Текст книги "Ледяной смех"

Автор книги: Павел Северный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Сейчас она дома? – спросил Несмеянов.

– Господи, конечно. Спит. Едва отдышалась с дороги.

– Где спит?

– В моей опочивальне.

– Позвольте взглянуть.

– Господь с вами. Мыслимо ли? Она же девственница, господин Несмеянов.

– Проведите в опочивальню.

– Да разве можно так? Мы же ее насмерть перепугаем.

– Прошу! – сухо сказал Несмеянов.

Из столовой в коридор Чихарина вышла впереди офицеров. Остановилась у двери в опочивальню.

– Мне тоже войти с вами?

– Обязательно.

Муравьев открыл створу двери, из комнаты тотчас раздались три торопливых выстрела, за ними зазвенели стекла в выбитой раме окна, донеслись выстрелы с улицы.

Муравьев вбежал в комнату. От лампад перед иконами в ней сизый полумрак.

– Включите свет! – резко приказал Несмеянов. Чихарина выполнила приказание.

Возле смятой кровати под бархатным балдахином стояла в ночной рубашке молодая перепуганная женщина, прикрывая грудь прижатыми ладонями. Золотистые волосы распущены.

Несмеянов, прищурившись, оглядел стройную женщину. Прошелся по комнате. Заметил на кресле аккуратно сложенное монашеское одеяние с клобуком и, улыбаясь, спросил:

– А для клобука не молода ли, голубушка?

– Такова божья воля, – тихо ответила женщина.

Несмеянов, ударяя стеком по голенищу сапога, подошел к женщине.

– Такова, значит, для тебя божья воля? Читай «Верую»!

Она, завизжав, метнулась на кровать, зарывшись лицом в подушку.

– Читай «Верую». Молчишь, сука?

Несмеянов сорвал с женщины рубашку и начал хлестать обнаженное тело стеком. Чихарина с криком выбежала из опочивальни. Несмеянов хлестал извивавшееся от ударов тело с остервенением. Хлестал, выкрикивая вопросы:

– Имя настоящее? Слышишь? Говори или до смерти зашибу.

– Глафира.

– Откуда?

– Беженка из Челябинска.

– Сейчас откуда?

– Из Канска-Енисейского.

– Шлюха?

– Хористка оперная.

– Кто в окно выпрыгнул?

– Купеческий сын. Жила я с ним.

Несмеянов, прекратив хлестать женщину, сел в кресло на монашескую одежду и закурил папиросу.

– Поручик Муравьев, спросите христову невесту, где хранит собранное подаяние?

Муравьев, глядя на избитую женщину, молчал.

– Слышите, Муравьев. Чего уставились на суку? Впервые, что ли, голую бабу видите?

– В мешке под диваном, – задыхаясь от слез, произнесла женщина.

– Укройся, – приказал Несмеянов.

Женщина торопливо натянула на себя шелковое одеяло.

– Кем послана? В каком монастыре надоумили о живом царевиче?

– Сожитель велел монашкой нарядиться. Его самого дружок надоумил.

– Не хнычь. Внятней говори.

– Дружок тот, московский беженец, служил раньше по судебным делам.

– Где он?

– Вчерась в Канск подался с частью подаяний.

– Сколько уворовал?

– Да разве мне они сказывали. Меня только заставляли.

Несмеянов, встав, подошел к выбитому окну, выбросив окурок, спросил:

– Глебов, неужели упустили?

– Никак нет, господин капитан. Стынет в канаве.

– Молодец. Спасибо. Муравьев, скажите ей, чтобы одевалась. Чего стоите? Сядьте в кресло и учитесь, во что женщины бывают одеты, в будущем пригодится. Мешок пусть несет сама. Не забудьте, когда оденется, ощупать, нет ли оружия.

Выйдя из опочивальни, Несмеянов застал хозяйку дома нюхающей душистую соль.

– Ну, что прикажете сказать моему генералу о происшествии в вашем доме? Ах вы молитвенница.

– Господи! Да разве могла подумать о таком. Что же теперь будет?

