355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Павел Кузьменко » Система Ада » Текст книги (страница 10)
Система Ада
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 09:47

Текст книги "Система Ада"


Автор книги: Павел Кузьменко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

– Ты чего? – не сразу сообразил Шмидт.

– Ничего, ничего, – тихо проговорил Саломанов и упер ему дырявый мешок в грудь. – Возьми... Кзо-това, дзотова, ничего, ничего, ничего...

И рухнул лицом вниз.

Макаров обернулся с фонарем и догадался, что случилось.

– Шмидт, бери его мешок и за мной! Они карабкались по узкому лазу сначала вверх, потом вниз. Никакого шума погони не было, как разведчик ни прислушивался время от времени, подавая команду всем остановиться и замолкнуть. И это его насторожило.

– Так, всем стоп. Жопой чую – впереди засада. Он обвел лучом фонаря лица четверых оставшихся солдат.

– Но и у засады имеется тыл. Мы их наколем. Со мной пойдет... – он на минуту задумался. – Вот Шмидт и пойдет. А у вас за старшего будешь ты с фонарем, – Он ткнул пальцем в Чугунке. – Значит, когда мы уползем, десять раз скажешь про себя: "К борьбе за дело Зотова будь готов. Всегда готов. Дело Зотова живет и побеждает". Понял?

– Понял.

– До десяти считать умеешь?

–Нет.

– Ну, елки-палки... Хорошо. Ты считать умеешь? – спросил он у Савельева.

– Да. Я учился в институте.

– Где? – такой термин был очевидно незнаком подземному жителю. – Ладно, ты, с фонарем, медленно произносишь, только шепотом, не ори, а ты считаешь. Как закончите, идете вперед до первой развилки и сидите там, как летучие мыши, тихо, пока не затихнет стрельба. Я крикну. Все ясно?

– Так точно!– прошептал Чугунко. – Враг будет разбит. Победа будет за нами. Дело Зотова...

– Да пошел ты... Шмидт, за мной.

И Макаров ловко юркнул в очень узкую щель, которую Миша тут поначалу и не заметил. Свои мешки Шмидт отдал Савельеву, поставил автомат на предохранитель и пополз вслед за буревестником.

Ползти пришлось почти постоянно вслепую. Извилистый шкуродер лишь изредка давал возможность приподнять голову, и тогда можно было разглядеть впереди мелькающий лучик. А так ползи и ползи, задыхаясь, то и дело упираясь лбом в пахучие подошвы сапог Макарова.

Нет, надо отвлечься от этой мрачноты. Макаров. Удумал какую-то военную хитрость, и надо сосредоточиться на этом, чтобы остаться в живых. Остаться в ивых – это постулат. Это единственный смысл жизни, не требующий доказательств.

Однако ловко они тут приспосабливаются. Ндо же – измерять время дурацкими лозунгами. Интерес но, а Макаров ползет и про себя читает и считает?

Потом стало пошире. Лаз пошел резко на спуск.

– Слушай, Шмидт, сейчас смотри мне – ни звука. Дальше пойдем в темноте. Разворачивайся и спускайся ногами вперед. Как под ногами будет пусто, делай руки в распорку и осторожно спускайся, там я тебя за ноги возьму. Потом пойдем по проходу, просто держись за меня. Сейчас надень автомат на ремень. Когда остановимся, снимай, только тихо. Когда включу фонарь – стреляй. Сразу очередью. Понял.

Миша молча кивнул. Полезная штука внезапность, но не в абсолютной же тьме.

Он делал так, как было ведено. Но предательские камешки иногда все же скатывались из-под ног вниз. Макаров не ругался, хотя эти камешки сыпались на него. Потом опора осталась только у рук. Сколько там, может быть метра полтора до пола, но это расстояние ничем не отличалось от бездонного колодца. Руки отчаянно, обдирая кожу на пальцах, цеплялись, желая спасти тело, но тут он почувствовал, что его поймали за сапоги. Он еще немного спустился на руках, Макаров перехватил его под колени и, наконец, опустил на твердый пол.

