Текст книги "Жаркий сезон"

Автор книги: Пенелопа Лайвли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Я редактирую книгу про романтическую любовь.

– Слава богу, а то мне пришлось бы думать, как тебя вылечить. Теперь ведь с такой проблемой принято идти к психотерапевту?

– Нечего зубоскалить, – говорит Полина. – Любовь – дело серьезное. Поэтому о ней и пишут книги, вот как мой автор.

Хью вздыхает:

– Ты наверняка права. Мне и раньше говорили, что у меня низкая эмоциональная температура. Наверное, поэтому я так люблю есть. Кстати. Что закажем? Может, соблазнишься на семгу? И тут есть что-то этакое из голубиной грудки, чего я прежде не встречал. Наверное, попробую.

Они делают заказ.

Хью в благостном настроении. Он снова надевает очки и внимательно смотрит на Полину:

– Должен сказать, что ты замечательно выглядишь. Тебе очень идет этот светло-кофейный загар в мелкую крапинку. Он похож на цвет старинной бумаги.

– Спасибо. Так ты не признаешь идею романтической любви?

– Я такого не говорил. Я не принадлежу ни к одному религиозному объединению, но отсюда не следует, что я отвергаю саму идею религии. Это слишком категорично. А хороший роман?

– Точно не знаю. Действие происходит в условно средневековом антураже. Герои – дама и рыцарь, но он ее предает. Уезжает, она ищет его и в конце книги накладывает на себя руки. Еще там есть драконы, единороги и вервольфы.

– Подозреваю, что это не моя книга, – говорит Хью.

– И не моя совершенно. По счастью, от меня не требуется выносить вердикт. Я только правлю ошибки. Однако она затягивает. И по-настоящему грустная. Я плакала, честное слово. Вообще-то я над машинописными страницами не плачу – когда ползешь от слова к слову, не до того.

Хью задумывается. Одна из привлекательных его черт – он человек серьезный и внимателен к собеседнику, особенно если этот собеседник Полина. Сейчас он вникает в ее слова и одновременно – в салат из морепродуктов, который ест. Наконец Хью говорит, что не вправе судить, поскольку никогда не имел дела с машинописными текстами, однако склонен предполагать, что художественная сила слов, если она есть, должна проявляться независимо от материального носителя – нет никаких причин, по которым машинописный шрифт действовал бы хуже типографского. Спрашивает Полину, как ее крабовый террин.

– Очень вкусный. Но типографский шрифт убедительнее. В нем есть завершенность. Про машинопись знаешь, что ее еще можно перекурочить. И моя работа – курочить чужие тексты.

– Понятно. А мне можно попробовать? Я про террин.

Полина придвигает ему тарелку. Хью берет на вилку кусочек террина, отправляет себе в рот:

– Мм. Очень хорошо. Мне надо было взять его. Морепродукты какие-то уж очень обыкновенные. А как Тереза?

– У Терезы все отлично, – отвечает Полина.

Хью смотрит на нее пристально, как будто не вполне удовлетворен ответом:

– У вас там точно все хорошо?

– Точно-точно. Погода великолепная. По выходным мы посещаем различные туристические объекты. С научной целью. Это нужно Морису для его книги.

– Какой ужас, – говорит Хью. – Думаю, тебе нужно срочно перебираться в Лондон.

Полина мотает головой. Нет, она останется там. По нескольким причинам. И лето действительно выдалось на редкость хорошее.

– Определенно на тебя что-то нашло, – замечает Хью. – Ты никогда раньше не говорила о погоде.

Полина смеется:

– Тогда тебе стоит привнести в беседу интеллектуальную нотку и рассказать, что ты поделывал в последнее время.

Хью навещал заокеанских клиентов. Он рассказывает Полине о поездке в Йель и Торонто, где договаривался о продаже книг в крупнейшие библиотеки, и в Нью-Йорк, где действовал в качестве агента некоего коллекционера, собирающего современные первоиздания.

– Я сумел заполнить главный пробел в его книжном шкафу, – говорит Хью. – «Улисс» в идеальной сохранности.

– Он их читает?