– На вопрос отвечу точно, Светлана Ивановна. Псевдомонашку кокнут. Вас постараются выслать из Омска. Мыслимое ли дело – ложным чудом лишали власти покоя. Над христовой верой глумились. Но, впрочем, думаю, что за вас заступится все купечество, а оно пока еще сила.

Глава десятая

1

Буйная по краскам ситцевая ярмарка осени в Сибири. С каждым днем ярче ее знаки на листве в Омске. Переливы осенних расцветок на липах, березах, рябинах и осинах украшают облик города. На улицах шумная торопливая толпа штатских с военными. Вечерами в городских садах звучат вальсы в исполнении духовых оркестров. По Атаманской на прогулке чеканят шаг воспитанники кадетского корпуса. Доносятся отзвуки солдатских песен, и среди них доминирует мотив «Соловья-пташечки». В витринах фотографии госпожи Ждановой, выставка новых фотооткрыток. На них в разных позах адмирал Колчак, он то в форме генерала, то адмирала. А под открытками надпись о стоимости снимков – по одному рублю за штуку.

В драматическом театре зрителей держит блестящей игрой однорукий актер Себастьянов, особенно великолепен он в роли Кречинского.

Козы с заборов с удовольствием сдирают красочные афиши с портретами Веры Холодной, В. Максимова, Ивана Мозжухина и Наталии Лысенко, извещающие об игре этих прославленных артистов в кинобоевиках «У камина», «Отец Сергий» и «Отцвели уж давно хризантемы в саду».

Перед полуночью на углах ежатся от холода, ожидая клиентов, гулящие с горжетками вокруг шеи…

И о том, что наступила осень, всем на улицах напоминают ломовые телеги, груженные дровами…

***

– Ничего обнадеживающего, други почтенные. Верьте на слово. После вояжа сам на грани глухой меланхолии.

Изящный промышленник Григорий Павлович Лабинский в синем бархатном халате шагал по коврам кабинета в своем двухэтажном особняке на Люблинском проспекте.

Беседовал он с Родионом Кошечкиным и Иваном Корниловым, удобно расположившимся на диване.

Кабинет просторен. На стенах картины кисти Маковского и Архипова, приобретенные хозяином совсем недавно от беженцев. Заставлен кабинет шкафами с книгами, массивным письменным столом, кожаными креслами и диваном, укрытым медвежьей шкурой.

– Вам, други мои, хорошо известно, что с Японией у меня давно налаженные деловые связи, так что ехал туда, как обычно, полный добрых для себя надежд. Но увы. Посещение Японии в этот раз заставило без всяких иллюзий лицезреть политическую авантюру, замышленную самовлюбленным генералитетом островной империи микадо. Погреть руки возле богатств русской Сибири для них самое подходящее время.

Лабинский – уроженец Омска, инженер по образованию. Владелец доходных домов, нескольких механических и литейных заводов в крупных городах Сибири. Кроме того, оптовый скупщик пушнины и многого из даров сибирской природы – включительно до кедровых орехов.

– Чего смолк на интересном? – поторопил Лабинского Кошечкин. – Сказывай всю правду. Пребывать в меланхолии с перепоя и от неудач в делах сами не хуже тебя умеем.

– Правду просите?

– Самую гольную. Потому от чутья на душе тяжелость.

– Смотри, Родион, чтобы тебя с Иваном мурашки по спине не начали щекотать. Хотите знать правду? Извольте! Прежде всего скажу, до чего же мы были наивны, когда уверили себя, что, поставив над собой Колчака, с помощью Антанты отстоим Сибирь от большевизма. Союзнички запускают руки в богатые закрома Сибири.

Святые угодники свидетели, как мы все этому верили и бездумно проглядели, дорогие сибирячки, самое главное по опасности для нашего будущего. Что же мы проглядели? А вот что. Оказывается, наша благодатная сторона сразу после Февральской революции остановила на себе глаз империи восходящего солнца, возмечтавшей взять Сибирь на прицельную мушку. Мы в политическом ажиотаже глаза друг другу заплевываем, обвиняя адмирала во всех фронтовых неудачах, помогая выжившим из ума политикам и генералам придумывать замену Колчаку. Хотим то царя на троне, то пустозвона Пепеляева хозяином Сибири. А японцы руки потирают от удовольствия, наблюдая нашу политическую чехарду. Аль не так мы живем в Омске?