Буревестник взял Мишину руку и сунул в нее край своей куртки, дав понять, за что надо держаться. И они пошли, все время касаясь левым плечом шершавой стенки. Пол был довольно ровным, видимо, хорошо истоптанным. Темнота и тишина засасывали их все глубже и глубже, хотя глубже было некуда.

Откуда Макаров так хорошо знает эти места? Ведь они же на дудковской территории, раз прячутся от них. Или это фронтовая зона? Хрен поймешь.

От страха казалось, что их хитрость глупа, что сейчас включится яркий свет, и они окажутся под прожекторами и прицелами сотен хохочущих врагов. Но они шли и шли, медленно, неслышно крались, и ничего не менялось.

Макаров остановился, положил руку Шмидту на плечо и слегка надавил, велев присесть. Миша присел, взял автомат в руки, беззвучно снял его с предохранителя.

Тишина тянулась во всей своей великолепной бесконечности. Он не стал ее измерять зотовскими лозунгами. Само вспомнилось: "Отче наш, иже еси на небесех... где же они – небеса, Боже, спаси... Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго".

Он сидел и боролся с беззвучными волнами накатывающего страха. Макаров был рядом. А что чувствовал этот сын тьмы?

Скоро темнота уже растворяла в себе все. Ему стало казаться, что если видеть нечего, то глаз у него давно нет. Хотя можно было вертеть головой, но она тоже отсутствовала, растворенная за ненадобностью. Невидимые руки, ощупывавшие холодную сталь автоматного дула, исчезли.

Он поймал себя на ощущении, что это уже с ним было, что когда-то он уже сидел в холодном бесконечном мраке с оружием, собираясь в кого-то стрелять.

И рук, значит, не было. Все тело сожрала темнота. Почему же он так боится, что темнота, у которой нет ни "впереди", ни "сзади", ни "справа", ни "слева", способна послать в него какую-то пулю?

Что же это за назойливое дежа вю? Раздражение Стеснило даже страх. Он силился и не мог вспомнить, когда это с ним было. Или не с ним? Или он это тал в каком-то романе. Или это он видел, точнее, видеть тут нечего, чувствовал во сне. Но, кажется, он знал, что сейчас произойдет в подробностях. Особенно в той, что сегодня он, во исполнение постулата, останется жив.

Где-то, трудно сообразить где, но близко, раздались шорох и отчетливое щелканье в суставах человеческих колен.

– Мишка! – он не услышал, он почувствовал прикосновение к плечу. Включаю!

Луч света пронзил темноту, как нож. И прежде чем Михаил увидел пригвожденное лучом дернувшееся серое тело, он нажал на спусковой крючок.

Убитый сдавленно вскрикнул, но перекричал страшный грохот оружия. Голос убитого, прозвучавший словно из колодца, был очень знаком.

Но засада, сама попавшая в засаду, состояла не из одного человека. Немедленно раздалась ответная очередь из другого угла этого грота или какого-то перекрестка. Миша уже вскочил, чтобы чисто инстинктивно, спасая жизнь, переменить позицию. Но тут его повалило чужой волею. Левое бедро, колено и еще где-то с краю на тазовой кости – все это на хрен перестало существовать. Мгновенная вспышка боли, и он уже лежит на сырой земле и сочится горяченьким.

Но Макаров был точен. Он подавил огнем и второго засадника и погасил его фонарь. Снова тихо, точно ничего и не было. Только воняет порохом да тихо стонет впередсмотрящий Шмидт.

Выждав несколько секунд, Макаров пробормотал:

– Ну, кажись всё. Тебя зацепило?

– Да... Нога. В нескольких местах.

– Бывает. Эй, вы! Дзотова живет и побеждает! Давай сюда!

"Живи, Катя Дзотова", – подумал Миша и потерял сознание.