– Нет, конечно, у него книги не для того.

– Я все-таки не понимаю библиофилов, – говорит Полина.

– Их никто не понимает. По счастью, такие люди встречаются довольно часто, иначе я бы остался без работы. Просто ты имеешь дело с человеком, у которого в голове тараканы. Во всем остальном они совершенно нормальны. Тот, что в Нью-Йорке, биржевик. Неприлично богатый и жутко скучный. Он угощает меня в лучших ресторанах, так что еда выше всяких похвал, но разговор как-то не клеится.

Полина воображает Хью в этих поездках, как он ходит по американским городам с заношенным плащом, перекинутым через руку, и таинственным сокровищем в портфеле. Ведет переговоры в светлых просторных офисах, ест в специально выбранных ресторанах. Ложится спать в гостиничных номерах.

– А где ты останавливаешься? Например, в Нью-Йорке.

Хью вздрагивает, потом вид у него становится немного пристыженный.

– Вообще-то в Нью-Йорке я останавливаюсь у женщины, которой верен… э… лет, наверное, десять, если не больше…

Полина смотрит на него, не веря своим ушам.

– Дело в том, – продолжает Хью, – что она потрясающе готовит завтраки. Она итальянка, у нее кулинария в Вест-сайде и домашний пансион для избранных постояльцев. Ее вафли – мечта.

– Хью, я тебя обожаю, – говорит Полина.

– И я тебя. Как семга, заслуживает доброго слова? То, что они учудили с голубиной грудкой, безусловно, любопытно.

Полина наносит визиты вежливости в несколько издательств, с которыми сотрудничает. Болтает с бывшей коллегой в редакции, где когда-то сидела от звонка до звонка, спрашивает себя, скучает ли по работе в коллективе, и приходит к выводу, что нисколько.

– Как там наш Морис? – интересуется коллега.

– В добром здравии, насколько я знаю.

– А как продвигается его великий труд?

– Вроде бы вполне благополучно.

– Джеймс Солташ говорит, что книга о туризме наделает много шуму. Что она разоблачает заблуждения и срывает маски.

– Не сомневаюсь.

– Занятный тип, этот Морис, – говорит коллега после недолгой паузы, затем внимательно смотрит на Полину и меняет тему: – Так вы окопались в деревне до конца лета?

– Да. Смотрю, как растет пшеница на поле.

– Идеальная жизнь, наверное. Не то что у нас тут… – Коллега начинает с удовольствием рассказывать о забавных происшествиях в издательском мире, возможно, желая показать Полине, сколько та потеряла. – А по работе что делаете? – ласково спрашивает она.

– Расставляю запятые в романе про единорогов, – отвечает Полина, вставая.

Нет, думает она, спускаясь на лифте. Нет, спасибо. Вечная спешка, вечная нервотрепка. Да, посудачить бывало приятно, этого мне недостает. Зарплата надежнее, чем отдельные мелкие заказы. И все равно нет, спасибо.

Она выходит на улицу, радуясь своей свободе. Работы запасено надолго. После единорогов будет исполинских размеров труд про добычу нефти в Северном море и заметки о путешествии на Кавказ.

Почти двадцать лет назад Полина вошла в это издательство и впервые стала наемным работником. Должность у нее была самая скромная, а издательство, в ту пору еще маленькое и независимое, ютилось в обычном доме на западе Лондона. С тех пор его поглотила корпорация-монстр, редакция переехала в стеклянный небоскреб с огромным, застланным коврами холлом, и люди тут по большей части сидят новые. Однако тогда Полина шла на работу, чувствуя, что наконец-то обрела свободу. Она не знала, чего ждать, не знала, справится ли, но твердо сознавала одно: этот день – огромное событие. Конец зависимости, во всех смыслах этого слова. Она вступала на новую территорию, оставив Гарри позади.

Он уехал в Калифорнию, а Полина устроилась на работу. Оказалось, что справляется она очень неплохо и даже лучше большинства других. Ее перевели со скромной должности на более ответственную. Она быстро росла. Годы замужества отодвинулись в какое-то другое измерение, где по-прежнему существовали как повесть, в которой многие подробности забыты и лишь некоторые навсегда засели в памяти, откуда их никакими силами не вытравить.