Лабинский, подойдя к письменному столу, из окованного медью ларца достал сигару, раскурив ее, широко открыл на окне штору. В кабинет мгновенно влился карминный сноп закатного солнца, Кошечкин и Корнилов невольно перевели взгляды в осеннюю пышность красок на ветвях лип за окном.

– Выходит, правда, что у япошек свое понятие о судьбе Сибири? Говорил мне об этом Михайлов, но я думал, что он просто туман густит. Мастер на это при надобности.

– Скажу тебе, Корнилов, что нет у Родиона Кошечкина душевного расположения к японцам. Не поверишь, чуял, что атаман Семенов в Забайкалье – их рук дело.

– Японцам, Родион, наплевать на все наши стремления. Им наплевать на наши жертвы и на наши лишения. Их коварной империи в своих политических замыслах на руку наши поражения на фронте.

Конечно, ради спасения от власти большевиков можно и с японцами спеться, но беда, нет у них должного понимания наших понятий о дружбе в беде. Русские для друга готовы на любые компромиссы, а японцы, шалишь. На нас, сибирских промышленников и купцов, они смотрят как на чудаков, все еще имеющих нахальство считать себя собственниками того, чем мы владели в крае при Романовых. По японским понятиям, гибель Российской империи – гибель страны.

– Да так ли уж мрачно все, о чем вы нам рассказали? Подумайте сами, Григорий Павлович, ведь Америке тоже не безразлична судьба Сибири.

– Теоретически вы, конечно, правы, господин Корнилов. Но фактически все по-иному. Америка от нас за океаном. Япония под боком. Ей подобраться к нам легко. Пути есть и от Владивостока, а Маньчжурия для нее не преграда. Японцы убеждены, что власть Колчака в Сибири – вчерашний день, – заверяю вас со всей ответственностью.

– Положим, это их наглое нахальство. Мы еще защищаемся. Кроме того, у адмирала и с Японией есть союзническая договоренность.

– Но адмирал в Японии не популярен из-за его англофильства.

– Надо полагать, Япония готова за спиной союзников замышлять свою линию поведения относительно Сибири?

– Несомненно, Родион, совершенно несомненно. Остановка пока, видимо, только за тем, что министры микадо еще не решили, какими русскими руками проложить себе дорожку в Сибирь, хотя бы временной хозяйкой. Идет подбор кандидатов среди генералов, способных достойно услужать японцам. Генералы без сомнения найдутся, но считаю, что больше всего шансов все же у того же атамана Семенова.

– Но он же признал над собой власть Колчака?

– Пока! Сейчас ему это выгодно. Дружба с ним у нас купленная. А что, если решит вдруг, что с японцами ему выгодней?

– Японцы своим золотом его не снабдят, а наше пока в Омске на надежном запоре. Семенову нужно золото.

– А мы знаем, что запор на золоте надежен? Нет. Но зато знаем, как на него союзнички глаза скашивают.

– Шутишь! Армия золото никому не отдаст. Не рано ли сами по себе панихиду служим.

– Но для победного молебна силы в наших голосах мало. Я свое доброе дело для вас сделал. Откровенно поделился услышанным, а главное, увиденным. Я решил немедленно все, что возможно, переправлять в Харбин.

– Велишь верить, что в Харбине уже наши беженцы?

– И немалое число, Родион. А теперь кланяйтесь мне в пояс.

– За что?

– Благодарите, что, помня о вас в Харбине, в пригороде Модягоу, на всякий пожарный случай, накупил на всех про запас земельку. Купил на романовские. Потому все под богом ходим. Чтобы было при надобности, при любой беде, голову приткнуть на привычную пуховую подушку. Если земля китайская вам не понадобится, то тоже втуне не залежится, прощание с Россией-матушкой не за горами.

– Сколько должны тебе за землю?

– Разберемся и столкуемся. Расплатиться у вас средств хватит. Только предупреждаю. Плату возьму в золоте, потому даром трудиться не привык.

– Купил за бумажки, а с нас требуешь золотом.

