Текст книги "Самые скандальные треугольники русской истории"

Автор книги: Павел Кузьменко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

* * *

Просто удивительное совпадение, перст судьбы, что в треугольной семье, возникшей на почве философии, фамилия младшего члена оказалась Философов. В действительности ее обладатель меньше всех был склонен к этому занятию. Ну, то есть совсем почти не склонен. Он все больше по части публицистики, литературной критики. Хотя и в последнем деле ему было далеко до Гиппиус и Мережковского. Зато Философов был красив. Если правильные, не лишенные привлекательности черты Мережковского портило небольшое косоглазие, ведьминская красота Зинаиды Гиппиус имела свойственные нечистой силе небольшие изъяны, то облик Дмитрия Философова был безупречен. Некоторые даже называли его красоту ангельской. Известно, к чему приводят такие качества иных мужчин…

Дмитрий Владимирович Философов родился в 1872 году в Петербурге в богатой семье. Такая странная фамилия имеет безусловное семинарское, духовное происхождение. Вспомним гоголевского бурсака, философа (студента философского факультета) Хому Брута из «Вия». Но наш герой принадлежал к дворянской фамилии. Его отец при Александре II был помощником Николая Милютина в проведении военной реформы, его родственник Д. А. Философов был министром при Николае II.

Дмитрий закончил в Петербурге частную гимназию К. Мая в 1890 году. Затем – историко-филологический факультет Петербургского университета. Стихов не писал, в прозе замечен не был. И тут бы ему по обычной схеме – жениться и на службу. Ан нет. Дмитрий Владимирович жениться не собирался в силу своей красоты и родственных связей. Достаточно назвать имя его двоюродного брата с материнской стороны, как все станет ясно. Сергей Дягилев.

...

Имя этого гениального продюсера, антрепренера навсегда связано с несколькими обстоятельствами. С тем, что русский театр и балет в особенности обрели мировое значение. И тем, что русский мужской балет прочно связался в массовом сознании с понятием голубой мафии.

Трудно сказать, какой именно двоюродный брат (они были ровесниками) соблазнил другого. Скорее всего, оба хороши. В зрелом возрасте Дягилев и Философов оставались между собой дружны и ссорились, только когда не могли поделить какого-нибудь молоденького и хорошенького. В гимназии длительной привязанностью Философова стал одноклассник Константин Сомов, в будущем знаменитый художник. Они все время ходили вместе, держась за руки, сидели рядом в аудитории, шушукались, хихикали и разве что не целовались.

С 1898 года Философов начал писать и редактировать для созданного Дягилевым журнала «Мир искусства». Журнал стал одним из главных символов Серебряного века. Художники и архитекторы, которых так и называли «мирискусниками», создали новое направление в визуальном искусстве – модернизм. В мире творцов, на какие бы профессиональные цеха они ни делились, всё и все взаимосвязаны – философы и писатели, поэты и композиторы, балетмейстеры и художники. Иногда их связывает странная любовь.

История

Весной 1888 года у Мережковского вышла первая книга стихов. Он даже начинал становиться знаменитым в кругу литературной молодежи. В том же году в петербургском журнале «Северный вестник» впервые была напечатана подборка стихов никому не известной поэтессы из Тифлиса Зинаиды Гиппиус. Неведомыми тропами Пегас должен был свести двух поэтов.

Осенью 1888-го философское паломничество довело Мережковского до грузинского курорта Боржома. Туда же пить целебную водичку перебралось и все семейство Гиппиус. Встреча двадцатитрехлетнего молодого человека и девятнадцатилетней девушки произошла за стаканом целебного напитка в ротонде, где было принято эти стаканы потреблять. Они разговорились, быстро выяснили, что оба пишут стихи, а Зинаида уже слышала о Дмитрии.

Настоящим мистикам для сближения не требуется ни шампанское, ни водка, ни кокаин. Достаточно и минералки. Проговорив во время первой же прогулки несколько часов, они вдруг пришли к единодушному мнению, что им необходимо пожениться, чтобы явить миру истинную гармонию возвышенного дуэта двух душ, освященного приближением к познанию божественного разума и подлинного смысла бытия. Как-то так. Или несколько иначе.