Проснувшись сегодня ночью в своей квартире, Полина в первый миг ничего не может понять. Снаружи какой-то шум, которого быть не должно. Наконец она соображает, что находится не в «Далях», а в городе, который не умолкает ни на минуту. На улице что-то кричат пронзительными истерическими голосами, снова и снова. Слов не разобрать. Полина подходит к окну. На улице стайка девчонок – видимо, школьниц. Они орут друг на дружку и то собираются в кучку, то снова расходятся. Час ночи. Полина, внутренне сжимаясь, слушает грязную брань и дикие выкрики. Пьяные они, что ли? Или обкуренные? Наконец девицы скрываются за углом, их возгласы постепенно затихают. Полина возвращается в постель. Сна ни в одном глазу, на сердце смутное беспокойство. Очумелые подростки разбередили ее собственную безотчетную тревогу, так что наутро Полина чувствует необъяснимое желание позвонить Терезе, хотя уже завтра возвращается в «Дали».

– Привет. Сделай одолжение, проверь, не выключила ли я автоответчик? – говорит она и добавляет: – У вас все хорошо?

– Все замечательно, – отвечает Тереза чуть удивленно: она уловила тревогу в голосе матери. – А у тебя как?

– У меня отлично. Завтра приеду.

9

Полина стоит у окна в «Далях» и держит на руках Люка. Тот указывает на улицу – величественно – всей пятерней, и сообщает: «Па!» Это значит: вон мой папа. Он и вправду там, разговаривает с Кэрол на залитой солнцем дороге. Морис шевелит траву носком ботинка и жестикулирует. Видно, что он в ударе: произносит длинную и, возможно, интересную речь. Кэрол задумчиво жует колосок, сорванный на поле Чонди (пшеница там как раз достигла молочной спелости). Солнце блестит на гладком золотом шлеме ее волос. Она запрокидывает голову и хохочет.

На первый взгляд ничем не примечательная сцена. А вот появляется Джеймс и – еще через минуту – Тереза.

Все четверо недолгое время стоят под вечерним солнцем, затем идут к машинам. Они едут в паб. Полина вызвалась искупать и уложить Люка, поскольку ей это в удовольствие, а ехать со всеми она не хочет.

Она смотрит в окно, как компания усаживается в машину: Джеймс за рулем, Морис и Кэрол на заднем сиденье. Автомобиль трогается с места. Морис, видимо, продолжает говорить. Его лицо повернуто к Кэрол, рука лежит на спинке ее кресла.

Полина несет Люка в ванную и приступает к купанью. Она делает все, что положено: включает воду и раздевает малыша, безостановочно комментируя каждое действие, чтобы он не заскучал и не раскапризничался. Люк сидит в ванне и стучит по бортику пластиковыми стаканчиками. Полина стоит коленями на резиновом коврике и демонстрирует Люку физические свойства воды – ее способность литься, журчать и булькать, – а сама думает о другом ребенке в другом времени.

В городке, гордящемся кафедральным собором, ванна у них была чугунная, на львиных лапах. «Лев» – одно из первых слов, которые сказала Тереза. Оно означало ванну. Часть стала целым. Допотопная ванна. Сейчас такие снова выпускают и продают в магазинах для богатых. Тогда иметь такую ванну было позором. Успешные молодые пары мечтали о салатовой сантехнике.

Полина не мечтала о салатовой сантехнике. В викторианском доме с ванной на львиных ногах у нее хватало других забот.

Она наклоняется над неудобной высокой ванной и намыливает Терезе спину, чувствуя сперва острые крылышки лопаток, затем тонкие ребра. Полина знает каждый дюйм Терезиного тела, каждую впадинку и складку. Любой непорядок – царапина, синяк, сыпь – мгновенно отзывается паникой. Как будто Тереза – наиболее уязвимый отросток ее собственного тела, требующий постоянной защиты от внешних сил, которые самой Полине уже давно не страшны.