– А сам, Корнилов, как бы поступил?

– Да так же бы.

– Вот, значит, лады.

– У верховного был?

– Позавчера, Родион. Прием мне, надо прямо сказать, был оказан прохладный.

– Доложил о Японии?

– Так же, как вам. Но мои сообщения не произвели на Колчака должного впечатления. Мне кажется, он в курсе дел лучше, чем я. Но состояние адмирала меня поразило. Он весь потухший, в глазах усталость и безразличие. Готов согласиться, что неврастения его одолела. Конечно, Колчаку тяжелей нашего сознавать неудачи настоящего и чувствовать будущие.

– При любых обстоятельствах он под охраной союзных флагов. И большевики с ними пока вынуждены считаться.

– Предавать и союзники умеют. Вспомните, как английский король отнесся к родственнику Николаю Второму. Постойте, чуть не забыл.

– Еще про что?

– Про встречу с бароном Унгерном. Ехал в поезде с ним в одном купе из Харбина до Читы. Думал, что от страха ума лишусь.

– Чем пугал?

– Да он сумасшедший! Все, начиная с одежды, на нем по-чудному. Представьте, в монгольском халате, а на плечах русские генеральские погоны и, вдобавок ко всему, на груди офицерский «Георгий». Знаете почему такой маскарад? Собирается стать властелином Монголии, возродив ее славу времен Чингисхана. Не поверите, взгляд его до сей поры снится. Глаза водянистые, а жгут как огонь.

2

В Омске бывший двухэтажный дворец генерал-губернатора стоял среди площади, обсаженной липами и рябинами. С ранней весны девятнадцатого года по площади при любой погоде, обычно не позже девяти утра, невольно обращая на себя внимание прохожих, появлялась высокая дама в сопровождении двух борзых с рыжими подпалинами.

В это солнечное сентябрьское утро площадь в красках осенней листвы казалась нарядней. Как обычно, только разве чуть с опозданием, шла по ней дама, гордо неся седую голову, увенчанную пышной прической. Она шла, опираясь на черную тонкую трость. Под ее ногами шуршали опавшие за ночь листья, но дама не отводила глаз от рыжих рябин с гроздьями кумачовых ягод, изредка бросая французские слова, когда борзые сворачивали от нее в сторону…

Военный, сановный, промышленный, состоятельный Омск хорошо знал даму с борзыми. Она вхожа к Колчаку, будучи с ним знакома по Петрограду. Во всех домах омского бомонда была всегда почетной гостьей, неизменной щедрой посетительницей благотворительных балов. Но в своем флигеле принимала только редких, избранных, старалась быть в стороне от политики, но была в курсе любого варева политической кухни Омска.

Кира Николаевна Блаженова. До Октябрьской революции – одна из богатейших русских помещиц. Став беженкой, нанимала в городе удобный флигель во дворе купеческой усадьбы на той же Атаманской улице. Все еще состоятельная вдова, носительница громкой фамилии третьего мужа, видного сановника империи, убитого революционером в тысяча девятьсот двенадцатом году.

Блаженова родилась в год уничтожения крепостного права в семье владельца богатых имений. По желанию деспотичного отца рано была выдана замуж за тайного советника – губернатора одной из центральных губерний России. Пробыв замужем пять лет, родив первенца, вынуждена была надеть траур вдовы. Смерть в один год, и даже в один и тот же месяц отняла у нее отца и мужа.

Отец был убит в имении восставшими крестьянами. Мужа лишила жизни бомба революционера, брошенная в его экипаж, когда он в царский день ехал в собор на молебен.

Унаследовав от мужа крупное состояние и три имения, Блаженова уже через два года, на этот раз по любви, вышла замуж за гвардейского полковника, состоявшего военным атташе русского посольства при дворе германского императора.

Тратя состояние мужа, Блаженова беззаботно обживала столицы Европы и на французском курорте познакомилась с гессенской принцессой Алисой, нареченной в невесты наследнику русского престола. Немецкая принцесса, принявшая православие с именем Александра, не забыла о жене русского военного атташе, когда, став русской царицей, назначила ее мужа командиром кавалерийского полка, расквартированного возле столицы. В Петербурге, возле царского двора, прошли для Киры Николаевны счастливые годы материнства – она родила двух дочерей.