Но оно вернулось быстро. Он почувствовал, что с него уже сняли сапоги и штаны. Раны страшно щипало от какого-то антисептика, а Макаров их довольно умело перебинтовывал имеющимися в изобилии пока бинтами. Чугунко светил ему фонарем.

– Слышь, парень, – обратился Макаров к Савельеву. – Вон фонарь мой лежит. Возьми, собери у дудков трофейное оружие.

Саша отправился исполнять. Через минуту он коротко вскрикнул, остановившись над тем дудковцем, которого уложил Миша Шмидт.

– Что такое? – Все обернулись в его сторону. Мертвец лежал на боку, широко открыв изумленные глаза. На его подбородке в луче близко поднесенного фонарика была видна плохо выбритая рыжая щетина. Это был их одноклассник Василий Рябченко.

– Кто его? – Савельев посветил Шмидту в лицо.

– Я, – тихо ответил Шмидт.

ГЛАВА 9

Теперь уже в госпиталь они шли не только с добытыми медикаментами, но и для того, чтобы доставить пострадавшего. Добирались довольно долго. Шмидт несколько раз пытался ковылять сам, опираясь на ствол автомата, от которого Макаров на всякий случай отстегнул магазин. Но так получалось очень медленно и мучительно. В основном Макаров нес его на закорках.

Боль в ноге временами становилась нестерпимой. После того как раны омылись при форсировании холодной реки Леты, стало чуть полегче, но потом мучение началось опять. Боль заставляла забывать о том, о произошло, как забывается все, препятствующее oживанию. Но воспоминание накатывало снова и снова, точно сердце упрямо загоняло эту мысль обратнo в мозг, а тот хотел, чтобы она вытекла с кровью из Раны.

Конечно, случайно, конечно, волею несчастливых обстоятельств, но он сегодня убил своего друга, с которым учился, смеялся, пил водку. Проклятая судьба. Наверное, и Равиль тоже воюет за дудковцев. Ничего себе – заблудились в пещерке.

С горем пополам добрались до уже знакомых чертогов адского госпиталя. Хирург был занят (а тут, оказывается, имелся и хирург), поэтому до операции Макаров свалил Шмидта на ближайшую свободную койку, которых в этом довольно людном гроте было всего штук восемь. Большинство больных и раненых коротало жизнь на полу.

Молчаливая молоденькая медсестра принялась менять повязки на кровоточащих ранах. Другая женщина стала аккуратно сворачивать использованные кровавые бинты, тут их, должно быть, не выбрасывали. Макаров все стоял рядом, не уходил, чего-то дожидаясь. Неожиданно из-за его спины возник Савельев. Брови на его лице вели самостоятельную жизнь, то складываясь в гневные складки, то поднимаясь в недоумении.

– Мишка... Мишка... – он точно мучительно подыскивал слова, – какая же ты сволочь...

– Это почему? – удивленно обернулся к нему буревестник.

– Тот дуд ковец, которого он убил, был наш товарищ. Васька Рябченко. Мы вместе в пещеру пришли.

– А, ну бывает, – махнул рукой циничный пещерный житель.

– Нет, не бывает! Так не должно быть! – И Савельев плюнул Мише в лицо.

У того даже слезы выступили от обиды. Да что ж это...

А Макаров спокойно, разворачиваясь вместе с ударом, врезал Савельеву по носу. Тот отлетел назад, опрокинулся через спинку другой кровати на заоравшего от неожиданности человека. Выбираясь оттуда, Саша еще наступил на другого пациента, лежавшего на полу но все же выбрался только для того, чтобы тут же получить от Макарова крюк в живот.

– Я те поплююсь, козел. Если б он того дудка не убил, дудок убил бы тебя. Понял? Выходи, на хер, строиться в коридор с теми двумя. Сейчас вас назад поведу.

Макаров повернулся к раненому Мишке и улыбнулся ему. Это была первая человеческая улыбка в этом чертовом подземелье.