Она видит царапину у Терезы на руке – тонкую розовую линию – и тут же отмечает, что царапина пустяковая. Видит и отмечает бессознательно, поскольку не может думать ни о чем из-за сосущей пустоты под ложечкой и слов, которые крутятся и крутятся в голове.

– Тебе кое-что следовало бы знать, – сообщает Луиза Беннет, жена Тома Беннета, одного из коллег Гарри. – Насчет твоего мужа. Дело в том… Том говорит, все на кафедре уже заметили… в общем, дело в том, что он постоянно с Мирой Сэмс. Ну, знаешь, Мира Сэмс с факультета международных отношений. Том говорит, она все время торчит у него в кабинете. И в столовую они ходят вместе. Может, ты уже и в курсе…

Полине нравится Луиза. По крайней мере, нравилась три минуты назад. Теперь не нравится. И Том Беннет тоже. И вообще вся кафедра. Полина сейчас может думать лишь о том, насколько ей противна Луиза. Остальное придет позже…

– Да, – отвечает Полина. Совершенно спокойным и естественным тоном. – Ничего удивительного. Она помогает ему с книгой. Гарри говорил мне позавчера. Она много знает о демографии семнадцатого века во Франции, Гарри у нее консультируется.

– А… ясно, – говорит Луиза. – Ясно.

Она отводит взгляд и торопливо заводит разговор о чем-то другом. А Полина не слышит ни единого ее слова. Ровным счетом ничего. Потому что думает только о них. О нем и о ней. О ней и о нем. Как они говорят о книге. Улыбаются друг другу. Смеются. И все остальное.

Мира Сэмс. Первая. По крайней мере, в глазах Полины. Прародительница, зачинательница, прототип. Та, чье имя впервые пробудило сосущий холодок под ложечкой.

И где теперь Мира Сэмс? Исчезла с концами, сгинула. Ее нет – она существует только у Полины в голове.

Мира Сэмс – пустой звук. И уж точно не им вызван отголосок прошлого сейчас, когда Полина наклоняется над ванной, чтобы поставить Люка на ноги. Отзвук, эхо, фантомная зубная боль.

– Ну, вставай, – говорит Полина Люку. – Вставай на ножки. Молодец. А теперь вылезаем. Вот так.

Она вынимает его из ванны. Заворачивает в полотенце. Болтает, напевает песенку. Нет, думает она. Нет, нет, нет. Только не это.

Она смотрит на Гарри через стол и говорит:

– Я жгла твою книгу.

– Почему? Зачем?!

– Ты знаешь, – отвечает она.

Ах, книги, книги, говорит она Люку. Ничего от них хорошего, одни беды. Не пиши книжек, малыш. Займись торговлей. Или кардиохирургией. Или проектированием нефтяных вышек.

Полина укладывает Люка в кроватку. Люк протестует. Она приносит ему бутылочку. Он лежит, сосет, младенчески чмокая губами. Веки мало-помалу слипаются.

Полина на цыпочках идет к двери. Люк тут же открывает глаза, роняет бутылочку и ударяется в рев. Полина идет назад, вкладывает бутылочку ему в руки, выходит из комнаты и едва успевает добраться до кухни, как ей вдогонку снова несутся детские вопли.

Так повторяется еще несколько раз. Наконец Люк затих.

Полина включает аудионяню и устраивается в гостиной. Перебирает стопку книг на столе и, не найдя ничего интересного, берет газету. Читает некоторое время, потом отвлекается и начинает оглядывать комнату, хранящую следы тех, кто был здесь недавно. Соломенная шляпка Терезы на спинке стула. На каминной полке чьи-то солнечные очки – зеркальные, в золоченой оправе. Наверное, Кэрол. Бежевый свитер грубой вязки на подлокотнике дивана, скорее всего, принадлежит Джеймсу – для Мориса это чересчур стильная вещь. А вот холщовый пиджак с прорехой на рукаве – точно Мориса.