Поцеловавшись с Дмитрием, Зинаида заявила, что поцелуй это высшая степень телесного сближения любящих душ в ее понимании. Что-то большее уже является возвышением одного тела над другим, то есть насилием, несправедливостью. Оказалось, что Дмитрий Сергеевич придерживается такого же мнения. Поэтому они тут же, чуть ли не через час после знакомства решили пожениться. Мистика, да и только.

...

…Мне уже не раз делали, как говорится, «предложение»; еще того чаще слышала я «объяснение в любви». Но тут не было ни «предложения», ни «объяснения»: мы, и главное, оба – вдруг стали разговаривать так, как будто это давно было решено, что мы женимся и что это будет хорошо. Начал, дал тон этот, очень простой, он, конечно, а я так для себя незаметно и естественно в этот тон вошла, как будто ничего неожиданного и не случилось.

З. Гиппиу

Поэтам для жизни необходимо только вдохновение. Для жизни поэтической семьи из двух человек необходимо какое-то материальное основание, помимо копеечных гонораров, которые получали молодые авторы. И оно нашлось в лице отца жениха Сергея Ивановича Мережковского. Как уже отмечалось, в семье этого чиновника почти культивировалось чувство равнодушия. Оно несколько снижалось в отношениях главы семейства к жене и к младшему сыну. Варвара Васильевна Мережковская умерла в марте 1889 года, через пару месяцев после свадьбы Дмитрия. После этого Сергей Иванович уехал за границу, стал там завзятым спиритом и перестал общаться со всеми детьми, кроме Дмитрия. Без его помощи и символизм бы не родился.

8 января 1889 года Дмитрий Сергеевич Мережковский и Зинаида Николаевна Гиппиус обвенчались в тифлисской церкви Михаила Архангела. Он был в скромной чиновнической шинели, она была в костюме стального цвета и скромной шляпке. Присутствовали только ее родственники и несколько знакомых. После венчания никакого торжественного застолья. Скромно попили чайку. Вечером муж поцеловал жене ручку и… ушел ночевать к себе в гостиницу.

Утром мать разбудила дочь:

– Зина, вставай! Муж пришел.

– Какой муж?

– Твой.

– Ах, да… Я же вчера замуж вышла.

Так начался этот прочный брак, продлившийся 52 года. Супругов, конечно, обсуждали их знакомые. Когда они стали знаменитыми, их обсуждала и желтая пресса, сплетничали дамы высшего света и кухарки. Во всех своих квартирах, в европейских гостиницах, в деревенских домах во время путешествий по старообрядческим местам Гиппиус и Мережковский спали в разных постелях и по возможности в разных комнатах. Весьма вероятно, что оба так и остались девственниками. Пятью годами ранее в 1884 году в Петербурге состоялось бракосочетание двух других известных людей – принцессы Елизаветы Гессен-Дармштадтской, ставшей позже в православии Елизаветой Федоровной, и великого князя (а также гомосексуалиста) Сергея Александровича. Так вот они все время спали в одной постели. Что тоже не помешало Елизавете сохранить девственность. Сергей будет убит террористом-эсером в 1905 года. Елизавета, основательница Марфо-Мариинской обители в Москве, погибнет от рук большевиков в 1918-м и будет канонизирована в святые. Так что, бывает, секс в браке не занимает не только первого места, но вообще никакого. Впрочем, с Гиппиус и Мережковским все было гораздо сложнее.

В 1889 году супруги немного пожили в столице, путешествовали по Крыму и вернулись в Петербург, где С. И. Мережковский купил сыну просторную квартиру в доме Мурузи на углу Литейного проспекта и Пантелеймоновской улицы, ставшую их жильем на долгие годы. Со временем у них дома стал собираться салон, вокруг которого вращалась вся столичная литературная жизнь.