Но смерть, не забыв дороги в дом Киры Николаевны, еще раз принесла ей траур: на русско-японской войне, в бою у Сандепу, погиб муж.

В высшем свете Петербурга из-за трагедий ее семейной жизни Кира Николаевна слывет женщиной роковой судьбы, но в тысяча девятьсот восьмом году она выходит замуж в третий раз и вновь, через четыре года, теряет мужа. Унаследовав после него золотые и платиновые промыслы на Урале, она переселяется из столицы в Екатеринбург. Однако германская война возвращает ее в столицу.

Осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года Кира Николаевна мужественно провожает первенца на фронт с полком, которым при жизни командовал его отец. A ровно через три месяца обожаемый сын погибает в бою смертью героя. Император лично вручает ей принадлежащий сыну офицерский Георгиевский крест, а она, убитая горем, всецело посвящает себя заботам о раненых в госпитале императрицы.

Буквально в канун Февральской революции, по совету друзей, Кира Николаевна выгодно продает уральские промыслы анонимному обществу. Сохраняя преданность опальной царице, Кира Николаевна поселяется в Тобольске с дочерьми, а после прихода Колчака к власти в Сибири перебирается в Омск и вскоре, с помощью генерала Жанена, отправляет дочерей во Францию, в банках которой хранится ее состояние.

3

В Омске среди семи архиереев-беженцев всеобщее внимание приковывал к себе епископ Виктор. Его службы в церквах всегда собирали молящихся, а его проповеди силой вложенного в них искреннего чувства доводили до массовых религиозных истерик. В проповедях он неизменно говорил о России, разоряющей себя ради дьявольских замыслов темных сил, готовых в русской крови братоубийственной войны утопить все былое историческое величие страны.

В проповедях епископа всякое слово о родных местах потрясало разум и память беженцев. Они в истовых молитвах, обливаясь слезами, задыхаясь от спазм, вновь и вновь переживали не забытую, тягостную разлуку со всем, что было в их прошлой жизни.

Внимание к отцу Виктору рождало среди прихожан много домыслов относительно его прошлого. Многие из домыслов были близки к действительности, так как в городе находились люди, знавшие его по прежней российской епархии на Волге. Знали, что владыка – незаурядный пианист, владеет несколькими языками в совершенстве. Знали также, что он частый гость во флигеле Киры Николаевны Блаженовой. Это никого не удивляло. Находили это вполне естественным, ибо культурный уровень «седой дамы с борзыми» должен был их сблизить на фоне серости окружающей жизни.

К счастью для Киры Николаевны и епископа Виктора, никто не знал, что для частого общения у них была особая, только им известная тайна. Тайна родилась тридцать восемь лет назад в блистательном Петербурге, когда в одну из белых ночей произошла их встреча на великосветском балу. Вскоре они полюбили друг друга. Для Киры Румянцевой первая любовь была таинственным откровением. Молодых людей захватило обоюдно сильное чувство. Они были одинаковы по сословию, но не одинаковы по знатности и богатству. Он, Кондратий Уваров, молодой архитектор, сын преуспевающего в столице адвоката. Она, Кира Румянцева, предки которой веками умножали славу и могущество империи.

Роман скоро стал достоянием общества, весть о нем дошла до слуха отца Киры. Он посчитал Уварова недостойным своей дочери и поспешно выдал ее замуж за губернатора.

Уваров тяжело пережил разлуку с любимой и через год постригся в монашество, в одном из отдаленных монастырей русского Севера. Они не виделись, хотя каждый бережно хранил в памяти мечту о несбывшемся счастье.

Кира Николаевна, переживая несчастья своих браков, в заботах о детях старалась не думать о дорогом человеке.

Только через тридцать восемь лет у пасхальной заутрени нынешнего года в омском соборе Кира Николаевна, окаменев, в одном из служивших архиереев узнала любимого Кондратия Уварова и потеряла в храме сознание.