Полина ждет их возвращения. Она знает комнату как свои пять пальцев, и сегодня тут что-то не так. Чувствуется какой-то гадкий запашок, он же отголосок иных времени и мест, постоянно живущих в мозгу. Здесь и там неприятно смешались. Сейчас другая Полина в другой комнате ждет Гарри, который неизвестно, где находится, и неизвестно, что делает. Может, ведет семинар или консультирует студентов, может, пьет с коллегами в баре. А может, занимается тем, о чем ей думать не хочется, но что она ежеминутно воображает во всех подробностях, и каждый новый образ для нее пытка.

Она представляет их за столиком в кафе: глаза в глаза, его рука на ее ладони. В постели, голых. А чаще всего – как неделю назад на вечеринке, когда они просто разговаривали в дальнем конце комнаты. Гарри стоит спиной, но Полина смотрит на него глазами Миры Сэмс и точно знает, что та видит. Знает, что Гарри улыбается одной половиной рта и смотрит чуть искоса, склонив голову набок. Этот взгляд предназначается тем, кого Гарри удостоил особым вниманием. Взгляд, который когда-то был направлен на нее – в ресторанах, в автомобиле по пути через Америку, в постели. Полина ощущает этот взгляд, и все у нее внутри холодеет.

Полина, Тереза, Морис, Джеймс и Кэрол на парковке перед усадьбой восемнадцатого века. Полина помогает Терезе усадить Люка в коляску.

– Так как вы считаете, Полина? – спрашивает Морис. – Рассудите нас. Зачем люди посещают старинные усадьбы? Мы разошлись во мнениях. Джеймс говорит, это просто преклонение перед богатыми.

– Не совсем так, – возражает Джеймс. – Я сказал, что истоки – в потребности фантазировать: «Я бы мог тут жить» – и все такое. Мне лично это противно. Я точно знаю, где бы жил в то время. В лачуге. Мой прадед был крестьянином.

Кэрол надевает солнечные очки в золоченой оправе. Лицо у нее маленькое, очки большие, так что прячут его чуть ли не наполовину.

– Вот как? Ты мне не рассказывал. Мне кажется, вы оба чересчур напираете на идеологию. На самом деле людям просто нравятся красивые вещи. Бархатная мебель, стены в картинах. Можно гулять по таким домам, говорить, что здорово, наверное, спать на такой кровати, и глянь, какая лестница, и есть ли здесь привидения. Это не зависть, просто любопытство.

– Отчасти верно, – говорит Морис. – Однако тут безусловно присутствует элемент вуайеризма. И заранее созданный настрой на сравнение и социальную оценку. Ты встречаешься с прошлым и через непривычные предметы, и через намеки на несколько иной образ жизни. Это будоражит. Люди не могут просто смотреть, они должны как-то реагировать. И концепция старинной усадьбы, внушенная через рекламу, изначально предполагает именно такое поведение. Итак, – он смотрит на Полину, – почему эти люди здесь? Почему мы здесь?

– Потому что сегодня суббота, – отвечает Полина, – а выходные надо чем-то заполнить.

Джеймс смеется:

– Получи, Морис! Идеально простое объяснение.

Морис улыбается.

– Может, уже пойдем? – спрашивает Тереза. – Я первым делом должна выяснить, где здесь туалет. Люку надо сменить подгузник.

Усыпанная гравием дорожка ведет к дому, обсаженному купами деревьев; в их расположении заметен тщательный замысел ландшафтного дизайнера. Вся компания поднимается по широкой лестнице, покупает билеты и бочком обходит даму из Национального фонда, призывающую материально поддержать объекты культурного наследия в интересах завтрашнего дня. У Мориса свои взгляды на Национальный фонд, которые, разумеется, получат отражение в книге. «Завтрашний день сам о себе позаботится», – тихонько произносит он, посылая улыбку даме – та сейчас объясняет Терезе, где туалет, и вежливо просит ее оставить коляску в гардеробе.