Молодые литераторы очень много работали. Писали стихи, прозу. Мережковским уже был задуман цикл историко-философских романов на тему «Христос и Антихрист». Но печатали Дмитрия Сергеевича не очень охотно. Как это постоянно случается с профессиональными писателями, больший заработок приносила поденщина – заказные статьи и переводы. Он переводит античных авторов Эсхила, Еврипида, Софокла, Лонга. Знаменитый роман последнего «Дафнис и Хлоя» в переводе Мережковского вышел в 1896 году отдельным изданием. Он пишет критические статьи. В «Северном вестнике» вышла статья «Старый вопрос по поводу нового таланта», где анализировалось творчество начинающего Антона Чехова. Но статья никому не понравилась, включая Чехова. Составленная Мережковским книга статей и литературных эссе о русских и европейских писателях «Вечные спутники» вышла в 1897 году, но не раскупалась. Лишь перед Первой мировой войной критик Мережковский получил признание и «Вечными спутниками» стали награждать гимназистов-отличников.

...

Литератор Гиппиус поначалу оказалась значительно более успешной, чем Мережковский. В творческих семьях подобное не редкость. Пока муж витает в облаках, жена пашет на земле. Она тоже писала стихи, рассказы. Но главный доход супругов – от регулярно публикуемых ею критических статей. Зинаида числилась штатным критиком в некоторых столичных газетах и журналах и нештатным везде, где писалось о литературе. Печаталась только под мужскими псевдонимами Лев Пущин, Товарищ Герман, В. Ропшин, Роман Аренский, Антон Кирша, Никита Вечер и самым известным – Антон Крайний. Ей долго удавалось хранить тайну псевдонима. Иногда случалось, что какой-нибудь обиженный критикой поэт требовал познакомить его с «этим Антоном», чтобы начистить тому физиономию.

В истории русской литературы бывали такие уникальные моменты, когда не только писатели, но и критики становились настоящими властителями дум – Белинский, Герцен, Добролюбов, Писарев, Чернышевский. Антон Крайний стал, пожалуй, последним критиком, статьями которого зачитывались и профессионалы, и любопытствующая публика. Антон Крайний своими позитивными рецензиями на первые стихи очень помог становлению двух поэтов, достигших мирового уровня, – Осипа Мандельштама и Сергея Есенина.

Впрочем, мировоззрение Гиппиус, видимое из ее статей, многими русскими интеллигентами встречалось в штыки. А ее мировоззрение ведь совпадало с мужниным. Русская литература, а с ней и философия, живопись, музыка и пр. в конце XIX века жили теми же идеями, что и в середине века. Народ, в подавляющем большинстве крестьянство, угнетен, но всегда готов восстать за собственное освобождение, если его подтолкнут революционеры. То есть идеи народнические. Следовательно, надо писать о мерзостях реальной жизни, показывать разложение правящих классов, живописать передовые ростки, пробивающиеся в угнетенных классах, в общем, писать, как Некрасов, Достоевский, Островский и остальные классики Золотого века. А век вдруг оказывается каким-то иным. И читателям почему-то больше нравится не о мерзостях жизни, а о прелестях зачарованных далей. Многим это казалось упадничеством, поэтому термин «декаданс» [7] возник раньше термина «символизм».

Новые идеи пришли в Россию, как всегда, из Европы. Символизм придумали во Франции одновременно с модой на одуряющий абсент [8] . В 1886 году французский поэт Жан Мореас впервые сформулировал новые художественно-эстетические принципы в первом манифесте символизма. «Символическая поэзия – враг поучений, риторики, ложной чувствительности и объективных описаний; она стремится облечь Идею в чувственно постижимую форму, однако эта форма – не самоцель, она служит выражению Идеи, не выходя из-под ее власти. С другой стороны, символическое искусство противится тому, чтобы Идея замыкалась в себе, отринув пышные одеяния, приготовленные для нее в мире явлений. Картины природы, человеческие деяния, все феномены нашей жизни значимы для искусства символов не сами по себе, а лишь как осязаемые отражения перво-Идей, указующие на свое тайное сродство с ними… Символистскому синтезу должен соответствовать особый, первозданно-широкоохватный стиль; отсюда непривычные словообразования, периоды то неуклюже-тяжеловесные, то пленительно-гибкие, многозначительные повторы, таинственные умолчания, неожиданная недоговоренность – все дерзко и образно, а в результате – прекрасный французский язык – древний и новый одновременно – сочный, богатый и красочный…»