Они встретились, разъединенные монашеским обетом. Кондратий Уваров, приняв постриг, был мертв, но в его облике жил епископ Виктор. Он бывал у нее во флигеле и часами играл для нее на рояле, и оба думали по-своему о прошлом. При встречах они говорили о чем угодно, но ни единым словом не посмели обмолвиться, что любили друг друга, хотя помнили об этой молодой, торжественной, человеческой любви.

4

С полудня наплыв густых туч как-то торопливо убрал с Омска позолоту сентябрьского солнца. Накрапывал дождь, по-осеннему тихий, бесшумный.

У Киры Николаевны в этот день обедали епископ Виктор и княжна Ирина Певцова. Епископ высок, худощав. На нем ряса из синего грубого сукна. Густые седые волосы ложатся на плечи. Кустистые брови нависают над глазами. Седая бородка тщательно подстрижена. На груди епископа старинная панагия, сработанная в шестнадцатом веке умелыми руками новгородского мастера. Она из серебра, но позолочена. Ее лицевая створка – плоская чаша из яшмовидного халцедона, а поверх нее накладное золотое Распятие.

Разговор за обедом шел больше о пустяках. Говорили про наступившую осеннюю пору. Не забыли и о грядущей зиме. Никто из них понятия не имел о сибирской стуже, но по рассказам сибиряков, она уже пугала своей суровостью.

Певцова частая гостья Блаженовой. От нее она узнает о всех политических интригах, а также о тех из соотечественниках, кто и по каким причинам обивает пороги иностранных миссий.

Настроение Ирины сегодня удивляло Киру Николаевну. Княжна была молчалива. Пить кофе перешли в маленькую комнатку с одним узким окном, прозванную хозяйкой «тайницкой». Ее бревенчатые стены под цвет устоявшегося горчичного меда. Полумрак комнатки разгоняют огоньки лампадок. Горят они перед иконами в переднем углу, а также перед портретом последней императрицы в траурной бархатной раме.

Обстановки мало. Круглый столик. Два мягких кресла, обитых синим плюшем. У стен две горки из сундучков, окованных медью. В них привезенные из России летописи рода Румянцевых с лет Василия Темного, а также более поздние документы о делах рода «особо полезных» для бывшей Российской империи.

Епископ Виктор, отказавшись от кофе, попросил разрешения потосковать с музыкой. Скоро из гостиной мелодии Моцарта и Шопена прогнали тишину флигеля.

Горничная принесла на подносе серебряный кофейник, сахарницу и две синие чашечки. Поставив поднос на столик, спросила:

– Поди еще что?

– С собачками погуляй, но только во дворе. Меня дома нет, Глаша.

– Для всех, барыня?

– Для всех.

– А ежели письмо?

– Возьмешь.

– Поняла.

Горничная ушла, не закрыв за собой дверь.

– Умная деваха. И трогательно заботливая. Обязательно увезу с собой.

– Куда собрались, – настороженно спросила Певцова.

– Если, конечно, придется уезжать. За обедом все отмалчивалась. Может, скажешь, красавица, отчего у тебя панихидное настроение?

– От невозможности добиться желанного. Впрочем, ерунда.

– Ерунда ерунде рознь. От той, которая тебя донимает, иной раз женский пол в петлю лезет. Мне-то ведь можно про любую ерунду сказать.

– Только не сейчас, Кира Николаевна.

– Подожду! Но все же интересно.

Отпив несколько глотков кофе, Блаженова спросила:

– Анну Васильевну видела?

– Да. Она все время около адмирала. Он в мрачном настроении.

– Потому что знает.

– Что знает?

– Все, чего мы с тобой не знаем, но, может быть, своим чутьем кое о чем догадываемся. Одинок он в омской волчьей стае.

– Кто волки?

– Не прикидывайся дурочкой.

– Поняла. Генералы, министры, политики и разноязыкие иностранцы.

– Те просто погань со способностями на любые махинации по приказанию своих господ. И под иностранными мундирами водятся темные душонки, родственные нашим, которые возле них трутся. У меня любые иностранцы не в чести. Нагляделась на них возле романовского трона. Неужели сегодня ты ко мне пустая пришла?

