельдфебелю казалось, что он уже дышит воздухом новой эпохи.

Сержант Пенсас вдруг удивился:

– Как? Неужели ты все еще ходишь с лычками фельдфебеля? А я-то считал, что после зимней войны тебя произвели в прапорщики.

Вопрос был задан весьма кстати: в нем таилось семя, которое в тот же миг начало прорастать.

– В прапорщики, говоришь? – переспросил захмелевший Соро. – Я как-то не выяснил этого. Правда, майор об этом раза два упоминал…

По совести говоря, в этот момент фельдфебель отлично помнил, что майор говорил нечто совершенно противоположное: вроде того, что Соро не дорос до этого звания и что из дубильного чана войны его вынут в прежнем чине – вечным фельдфебелем. Но разве всему можно слепо верить, тем более каким-то давно оброненным словам?

Кроме того, говорить можно одно, а делать другое… На звездах вовсе не написано, что кто-то осужден на вечное фельдфебельство в современном мире, где только и делают, что освобождают народы и страны да повышаются в чинах до маршалов…

Нужно быть абсолютным ничтожеством, чтобы согласиться на это! Нет, теперь, когда он, фельдфебель Соро, вступил в новую жизнь и собирается встретиться с абсолютно свежей Катариной, само собой разумеется, что на его петличках должны красоваться офицерские звездочки…

– Звездочки новые, звездочки-звезды, – запел он себе под нос.

– Да помнится, что я и в самом деле читал об этом в приказе штаба, – сказал сержант Пенсас.

– Читал и до сих пор ни гугу! А мне плевать… Плевать мне на них. Пусть мои звездочки пропадают под бумагами в архиве…

– Ну нет, мы не позволим им пропасть… Мы выкопаем тебе прапорщика из-под любого вороха бумаг…

– А мне плевать! Прапорщиков и фельдфебелей на белом свете хоть отбавляй, а Вяйне Соро только один, один-единственный.

Что бы там ни говорил фельдфебель, но судьба его во время этой встречи была решена. Идея повышения в чине прорастала и пускала в нем корни с неотразимой силой, как весенние всходы на хорошо унавоженной почве. Он действительно был настолько единственным в своем роде, что тут же за рюмкой повысил себя в чине и сам же утвердил это повышение.

Ведь здесь, за столом, напротив него, сидел, безусловно, живой человек, который припоминает, что читал в штабе документ о присвоении офицерского звания ему, Вяйне Матиасу Соро… В конце концов есть много вещей, которые зиждутся на куда более шатких основах…

На квартиру они возвращались поздно. Фельдфебель Соро покачивался, что-то бормотал себе под нос и, щелкая каблуками новых сапог, безо всякой надобности то и дело брал под козырек.

В ту ночь сапоги разлучились: один из них сиротливо простоял до утра у кровати, в то время как другой бессменно нес службу на ноге фельдфебеля.

Проснувшись утром, фельдфебель опять почувствовал себя обычным человеком. Он забыл даже о новом звании, о новой жизни, о том, что переродился заново. Все рассеялось как сон.

Но Соро был не из тех, кто с похмелья бывает в удрученном состоянии. Он быстро натянул сапог на другую ногу, раздобыл бутылку квасу и с удовольствием осушил ее вместе с остатками водки. Теперь он почувствовал себя бодрее, хотя по-прежнему оставался обычным фельдфебелем Соро, который едет в отпуск в свою глухую деревушку, к жене и детям. Автобус должен скоро отправиться, времени оставалось в обрез. Соро попрощался со старым приятелем Пенсасом и вышел.

Он бодро шагал к автобусной станции, как вдруг ему в глаза бросилась витрина с воинскими знаками различия. Офицерская звездочка поблескивала величаво, как первая осенняя звезда там, над далеким лесным озером. И сапоги фельдфебеля Соро застыли на месте… В его памяти всплыло все, что он думал вчера. Всплыло и застыло. Он уже не был тем осужденным не вечное фельдфебельство горемыкой, который, отвоевав, опять вернется на скудный клочок землицы к прихрамывающей жене, не доставлявшей ему ни малейшей радости, не позволявшей ни малейших развлечений, вернется и опять будет покрикивать на своих сыновей-недотеп. Если так случится, значит, эта великая война окажется для него напрасной затеей. Она не принесет ему никакого освобождения, не откроет никаких перспектив… Но, к счастью, есть человек, которому можно верить и который читал приказ о том, что ему, фельдфебелю Вяйне Матиасу Соро, присвоено звание прапорщика. Это значит, что он стал теперь человеком совершенно иного круга и ему нет никакой надобности возвращаться к нелепому прошлому. Он может свободно отправиться к новой Катарине и стать человеком нового мира…