В 1892 году выходит сборник стихов Мережковского, который так и называется «Символы». В том же году двадцатисемилетний писатель читает знаменитую лекцию «О причинах упадка и новых течениях в современной русской литературе», где формулирует новое течение, которое он полагал новым учением. Не станем здесь углубляться в литературоведение и эстетику. Цель этой книги – люди, их поступки и толкование поступков. Заметим только, что призыв творцов к чистому искусству, к созданию воображаемой, красивой действительности, к изучению героев прошлого или сказочных типов привел к удивительным результатам. Хотя бы к тем, что архитектура стиля модерн, живописное и театрально-декоративное творчество «мирискусников» – прямое порождение идей символистов. Призыв к вышеперечисленному читателей, зрителей, слушателей был принят далеко не всеми. Символизм не для масс. Для них продолжали существовать реализм с натурализмом.

К Мережковскому и Гиппиус примкнули поэты и писатели Николай Минский, Валерий Брюсов, Федор Сологуб, Константин Бальмонт, Юргис Балтрушайтис, Мирра Лохвицкая, Иннокентий Анненский, названные старшими символистами. В начале XX века появились младшие символисты Александр Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов. Младшим уже досталась огромная слава, какая была у Блока. Старшим больше доставалось шишек, чем пышек. Они нередко становились предметами пародий.

«Колокольный звон, похожий на зеленый купол с белым крестом, как деревянные сани в начале мая, ехал по городу.

Люди при встрече христосовались, и были они в эти минуты похожи на рюмки с ликером, на люстры, покрашенные в синюю краску, и на Средиземное море в день разбора дела Дрейфуса [9] .

Куличи с носами Ассаргадона [10] стояли на столах, сверкая изюминками, похожими на Венецию.

Ели. Цилиндры, точно калитки, торчали на головах и блестели, как дача в Сестрорецке зимой, когда дворник запьянствует и бьет свою дворничиху.

О, закройте ваши рты, несчастные тротуары, именуемые людьми!

О, закрой свои бледные ноги!

О, застегни свой жилет!»

(Осип Д’Ор «Эволюция пасхального рассказа. В девяностых годах»)

Даже с хорошей литературой можно иногда знакомиться по пародиям. «О, закрой свои бледные ноги!» – знаменитая строчка Валерия Брюсова. Владимир Соловьев, хоть и не считался символистом, лучше многих выразил суть этого дела в стихах.

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?

А Брюсов это делал еще и в геометрической форме, как в стихотворении «Ромб».

Мы —

Среди тьмы,

Глаз отдыхает.

Сумрак ночи живой

Сердце жадно вдыхает.

Шепот звезд долетает порой.

И лазурные чувства теснятся толпой.

Все забылося в блеске росистом.

Поцелуем душистым

Поскорее блесни!

Снова шепни,

Как тогда, —

Да!

Поэзия поэзией, философия философией, но не стоит забывать, что при рождении русского символизма его матери Зинаиде Гиппиус только 23 года. И если у Мережковского допустима какая-то врожденная половая слабость, то Зинаида, по свидетельствам современников, была совершенно здоровой симпатичной женщиной с рыжеватыми волосами до пят. Некоторые ее маскулинные наклонности – любовь к мужской одежде, мужским псевдонимам, лесбийским играм – это было не более чем эпатажем, атрибутом игры в самую оригинальную даму русской литературы. Инстинктивное для женщины желание нравиться мужчинам не подавлялось ею и специально не культивировалось. Оно было поставлено на службу малопонятным задачам театра одной актрисы З. Н. Гиппиус.