Они медленно идут по усадьбе, разглядывают гобелены, изысканную мебель и фарфор. В каждой комнате свои временные жители, которые тут же становятся частью экспозиции, так что Полина с равным интересом изучает японскую пару и резной орнамент из плодов и листьев на каминной полке. Японцы поочередно снимают друг друга на видеокамеру. На каминной полке желуди соседствуют с ананасами. Полина заинтригована и тем и другим. Будет ли она на этом видео, перенесенная против воли в некую далекую гостиную на другой стороне земного шара? Считал ли резчик, что в Англии растут ананасы, или это изящная шутка художника по интерьерам? Морис куда-то исчез – увлекся, по обыкновению, чем-то интересным только ему. Джеймс и Кэрол смотрят через окно на изумрудный газон. Тереза пытается заинтересовать Люка фарфоровыми собачками.

Очень много картин. По большей части они так или иначе связаны с убийством. Охотничья сцена: гончие на склоне холма, алая куртка всадника перекликается с рыжиной лисы, прыгающей через ограду. Натюрморт: груда мертвых фазанов и куропаток на гладком деревянном столе, рядом несколько яблок и зелень; все прописано с фотографической точностью, от крапинок на перьях до засохшей крови на клюве.

Полина разглядывает убоину и внезапно замечает рядом с собой Мориса.

– Я в жизни не убил ничего крупнее осы, – замечает он. – Возможно, стоит как-нибудь попробовать. Очевидно, мы упускаем некую фундаментальную составляющую человеческого опыта.

– Есть куча всякого опыта, без которого я предпочла бы обойтись, – сухо произносит Полина. – Вникни люди в то, что тут изображено, и им стало бы гадко. Нам с вами в том числе. Приукрашенная жестокость – вот это что.

– Безусловно. Необходимый элемент индустрии, паразитирующей на прошлом. Пыточный каземат как часть музея. Волнующие садистские подробности в рассказе экскурсовода. Думаю, стоит посвятить этому отдельную главу. Чистенькая жестокость на безопасном расстоянии – ничуть не страшнее того, что мы видим по телевизору. Те же самые люди при виде автокатастрофы впадут в истерику. Мы с вами в том числе.

К ним подходит Тереза:

– Люку надоело. Я выведу его в сад.

– Конечно-конечно, – рассеянно отвечает Морис.

Он переходит к противоположной стене – обозреть темное полотно, на котором девушка в летящих одеждах целится из лука в бегущего оленя. На соседнем мускулистый мужчина борется со львом. Диана, думает Полина. Геракл. Она вслед за Терезой быстрым шагом проходит следующие две комнаты. Огромная шпалера, изображающая рождение Венеры. Портреты восемнадцатого века: тогдашние владельцы усадьбы, облаченные в римские тоги. Полине думается, что для тех, кто не знаком с классической мифологией, загадочность образов должна усиливать ощущение чего-то чужого.

Они с Терезой закончили ускоренный осмотр усадьбы и вышли в сад, где Люка можно пустить побегать. Некоторое время спустя к ним присоединяются остальные.

– Тереза, а где здесь туалет? – спрашивает Джеймс.

– Вон там. Нет, не по этой дорожке, по следующей.

Кэрол улыбается:

– У Джеймса потрясающая способность терять дорогу. Он может заблудиться в ста ярдах от нашей квартиры.

– Тереза, – просит Морис, – сделай доброе дело, проводи Джеймса.

– Хорошо, – соглашается Тереза. – Подожди, Джеймс, я с тобой!

Она уходит, неся Люка на бедре. Полина любуется цветочным бордюром, а когда вновь поднимает голову, Мориса и Кэрол рядом уже нет. Очевидно, они решили не ждать. Только что стояли здесь и вдруг словно испарились.

Полина гуляет взад-вперед вдоль цветочного бордюра.

Тереза и Джеймс отсутствуют довольно долго. Наконец они возвращаются, и Тереза объясняет, что заскочила в кафе купить Люку печенья.

– Где остальные? – спрашивает она.

– Ушли, – отвечает Полина. – Может, решили, что разминулись с вами. Наверное, ищут нас. Парк очень большой. – Она смотрит на план в буклете. – Пруды… тисовая аллея… фонтанный дворик…

– Не беда, – говорит Джеймс. – Рано или поздно мы с ними встретимся.