Соро уже всей грудью вдыхал воздух нового времени. Он вошел в магазин и тут же купил две офицерские звездочки и новые петлицы. Держался он осанисто и не преминул намекнуть продавцу, что мы, мол, намерены сменить петлички и знаки различия. Продавец поздравил его.

Фельдфебель направился в гостиницу, заказал себе номер и там прикрепил к петличкам звездочки. Звание фельдфебеля в отпускном удостоверении он без лишних колебаний переправил на звание прапорщика, изучил расписание движения поездов, сходил в комендатуру. Там тоже встретил знакомых – ведь он в армии уже второй десяток лет, – офицерские литера ему выдали без задержки.

Соро отправился на вокзал, и, когда он завидел встречного солдата, взгляд его предвещал недоброе. Но, к великому удовольствию Соро, рука солдата хоть и неохотно, но все же потянулась к козырьку.

Самодельный прапорщик почувствовал себя большим начальником. Офицер, ничего не скажешь! Преисполненный чувством собственного достоинства, он вошел в вагон второго класса и развалился на мягком сиденье. Поезд покатил на юг.

Так фельдфебель Соро отрешился от праведной жизни и кинулся в жизнь самозваного офицера, как в мягкую постель.

Прапорщик Соро слез с поезда на какой-то мрачной станции, где в кромешной тьме осеннего вечера тускло горел одинокий фонарь. Однако ему удалось отыскать дом приезжих и получить комнату, в которой было холодно, пусто и довольно неуютно. Соро достал из рюкзака бутылку и выпил. И вскоре в комнатке стало веселее, а тусклый свет электрической лампочки показался ему более уютным.

Здесь же, в доме приезжих, имелось кафе. Соро направился туда. Это было деревенское кафе военного времени, и представляло оно собой убогое зрелище: посетителей всего несколько юнцов, да какой-то, судя по виду, из простых, человек читал помятую газету. В кафе не оказалось даже бражки, а подавалось лишь темное, безвкусное пойло, которое в военное время могло сойти за кофе. Прапорщик Соро незаметно приправил свой кофе из бутылки, потом завел беседу с ехавшим в командировку офицером. Поинтересовался, не проживает ли здесь поблизости некая госпожа Пухти. Катарина Пухти, его старая знакомая.

Мужчина прищурился, разглядывая своего собеседника. Как же, проживает. Живет километрах в двух отсюда. Там есть такая вилла, обветшалая очень. Туда можно добраться так-то и так-то. Даже став совершенно новым человеком, Соро по-прежнему оставался целеустремленным. Он вел расспросы и умел выдаивать необходимые сведения. Его собеседник не имел понятия, состоятельна госпожа или нет. Во всяком случае, нищие в таких виллах не живут. Знал он только, что хозяйка виллы нигде не работает. Потом говорят, что она – женщина несколько странная, своеобразная. Лично с ней он знаком не был.

– Да ведь каждый человек своеобразен, – ответил прапорщик, – так сказать, единственный в своем роде…

Но следующее сообщение его несколько насторожило: говорят, что в гости к госпоже приезжает много военных…

Вот тебе раз! Новая Катарина есть новая Катарина. Того и гляди, окажется слишком любвеобильной.

Прапорщик Соро почувствовал усталость, отправился в свою комнату, разделся и уснул.

Утром он проснулся в довольно бодром настроении. План действия был ясен. Лучше всего нагрянуть неожиданно, застать новую Катарину, так сказать, в домашней обстановке. Вперед, прапорщик! Теперь ты разведчик…

Он привел в порядок свой мундир. Даже новые сапоги впервые ощутили на себе прикосновение щетки.

Виллу вдовы Пухти он найдет очень легко – если, конечно, тот человек правильно указал ему дорогу.