В коридоре госпиталя вернувшиеся с боевого задания увидели все того же вездесущего адмирала Двуногого с пышущим здоровьем иссиня-выбритым лицом. Рядом с ним стояла Катя Зотова и не сводила печальных глаз с Саши. Буревестник Макаров выстроил троих бойцов.

– Товарищ адмирал, разрешите доложить?

– Товарищ буревестник, разрешаю во имя мира и прогресса!

– Товарищ адмирал, боевое задание выполнено. Там, правда, дудковцы успели в контейнере пошарить...

Адмирал нахмурился, услышав неуставные интонации. Макаров спохватился и продолжил:

– Все, что там было – лекарства и медикаменты, – доставлено в военно-полевой госпиталь для оказания медицинской помощи. На обратном пути нашему отряду пришлось принять бой, неравный бой с превосходящими силами дудковских выродков и палачей рабочего класса, колхозного крестьянства и трудовой интеллигенции, – Макаров перевел дыхание. Некоторые священные формулы давались ему с трудом. – Благодаря высокой боевой выучке и зотовской смекалке отряд одолел кровожадных и беспощадных врагов и вышел из боя с самыми незначительными потерями. Впередсмотрящий Шмидт ранен и доставлен в военно-полевой госпиталь для оказания медицинской помощи. Впередсмотрящий... –Он скосил глаза на стоящего рядом Чугунко и прошептал уголком губ: – Как его там?

– Таломатов! – вдруг гаркнул отважный и недалекий впередсмотрящий Чугунко.

– Маломанов убит! – закончил буревестник и тут же, что-то вспомнив, закончил рапорт: – Смертью храбрых на поле боя! Последними его словами были:

"Дело Зотова живет и побеждает!"

– Молодцы! – радостно воскликнул Двуногий. – Просто зотовские чудо-богатыри. Слава о вас пребудет в веках! Лично товарищ Зотов и командование выражают вам благодарность. Все вы будете сегодня представлены к обеду и ужину. Товарищ Шмидт будет представлен к скорейшему выздоровлению, а товарищ впередсмотрящий Барабанов – к высокой награде. Посмертно, – последнее слово этот чин произнес со смаком, оставив его себе на десерт, как конфету. – А теперь слово предоставляется товарищу рулевой Зотовой для выражения глубокой признательности со стороны командования военно-полевого госпиталя для оказания медицинской помощи.

Катины глаза растерянно бегали с одной фигуры на другую. Они старались задержаться на Саше Савельеве, но, встречаясь с его оловянным взором, беспомощно соскальзывали в сторону. Мишка ранен, Сашка глядеть не хочет, что дальше?

– Командование медицинского госпиталя для оказания военно-полевой помощи выражает глубокую признательность отважным бойцам... Сашка, Сашенька.

Повисла странная пауза. Адмирал должен был прикрикнуть на младшую по званию, вдруг предавшую каким-то чувствам, но, помня о ее подозрительной фамилии, не решился.

Раньше всех нашелся впередсмотрящий Чугунко. Выпучив белесые глаза, он выкрикнул, пустив петуха:

– Ура!

Бросив все дела. Катя побежала в грот-палату для вновь поступивших. В тревоге осматривая полутемное помещение, она не сразу увидела школбного друга.

– Мишка!

Сперва она бросилась ему на шею. Важнее всего в этот момент ей было ощутить знакомого человека, особенно после того, как она столкнулась с оловянными глазами возлюбленного. Но тут же девушка отпрянула от Миши. А он, постепенно возвращаясь из очередного забытья, не сразу понял, о чем Катя его спрашивает.

– Сильно тебя, Мишка? Слышишь, Миша, слышишь меня? Сколько пуль в тебя?

– Не знаю. В ногу. И еще куда-то...

Она приподняла тоненькое одеяло, которым его накрыли, и ужаснулась, дотронувшись до перевязки, – кровь так пропитала ее, что уже сочилась наружу.