– Нет, не пустая, но только не в себе, как говаривала, бывало, нянька. Даже очень не пустая. У Жанена позавчера был генерал Пепеляев.

– Об этом знаю. А вот хотелось бы знать, зачем Анатолий Николаевич побывал у Жанена, отлучившись с фронта?

– И об этом скажу.

Певцова налила себе в чашечку кофе, смотря на Блаженову с улыбкой, подпевая доносившимся мелодиям.

– Сказывай. Если считаешь узнанное дельным?

– В наши дни любая выдумка может стать правдой.

– Тоже верно. Так зачем же бравый сибирячок-генерал понадобился генералу французскому?

– Жанен интересовался, как бы Пепеляев отнесся, если к охране русского золота будут допущены иностранные войска.

Удивленная Блаженова поставила чашечку на блюдце и, покачав сокрушенно головой, спросила:

– Что же ответил сей истинный патриот Сибири?

– Кажется, был удивлен. Но все же обещал эту возможность обдумать. И был действительно удивлен, когда Жанен попросил его думать без ведома адмирала.

– Так. – Блаженова, задумавшись, барабанила пальцами по столику.

– Новость, девушка, тревожная.

– Адмирал тоже знает о визите Пепеляева.

– Успела сказать Тимиревой?

– Сегодня утром. Видела мельком, передала ей записку.

– И о написанном сказывай.

– Терявшийся любимый кот вчера нашелся.

Блаженова довольно рассмеялась.

– Кого под котом законспирировала?

– Пепеляева. Мы его давно так называем.

– А ты действительно не без способностей.

– Стараюсь. Россия мне тоже дорога, хотя я и титулованная. Без русской земли не будет мне жизни. Вот в чем главный ужас моей жизни. Страх остаться без России.

Певцова встала. Прислонилась к сундучной горке и, глядя на портрет императрицы Александры Федоровны, освещенный желтым пятном лампады, резко сказала:

– Какие у покойницы волевые глаза.

– Только не дозволил господь ее воле спасти Россию. Подумать только: из-за стечения неблагоприятных обстоятельств миллионы подобных нам стали России совсем ненужными.

– Что же могла сделать императрица?

– Спасти Россию, не допустив революции. Все погубила внезапная болезнь наследника Алексея. Материнский страх за его жизнь все заслонил в царицыном разуме. Не заставила мужа отречься от престола и взять империю в свои руки.

– Да разве могла пойти на это, любя мужа?

– Могла! Повторяю, не победила в себе материнский страх. Вот и горит перед ее портретом лампадка у Блаженовой, которой императрица многое доверяла. А если бы выполнила замысел, то не кончилась бы династия Романовых. Впрочем, о чем говорю. Империя кончилась, и стали мы чужими своему народу. И нечем нам ему доказать, что мы вовсе не чужие. У простого народа жгучая ненависть к нам за все прошлое, сотворенное нашими предками. У нас к нему ненависть теперь за то, что лишил нас привычного. Тяжело, княжна, жить с такими мыслями. Они меня уже с бессонницей сдружили. Все чаще вместо чая пью валериановую настойку.

В стекла окна настойчиво скреблись капельки дождя. Певцова прислушалась.

– Дождь разошелся и, видимо, надолго. Люблю в ненастье вспоминать детство. До смерти мамы оно было у меня солнечным. Кира Николаевна, я все же скажу нам про свою ерунду, портящую мне настроение.

– Спасибо.

Но прежде чем сказать, Певцова прошлась по комнатке, склонив голову, и на ходу произнесла:

– Я полюбила.

– А не увлеклась?

– Полюбила! Все мысли о нем. В памяти первое место тоже его облику.

– Неужели действительно полюбила? А почему же нет? Могла. Только вспомни, раньше тоже было.

– Тогда дурила. Нравилось менять увлечения. Разве удивительно? Вокруг меня все творили грехопадения и любовную ложь, вот и брала пример со старших.

– Кто он?

– Поручик Муравьев.

– Этот модный поэт?

– Да.

– Приятный офицер. Надеюсь, чувство взаимное?

– Он мне не верит.

– И прав! Возле тебя же всегда табун ухажеров. Поди, разберись.