Прапорщик Соро остановился у красноствольной сосны и стал разглядывать виллу. Да, человек с газетой все-таки был прав: виллу действительно можно назвать обветшалой. Дом безнадежно запущен, стены его под действием сил природы приобрели весьма причудливую расцветку. Но дом огромный. Окон столько, что не сосчитаешь сразу. Целых два балкона и даже веранда. Правда, от веранды осталась одна фикция. Но это здание, разрушавшееся и приходившее в ветхость, производило впечатление, и Соро стало сразу ясно, что в нем жили совсем другой жизнью, чем там, на берегу далекого озера, где на столе всегда дымится картошка в мундире и то и дело ревут дети, а он, Соро, сидит и точит топор… Прапорщик Соро подумал, что новая Катарина в таком обрамлении его вполне устраивает.

Он вообразил себя хозяином этой виллы и смело двинулся вперед. Его сапоги прогрохотали по веранде, и он очутился в полутемной прихожей, на которой три двери вели куда-то, может быть, в еще большую пылищу, вонь и затхлость. Но, по мнению прапорщика, во всем этом чувствовался какой-то вкус. Теперь оставалось только выяснить, какая птичка живет в этом гнездышке.

Офицерский глаз Соро точно определил дверь, за которой таилась жизнь, и костяшки его пальцев стукнули по ней, как клюв дятла по сухостойному дереву. Ветхая дверь задрожала.

Через минуту послышались торопливые шаги и испуганные восклицания женщины. Потом дверь приоткрылась, и какое-то существо, укутанное в цветастый халат, бойкое, как сойка, заполнило собой дверной проем. Соро разглядел женское лицо и пышные непричесанные волосы.

«Новая Катарина», – догадался прапорщик Соро. Но с первого взгляда он не определил для себя: устраивает его эта Катарина или нет?

– Мы с вами, наверно, так сказать, незнакомые знакомые, – представился он. – Меня зовут Вяйне, Вяйне Соро.

– О-о! Вот как, – защебетала женщина. – Какой сюрприз! Заходи, миленький, заходи! Правда, здесь у меня беспорядок. Поздно засиделась. Я одинокая женщина и не могу найти себе даже прислуги. Но ведь вы, фронтовики, ко всему привыкли.

Ее пышный зад заколыхался под цветастым халатом свободного покроя. «Паук», – мелькнуло в голове Соро, шагавшего следом за нею.

Комната, в которую они вошли, была невелика, мебель изрядно потертая. Нельзя сказать, чтобы в комнате было чисто. Пустые стаканы на столе и остатки бутербродов на тарелке, по мнению Соро, явное свидетельство того, что ночью здесь пировали.

Но госпожа Пухти не давала ему опомниться:

– О! Да ты, оказывается, прапорщик! А я-то писала фельдфебелю. Значит, повышение? Поздравляю!

Эти слова сильно подняли авторитет новой Катарины в глазах Соро.

«Понимающая и наблюдательная женщина…» – подумал он и ответил, что присвоение ему офицерского звания, по сути дела, давнишнее событие, да вот только случилось недоразумение, в котором он не разобрался своевременно, а узнал о повышении совсем недавно и совершенно случайно.

– Вот как, вот как! – щебетала дама. – Но ты непохож на такого недотепу… Извини! О, садись, пожалуйста! Да не туда! Здесь будет немного поудобнее. Вот, пожалуйста, сигареты или немецкий табак, если предпочитаешь трубку…

Она еще раз извинилась за свой туалет. Цветастый халат разметнулся, выцветшая портьера распахнулась, и дама исчезла в соседней комнате, которая, видимо, служила ей спальней.

Прапорщик остался один и закурил. Он не знал еще, что обо всем этом думать. Новая Катарина была отнюдь не первой свежести, как хотелось бы, но, пожалуй, все-таки что-то в ней было… И, кроме того, многое зависело от обстоятельств более земных… А чем лучше безупречная молодая девушка, если у нее за душой ни гроша…

За портьерой послышались шаги и шуршание одежд, и вдруг его пытливый взгляд наткнулся на нечто такое, что привлекло его внимание. Портьеры на дверях спальни были чуть-чуть раздвинуты, и в щелочку прапорщик, как ему показалось, увидел что-то похожее на солдатский сапог. Он поднялся, крадучись, как охотник, приблизился к двери и осторожно заглянул. Никаких сомнений: большой-пребольшой, поношенный и не слишком чистый солдатский сапог… Нет, целая пара стояла там. Казалось, кто-то оставил их по забывчивости, ибо иного обмундирования или гражданского мужского платья в комнате не было видно. Правда, там было довольно темно: шторы на окнах были спущены. Дама продолжала одеваться, она натягивала на себя платье, и оно как раз собралось мешком на голове. Потом Соро показалось, что он услышал торопливый шепот. Может быть, эта паукообразная мадам говорит сама с собой? Или в этой полуразвалившейся вилле у него начались слуховые галлюцинации?