– Немедленно на операцию!

– А надо ли? – простонал Шмидт.

– Надо, дурак.

Он схватил ее за руку и не позволил сразу убежать за санитарами.

– Катя, погоди.

Миша даже позабыл, что хотел ей сказать, зачем ее Удерживает. Это было просто последнее удовольствие уходящей жизни – вот так держать ее теплую руку, покрытую нежной возбуждающей кожей, согревать об нее хладеющие орудия убийства. Ничего не будет, ни гадкого томительного ожидания, ни романтических прелюдий под несуществующей луной, ни жарких oбъятий...

– Катя, ты не знаешь. Я сегодня в бою Ваську

Рябченко убил. Он в дудковском отряде был. Я не узнал его... И очередью...

– Помолчи, Миша. Потом. Тебя надо спасать.

– Не надо, Катя. Никто не возьмет меня на небо. Заройте меня поглубже, поглубже, чтобы не смог даже пошевелиться. Моя судьба такая... Убить друга и самому...

– Отпусти, Миш.

– Было темно. Макаров сказал, чтобы я сразу стрелял, как только он включит фонарь. Я стрельнул по фигуре, а это Васька... А потом мы в Лужники поехали. Там сперва в неприятную историю... Нашли такую клевую кафешку...

Она, наконец, вырвала руку и побежала распоряжаться.

В госпитале, как и везде тут, царила политическая трескотня, работала штатная охранка и добровольные осведомители. Но медики в любой армии – особая привилегированная каста, в силу своей профессии и положения. Пока взрослые мальчишки воюют за мифическое стратегическое превосходство, безымянные высоты и пустые каменные штреки, эти дяди и тети терпеливо все сносят, а когда мальчишки ушибутся, милосердно утирают им сопли и кровь.

В подземном госпитале разрешалось даже тихонько поворчать, поиронизировать и не высказывать горячего одобрения корейским охотникам за самолетами и венгерским артистам, так и сгинувшим вместе со своими гастролями.

Во время пленения Катин паспорт и чистосердечное признание девушки в том, что ее фамилия действительно Зотова, не такая уж редкая на Руси, произвели сильное впечатление на пещерных жителей. В обстановке тотальной подозрительности дудковская шпионка обросла загадочностью с ног до головы, не прилагая к этому никаких усилий. Кто она такая на самом деле? – этот вопрос поневоле задавал себе каждый, имевший еще к этому способности. Она понемногу становилась культовой фигурой, какой старался стать лридурочный актер Шишкин, внешне похожий на Адольфа Гитлера, да не стал.

В Москве медсестрой она работала без году неделю но здесь ей сделали от греха подальше быструю карьеру. В госпитале трудились три дипломированные медсестры, один фельдшер и четыре врача, из которых моложавый Рабинович, навеки напуганный уроженец поверхности, как ни странно, родился в 1929 году, был учеником академика Виноградова и, проходя по делу "врачей-убийц", угодил сюда до известных перемен в этом деле. Бабушка Летиция Раванелли, ныне адмирал в отставке, в год рождения Рабиновича как раз закончила медицинский факультет Пизанского университета. Она была сторонницей водолечения и противницей дарвинизма.-Уже через неделю Катя получила звание буревестника медицинской службы, а вскоре и рулевой. Даже начальник госпиталя и еще чего-то по совместительству адмирал Двуногий побаивался ее.

Время от времени приходя в себя при толчках, когда его перекладывали на носилки, потом на операционный стол, Шмидт почти не соображал, где находится. Каменный потолок казался ему потолком уютного декоративного углубления где-нибудь в Нескучном саду, куда он забрел с девушкой. Солнце и зелень, прекрасная летняя свежая зелень, были где-то рядом, и прохладная тень была нужна, она приводила организм в порядок после жары на асфальтовых аллеях.