– Я веду себя так, ибо это необходимо.

– Но он-то ведь не знает о причинах этой необходимости.

– Кроме того, он любит другую.

– Это не суть важно. У другой любимого можно отнять.

– Я с ней дружу.

– Скажешь, кто она?

– Настенька Кокшарова.

– Адмиральская дочка, у которой недавно убили жениха. Знаю. Стихи хорошо читает. И изящная барышня. Но в годы моей молодости считалось, что ради глубокой любви можно с родной сестрой не считаться. Так было в годы моей молодости, а теперь во всем карусель. И если действительно любишь, то добивайся желанного. Ума и настойчивости у тебя хватит.

***

В тот же день вечером каменный и деревянный Омск намокал под напористым дождем.

У Блаженовой гости. Один из них, генерал Анатолий Николаевич Пепеляев, во флигеле впервые. Здесь и епископ Виктор, именно по его настоянию Блаженова и пригласила к себе генерала.

Пепеляев невысок, по-сибирски коренаст, крепко увязан жгутами мускулов. Он, как всегда, одет с подчеркнутой простотой и нарочитой небрежностью. Солдатского покроя гимнастерка из грубой бязи, крашенной в защитный цвет, с чужими для нее генеральскими золотыми погонами. Над ее левым карманчиком дружно соседствуют два Георгиевских крестика, офицерский и солдатский, оба третьей степени. Шерстяные брюки с пузырями на коленях вправлены в хромовые сапоги с порыжевшими, поцарапанными голенищами.

У Анатолия Николаевича приятное русское лицо. Приятность на нем от быстрых карих глаз с явной лукавой хитринкой. Недовольный узостью своего лба, генерал скрадывает ее напуском челки каштановых волос. Заведи генерал на своем лице бороду и разом стал бы стандартным для Сибири сельским священником, способным умилять прихожан до слез благолепием отравляемых церковных служб. Но Пепеляев бреет подбородок до синевы. И усы у него скорей просто щеточка под носом, задорно приподнятым, и эта русская курносость не портит приятности лица.

Генерал – кондовый сибиряк. Даже походка вразвалку с ударом на пятку. Говорит, когда спокоен, чуть нараспев, пересыпая речь сибирскими прибаутками. Выкрикивает слова, когда взволнован. За Пепеляевым слава храброго человека укоренилась с германского фронта, когда был лихим командиром боевой разведки. От солдат о его смелости можно услышать легенды, и в своих частях он обожаемый командир. В эту осень Анатолию Николаевичу шел двадцать девятый год, и генеральский чин принят им от адмирала Колчака.

На ломберном столе парчовая скатерть, бутылка коньяка Шустова, три рюмки, ваза с яблоками, блюдце с нарезанным лимоном, посыпанным сахарной пудрой.

Епископ Виктор в кресле возле раскрытого рояля. Слушая, он левой рукой перебирал горошины четок и внимательно наблюдал за сменой выражений на лице генерала. Блаженова на диване у стола. Лицо ее, освещенное светом электричества, просеянного сквозь синий шелк абажура, кажется еще более бледным.

Епископу и хозяйке понятно несколько возбужденное состояние Пепеляева. Он то садился к столу, барабаня пальцами по колену, то ходил по гостиной, засунув руки в карманы, приподнимая и опуская плечи.

– Признаться, получив ваше письмо, госпожа Блаженова, и удивлен был, и озадачен вашим желанием повидаться со мной. Кроме того, удивлен, как вы узнали о моем пребывании в городе, ибо оказался совсем случайно, отлучился с фронта только потому, что выдалась боевая передышка. Кстати, могу порадовать. Кажется, слава богу, отбили у красных охоту к напористому наступлению.

– Надолго? – спросил епископ Виктор. – В августе тоже была подобная передышка, но после нее наши войска отошли с занятых позиций.

– Вам трудно понять, владыка, зигзаги войны, уверен, осенняя распутица поможет закрепить линию фронта до зимы. А уж сибирская зима даст нам возможность создать надежный кулак для весеннего наступления. Кроме того, наши армии зимовать будут сытыми, а у большевиков припухать с голодухи.