В 1890 году у нее начинается сразу два романа, с коллегой по символизму Николаем Минским и писателем Федором Червинским, который учился вместе с Мережковским в университете. Минский был на самом деле родом из Вильнюса (Вильно), писал стихи о чем-то «не-сущем». Но старался добиться не только духовной близости с красивой Зинаидой, несмотря на всю свою поэзию. Гиппиус позже писала, что через Минского еще больше влюбилась в себя. Червинский закончил юридический факультет и всю жизнь честно служил, уверенно живя на зарплату, а не на гонорары. Причем писал он скорее в ненавидимом символистами реалистичном стиле. Зинаиде были интересны и «свои», и «чужие» мужчины.

...

Когда они встречались с мужем в гостиной своей квартиры и рассказывали обо всем, что написали или сделали после нескольких часов разлуки, должно быть, сидящая в Гиппиус кокетка могла порадоваться возбуждению чувства ревности в супруге: «А я вчера гуляла в Царском Селе с реалистом и даже целовалась». Дмитрий Сергеевич должен был покраснеть и топнуть ногой: «Как с реалистом? Ладно бы с символистом, но с реалистом?!» Но Мережковский всегда оставался спокоен. В 1891 году он как раз писал поэму «Семейная идиллия». Не о своей семье с Гиппиус, но все равно символично.

В 1894 году в нее не на шутку влюбился ее первый издатель в «Северном вестнике» Аким Волынский. Не только издатель и критик, но и философ, искусствовед, писатель. Человек страстный и нервный, как многие евреи (настоящее имя Хаим Флексер), возможно, в самые напряженные моменты позволивший к поцелуям добавить объятия и даже попытавшийся, выражаясь более поздними терминами, «предлагать интим», попав под дьявольское обаяние асексуальной чертовки, сдался, перестал предлагать, подчинился. Что даже расстроило Зинаиду. Вот фрагменты из письма Гиппиус от 28 февраля 1895 года: «Неужели Вы когда-нибудь были такой нежный, такой мягкий, такой предупредительный, деликатный, милый, особенно милый и дававший мне таинственные надежды на беспредельное? Увы, мне! Теперь Вы – требовательны и фамильярны, как после года супружества. Вы меня любите – о, конечно! Но любите без порыва и ужаса, все на своем месте, любовь должна течь по моральному руслу, не превышая берегов нравственности…» Поводом для разрыва послужили отрицательные отзывы Волынского на творчество Мережковского. Хотя всем Зинаида говорила – разрыв с Акимом из-за того, что литературный русский язык этого критика «невозможный», пишет с какой-то еврейской интонацией.

После 1917 года Волынский в очерке «Сильфида» запечатлеет облик той, которую любил: «Это была женственность девического характера, с капризами и слезами, смехом и шаловливой игрой, с внезапными охлаждениями. Кокетливость достигала в ней высоких ступеней художественности… Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни…» Через много лет Гиппиус ответит: «Это был маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный…»

Потом у нее случилось увлечение, сочтенное окружающими как лесбийское. В случае с Гиппиус в этом не казалось ничего удивительного. Елизавета фон Овербек, англичанка, баронесса и композитор. Валерий Брюсов так и писал в своем дневнике в 1903 году: «При Зиночке состояла и Лизочка Овербек, девица для лесбийских ласк, тощая, сухая, некрасивая, лепечущая по-французски». Ей Зинаида Гиппиус посвятила это стихотворение.

Сегодня имя твое я скрою

И вслух – другим – не назову.

Но ты услышишь, что я с тобою,

Опять тобой – одной – живу.

На влажном небе Звезда огромней.

Дрожат – струясь – ее края.

И в ночь смотрю я, и сердце помнит,

Что эта ночь – твоя, твоя!

Дай вновь родные очи,

Взглянуть в их Глубь – в ширь – и синь.

Земное сердце великой Ночью

В его тоске – о, не покинь!

И все жаднее, все неуклонней

Она зовет – одну – тебя.