Парк – результат искусных манипуляций с ландшафтом. Газон образует плато, которое заканчивается балюстрадой, от плато к прудам уходит череда террас и цветочных бордюров. По бокам склона с террасами тянутся высокие живые изгороди, за ними видны зеленые лужайки. Полина, Тереза и Джеймс подходят к балюстраде и смотрят вниз, пытаясь сориентироваться.

– Надо туда спуститься, – говорит Джеймс. – Там какие-то исполинские кувшинки.

Тропа к пруду очень крутая и на вид скользкая. Тереза замечает, что на обратном пути тут трудно будет вкатить коляску.

– Может, с другой стороны спуск полегче, – говорит Полина. – Я пойду посмотрю.

Она идет прочь.

Люк придумал игру – бросать палочки через дырки в балюстраде. Джеймс рассказывает Терезе, что Морис неожиданно решил переписать главу, и это немного затормозит дело, но никуда не денешься: Морис – самый суровый свой критик, и раз уж он считает, что так нужно…

Полина доходит до противоположного конца балюстрады. Тут спуск вроде бы и впрямь более пологий. Она бросает взгляд за живую изгородь – там на зеленой поляне под раскидистым кленом стоят лицом к лицу мужчина и женщина.

Морис и Кэрол. Они далеко. Выражения лиц не разглядеть. Морис говорит, что-то рисуя рукой в воздухе. Кэрол сняла солнечные очки и пристально на него смотрит. Потом он берет ее за плечи, и они оба замирают на несколько секунд.

Полина идет назад и встречает Терезу с Джеймсом, которые уже двинулись ей навстречу.

– Нет, – говорит она, – там так же круто. Давайте оставим коляску и понесем Люка на руках?

В пруду цветут белые водяные лилии. Еще здесь камыш, заросли ирисов и чудесные полосатые стрекозы. Джеймс и Тереза в восторге, Полина делает вид, будто разделяет их чувства. Она тоже громко восхищается растением с огромными листьями, словно из декораций к научно-фантастическому фильму. Показывает Люку водомерок и красных японских карпов, скользящих под темными кожистыми листьями кувшинок. А вот и Кэрол с Морисом, они спускаются по тропке с террасы.

– Вот вы где! – восклицает Кэрол. – Мы с ног сбились, пока вас нашли.

– Идите сюда! – зовет Тереза. – Смотрите, какие потрясающие стрекозы!

– Как маленькие вертолетики, – подхватывает Джеймс.

Он обнимает Кэрол за талию, она приникает к нему, жмурится от солнца, смеется. Вытаскивает солнечные очки из кармана просторной зеленой рубашки, выпущенной поверх белых джинсов. И очки, и рубашка такие большие, что Кэрол кажется ребенком во взрослой одежде. Полина смотрит на нее и думает: я тебя знаю. Со временем от тебя останется пустой звук, но сейчас ты здесь, я вижу тебя и тех, кто придет за тобой, и у меня все внутри холодеет.

Тереза сидит на корточках, держит Люка за штанишки, чтобы тот не упал в пруд.

– Па! – говорит Люк, указывая на стрекоз, на рыб, на кувшинки, на все то новое и неведомое, что дрожит, колышется и сверкает.

– Ему нравится, – говорит Тереза Морису. Соломенная шляпка бросает на ее лицо клетчатую тень: щеки и нос расчерчены солнечной сеткой. – Можешь немножко его подержать? Я хочу взять вон ту палку.

Морис наклоняется к Люку. Тереза берет палку и легонько трогает ею кустик травы, в котором притаился бурый камешек. Камешек прыгает в воду. Люк смотрит круглыми от изумления глазами.

– Его первая лягушка! – весело смеется Тереза.

– Жаба, наверное? – уточняет Морис. – Лягушки вроде бы зеленые?

– Жаба, лягушка… не важно.

Тереза сияет, радуясь жизни, как умеет, наверное, только она.

– До чего здорово, что мы сюда приехали! Ведь правда чудесное место?

– Правда, – соглашается Морис.

– Смотрите! Ваша лягушка под кустом кувшинки, – говорит Кэрол. – Я вижу ее лапку.