Соро осторожно вернулся на свое место. Его чувства к новой Катарине стали заметно остывать. Не каждую ли ночь у двери спальни этой госпожи стоят неказистые солдатские сапоги?

Вскоре госпожа Катарина вынырнула из-за портьеры. Ее мощный зад и пышные груди, обтянутые атласным платьем, выпирали еще ярче, чем прежде. Она без умолку тараторила и одновременно прибирала в комнате.

Вдруг в дверь постучали, и Соро уже подумал, что на арене появится новый военный. Нет, пришла женщина. Она объявила, что госпожу срочно просили позвонить. Куда? Это женщины утаили от ушей Соро. Госпожа Катарина обратилась к прапорщику, извиняясь и выражая сожаление. Так уж устроена жизнь! У нее, видишь ли, нет даже телефона, потому что она любит покой.

– Но бывают неотложные дела… Будь как дома! Я скоро вернусь…

Она прошмыгнула в спальню, и вновь Соро показалось, что он слышит быстрый приглушенный шепот. Потом Катарина появилась в плаще: на улице пошел дождь. Она ласково потрепала прапорщика по щеке и исчезла.

«Прекрасно! – подумал Соро. – Предоставляется возможность изучить тайны этой виллы и хозяйкиной спальни…»

Делая глубокие затяжки, он стал шагать по комнате, громко и сердито топая. Вообще-то говоря, он и сам немного побаивался: кто его знает, в каком чине этот второй…

Он остановился и слегка раздвинул портьеры. Сапог у дверей уже не было. Неужели ему померещилось? Или, может быть, госпожа, эта сметливая женщина, заметила их и успела убрать?

– Боже мой! – в отчаянии простонал кто-то. – Я не выдержу этого!.. Я выйду…

Голос донесся откуда-то из полумрака спальни, и прапорщик на мгновение остолбенел. Но потом он собрался с духом, протянул руку, нащупал выключатель и включил свет.

Из-под кровати, которая уже была аккуратно прибрана, выползал детина в нижнем белье. Это был длинный и худощавый парень, еще совсем молодой – лет двадцати. Когда вдруг вспыхнул яркий свет и на пороге вырос бравого вида офицер, парень совсем перепугался.

При виде юнца в таком одеянии и такой позе прапорщик Соро почувствовал себя полным хозяином положения.

– Я выйду, я выйду! – твердил парень в нижнем белье.

– Не знаю, дозволено ли это вам, – спокойно заметил прапорщик. – Туда вы попали явно за грехи, а смягчать наказание никогда не следует.

Но молодой человек уже поспешно и стыдливо натягивал казенное обмундирование, которое он нашел спрятанным под подушкой. Надев брюки, он несколько осмелел, если судить по разговору.

– Надо смываться, пока не вернулась эта старая карга.

– Молодой человек, – грозно заявил Соро, – если вы имеете в виду хозяйку дома, мою тетю, то вы узнаете, карга она или нет, когда будете отвечать за свои слова…

– Я не хочу ее видеть, эту госпожу! От нее никак не отвязаться, а мне надо на поезд…

– А как вы сюда попали?

– Я переписывался с ней. Пообещал приехать к ней, но я думал, что она молодая, что она не такая…

Для прапорщика это был непоправимый удар: он разделял участь какого-то мальчишки, сопляка! Он, человек, прошедший огонь, воду и медные трубы, попался на ту же приманку… Но он все же сохранял спокойствие и даже позлословил.

– Значит, переписка ввела в грех? Значит, вы убедились, что за всем этим следует и грехопадение?

Молодой человек обувал те самые большие поношенные сапоги, которые прапорщик видел уже раньше.

– Ну и лыжи! – ядовито заметил Соро.

– Господин прапорщик, разрешите уйти?! – взмолился солдат. – Я опаздываю на поезд…

– Идите, дружище, идите! – разрешил прапорщик.

Солдат вытянулся, изобразив нечто вроде приветствия, схватил шинель, полупустой рюкзак и выскочил на улицу, как из горящего дома.