Возьми же сердце мое в ладони,

Согрей – утешь – утешь, любя…

Кто скажет, что это не любовная лирика? Литературоведы часто отмечают, что многие стихи Зинаиды Гиппиус, даже большинство написаны от имени мужчины. Здесь же чувствуется – от лица женщины.

В зрелом возрасте в дневниковых откровениях Зинаида Николаевна признавалась, что лесбийство в ней можно тоже отнести к программному эпатажу. «Я не могу по совести сказать, чтобы у меня было какое-нибудь предубеждение против «женщин»; как ни странно, но самое первое мое чувство ко всякому новому лицу – как к человеку, лишь далее, и в опыте, само собой выходило, что с женщинами отношения у меня складывались по-иному, чем с мужчинами, так что невольно замечалась разница – и отмечалась. Но и тут опять не в сексуальной области было главное дело и серьезная разница. (В этой области, для меня, существенной разницы не было, да и по отношению ко мне я такой же уж особенной не замечала.) Но главное: мне с женщинами не интересно. (…) По правде сказать, и женщинам я была не особенно люба и тоже неинтересна, должно быть. Исключаю «обожательниц», – впрочем, и чистых «обожателей»; об этих свой может быть разговор, но это особо, я говорю о человеческих отношениях. Если сексуальный, или телесный, элемент и должен присутствовать как-то во всяких близких человеческих отношениях, то отправной точкой он ни в каком случае не может быть и не должен. (…) Отмечу, что из женщин у меня в этом оттенке были отношения с Поликсеной Соловьевой, да еще с кузиной Соней…»

О Поликсене Соловьевой следует сказать, что это заметная девушка в русской литературе. Дочь великого историка Сергея Соловьева и, соответственно, сестра философа Владимира Соловьева – гуру русского символизма, Поликсена тоже не была чужда литературе. Она писала стихи и занималась переводами, впервые перевела на русский «Алису в Стране чудес». Естественным путем попав в круг выдающихся поэтов, она какое-то время старалась чего-то достичь. Но ее слабенькие стихи никто не брался оценивать. Во-первых, из уважения к брату, во-вторых, из-за боязни расстроить барышню. Она отличалась патологической стеснительностью, мнительностью, плаксивостью. Только Блок однажды написал комплиментарную рецензию, но девушка ей не поверила, трезво оценивая свое творчество.

Зато с женщинами Поликсена чувствовала себя гораздо увереннее. Отбила у профессора Манассеина жену Анастасию и прожила с ней до самой смерти как честный человек. Даже совместно издавала детский журнал.

Так что, ставя точный диагноз, можно утверждать, что и лесбиянкой Зинаиду Николаевну назвать затруднительно. Видимо, она сама себя относила к какому-то особому полу, не промежуточному, но особому, «гиппиусовскому», была довольна, пребывая в нем, и отнюдь не стремилась к увеличению его представителей. Один недоброжелатель как-то послал Мережковскому обидное письмо «Отомстила тебе Афродита, послав жену гермафродита». Наверное, супруги посмеялись – какой же примитив! Что он понимает?

Гиппиус обожала дразнить и раздражать – мужчин, женщин, коллег, читателей и вообще общество. Отличная сублимация искаженного гендерного чувства. Носила мужскую одежду, что, как известно, на симпатичных, стройных женщинах выглядит весьма сексуально. Зинаида до старости сохранила худобу и стройность. При своей близорукости она пользовалась не очками, а старомодной лорнеткой. Ее излюбленный прием во время знакомства с новым человеком бесцеремонно разглядывать его в упор через лорнетку, как при врачебном осмотре, действовал безотказно, вызывая в предмете изучения либо смущение, либо сдержанное бешенство. Любила она назначить визит какому-нибудь молодому литератору и принять его, лежа в ванной в мыльной пене.

Андрей Белый, многолетний друг Мережковских, оставил почти поэтическое описание Зинаиды Гиппиус: «Тут зажмурил глаза; из качалки – сверкало; 3. Гиппиус, точно оса в человеческий рост… ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».