И все они смотрят на лягушку, под дивным голубым небом, у тихого пруда в старинном парке.

– Клянусь тебе, у меня с нею все кончено.

Гарри смотрит на Полину, закусив нижнюю губу. Смотрит прямо в глаза, что подразумевает раскаяние и готовность принять любое ее решение. Это само по себе нервирует.

Полина молчит. Ее раздирают противоречивые чувства.

– Кончено. Финита. В следующем семестре ее вообще здесь не будет. Она уезжает преподавать в Лидс.

– Почему? – спрашивает Полина наконец. – Почему она? Почему вообще кто-то?

Гарри смотрит в пол. Он опускает уголки губ, что может означать раскаяние, неловкость, озадаченность – понимай, как хочешь.

– Наверное, потому что я слабый человек.

Молчание.

Гарри медленно тянется к Полининой руке. Кладет палец на ее запястье. Она не шевелится. Гарри осторожно гладит ее руку одним пальцем.

Гарри с Полиной идут по лесу. Тереза едет у Гарри на плечах, сжимая его шею коротенькими ножками и обхватив ладошками его лоб. Она сияет: ей редко выпадает такая радость. Им нечасто удается погулять вместе, Гарри все время занят. Однако сегодня он безраздельно принадлежит жене и дочери – добрый семьянин выбрался на семейную прогулку в осенний лес. Листья на деревьях уже пожелтели, но еще не осыпались. Полина думает, что это одно из тех мгновений, которые выигрывают в ретроспективе: истинное счастье в воспоминаниях будет еще полнее. Гарри держит ее за руку. Тереза напевает себе под нос: невразумительные слова без всякого мотива. Полина смеется.

– Что она поет? – спрашивает Гарри.

– «Пикник плюшевых мишек»: «Если в лес пойдешь сегодня…» Ее версия. У них в детском саду есть эта песня на пластинке.

Тереза перестает петь.

– Я хочу плюшевого мишку, – объявляет она с высоты.

– Ты его получишь, – смеется Гарри. – Большого американского плюшевого мишку. Я тебе привезу.

– Американского? – переспрашивает Полина, немного опешив.

– Я еду в Вашингтон после окончания семестра.

– Впервые слышу.

– Мне казалось, дорогая, я тебе рассказывал. Всего на неделю. – Гарри крепче стискивает ее руку и подхватывает песенку: – «Если в лес пойдешь сегодня, непременно удивишься…»

– Вы жена Гарри Картера? – спрашивает стэнфордский профессор, читающий у них курс лекций. Он смотрит на Полину как-то чересчур пристально.

– Я Полина Картер.

– Я встречался с Гарри на конференции американистов. Он там дал жару. – Профессор улыбается какому-то забавному воспоминанию, затем глядит на Полину, словно прицениваясь к товару на магазинной полке. – А тут я его что-то не вижу.

– У Гарри в этом семестре творческий отпуск. Он почти все время работает в Лондоне.

– Вот как? Жаль. Я надеялся с ним повидаться. Что ж, нет так нет. Может, выберем как-нибудь вечерок, посидим с вами вдвоем в баре?

– Не думаю, – отвечает Полина.

– Боже! – восклицает Гарри. – Тридцать шесть! Тридцать шесть! Что же это творится?

Он стоит голый в ванной и разглядывает себя в зеркале. Нельзя сказать, что зрелище его огорчает, что бы там ни говорилось о возрасте.

– Время течет, – замечает Полина. – Мне казалось, это твоя специальность. История.

– Я бы предпочел, чтобы она не затрагивала меня лично. Тридцать шесть – значит, уже и сороковник не за горами. А к сорока я должен получить кафедру.

– Не должен. Хочешь. Разные вещи.

– Ах, солнышко, до чего же ты любишь во всем точность. Кое-кто назвал бы это педантизмом. И все равно я тебя обожаю. Кстати, я пригласил на день рождения еще нескольких человек.

– Кого?

– Нового преподавателя французского с женой. Двух аспирантов. Ах да… еще одну девушку по имени Алиса. Она работает в деканате.