Прапорщик Соро выругался и тут же поздравил себя за предусмотрительность, за то, что догадался нагрянуть без предупреждения. Теперь он может продолжать игру, так сказать, вести разведку боем.

Он быстро осмотрел комнату, приметил на шкафу связку ключей, бесцеремонно открыл шкаф и увидел, что он битком набит письмами, связанными в пачки и разложенными в строгом порядке.

– Настоящий музей писем! – воскликнул прапорщик.

Он продолжал свои исследования. В шкафу была огромная, как иллюстрированная библия, книга учета. Наметанный в канцелярских делах глаз Соро моментально разобрался в ее назначении. Этот гроссбух содержал полнейшие сведения о переписке госпожи Катарины Пухти и о ее взаимоотношениях со своими корреспондентами. На каждого корреспондента здесь открыт лицевой счет. Их было целых двести писем.

– Тысяча чертей! – ужаснулся Соро. – Почти две роты…

Все это были военные, в основном солдаты и сержанты, но между ними затесалось десятка два офицеров во главе с полковником. Каждый лицевой счет начинался с анкетных данных, которые пополнялись и даже изменялись по мере поступления новых сведений: возраст и рост, цвет волос, глаз, другие приметы и во многих случаях даже фото. Специальные колонки отводились под сословия, специальности, семейное положение и даже состоятельность. Велся учет отправленных и полученных писем, развития отношений, встреч, их характера и близости.

Там же красовался на своем месте и фельдфебель Вяйне Матиас Соро: анкетные данные отсутствовали. Было только примечание: «Утверждает, что холост, вероятно, врет…» Соро откровенно удивился, как это он, не любитель писания, мог послать такую уйму писем. Все началось с морозного дня во время зимней войны, когда он получил от новой Катарины посылку неизвестному солдату.

В книге значится, вероятно, и этот только что улизнувший молодой человек. Оказывается, так же закончилась и некая другая встреча: в книге помечено – «удрал не попрощавшись».

Хотя прапорщик Соро и увлекся своими исследованиями, его инстинкт военного разведчика был настороже. Он прислушался: на песчаной дорожке послышались шаги… Огромный фолиант был тут же водворен в шкаф, закрыт на замок, а связка ключей положена на прежнее место.

Когда дверь отворилась и госпожа Катарина, великая эпистолярша, остановившись на пороге, начала отряхивать воду с поблескивающего плаща, как бойкая сойка с перьев, гость уже сидел на своем месте, со скучающим видом держа во рту незажженную сигарету.

– Ты, миленький, ведь не очень скучал, а? Пришлось невольно задержаться. Линия так перегружена…

– Да поскучал немного. Но я использовал время на размышление о некоторых вещах…

Теперь Соро разглядывал эту госпожу с новым любопытством. Так бывает, когда мы узнаем о человеке что-то новое, ранее тщательно от нас скрытое. До чего же он был прав, когда с первого взгляда сравнил эту женщину с пауком. Словно огромную паутину, раскинула она свою эпистолярную сеть. В эту сеть залетели и этот болван-солдат, потом прапорщик, и где-то невдалеке бравым оводом гудит полковник… Чего ей надо? Может быть, она хочет при удобном случае нажиться? Ведь открыла же она колонку учета состоятельности своих корреспондентов. Но прежде всего она, видимо, женщина, в которой страсть к коллекционированию приобрела такие странные формы… Она открывает свой фолиант и радуется своим победам, гордится своей храброй ротой, как иной филателист сериями почтовых марок…

– Да, у тебя такие интересные мысли, – щебетала госпожа, – в каждом письме…

Она нырнула за портьеру в свою спальню. Дама, видимо, была несколько обеспокоена. Соро торжествовал: какую-то ты состроишь рожицу, госпожа хорошая, когда обнаружишь, что за это время случилось нечто весьма занятное?

Но госпожа Катарина Пухти нашла блестящий выход.

– А куда же Эверти девался?! – крикнула она из спальни. – Куда этот мальчишка так торопился?

Она стояла на пороге, готовая лопнуть от смеха.

– Хотела бы я видеть, как вы поладили друг с другом! Бедный Эверти! Он, салага, еще неопытен и так испугался тебя, офицера, что ни за что не хотел выходить… Ты видел его? Что он говорил? Это мой младший племянник.