А несчастный организм из последних сил перегоняя по сосудам в разных направлениях резервы ферментов и лейкоцитов. Сознание, отвлекая от боли, показывало прекрасные картинки. А девушка склонилась над м не для поцелуя, а чтобы вонзить в мышцу иглу многоразового, прокипяченного в мертвой воде шприца.

– Товарищ рулевая... Катя, что вы делаете? – прошептал, колыша марлевую повязку на лице, хирург Рабинович. – Он же впередсмотрящий. Ему положено колоть только одну ампулу обезболивающего.

– Рувим, заткнись. Спаси мне его.

– Я не знаю... В нем сидит не меньше четырех пуль. Нужна кровь.

– Возьми мою. У меня первая группа.

На фронте установилось затишье. После той памятной вылазки на чужую территорию экипаж Волкова лишь однажды участвовал в перестрелке в уже известном гроте. На этот раз на весь экипаж выдали всего пять патронов.

Бледнолицые солдатики перешли на другой, недавно завоеванный берег реки Леты и, естественно, принялись строить оборонительные укрепления для защиты социалистических достижений.

Война – это в основном тяжелая, часто нудная работа. Савельев давно это понял и уже привык. Еще он приобрел нестираемый опыт, что камни всегда плотный, твердый, многокилограммовый строительный материал, а таскать их удобнее всего, прижимая на вытянутых руках к пузу. По этой теме он мог бы прочесть целую лекцию любому, кто остался там, в прежней жизни. Если бы постепенно не разучивался говорить.

Он таскал и таскал камни, участвуя, как можно было догадаться, в преображении захваченного дуд-ковского бруствера. Теперь его пологая сторона становилась отвесной, а отвесная – пологой. Ведь это теперь был их бруствер. Их армия находилась как бы в наступлении. Но потом ведь, возможно, придется отступать. Савельев таскал, таскал и молча ненавидел своего товарища Мишу Шмидта, своего соэкипажни-ка. Он уже плохо помнил, что когда-то они учились в одном классе. Там было не за что ненавидеть. Наоборот, у Савельева была какая-то своя девушка, а у Шмидта не было. У Савельева был домашний компьютер, а у Шмидта – нет. Что это за штука такая – компьютер? Вот винтовка, это понятно. Не задать ли вопрос адмиралу Кукареке? Саша уже стал подзабывать, что возненавидел Шмидта за то, что тот убил какого-то дудка, с которым, кажется, они тоже учились в одном классе. Нет, он ненавидел его за то, что Михаил сейчас отлеживается в госпитале на койке, а он тут таскает и таскает эти тяжелые камни.

В подземелье было, как обычно, холодно, но они не мерзли. То Волков, то Чайковский, расхаживавшие вокруг работавших, покрикивали, подгоняя их:

– Быстрее, герои кровопролитных сражений, покрывшие себя неувядаемой славой, быстрее, сволочи!

Чайковский, чтобы согреться, время от времени, охаживал палкой по спине нерадивых. Чаще всего доставалось самым слабым – Энисаару и Орешко. А Савельев старался вовсю и даже заслужил благодарность младшего командира.

– Молодец, Савельев! Зотовофлотцы, берите положительный пример с бывшего дудковского шпиона, осознавшего свои ошибки и вставшего на путь исправления и строительства самого прочного и мирного в мире на благо всеобщего, – Чайковский не обращал особенного внимания на то, что говорил.

– Товарищ буревестник! – обратился тяжело дышавший и счастливый от того, что не получил палкой по спине, Савельев к командиру. – Разрешите воды попить.

– Что?

– В натруженном горле пересохло от жажды победы над зарвавшимся агрессором.

– А какой же ты воды попьешь? Только вонДный рубеж Лета.

– Ну я оттуда.

– Ну пей, если хочешь.

Савельев на берегу сел на колени в позу уставшего пещерного человека и стал втягивать в себя отупевающе холодную воду. И ничего с ним не случилось.

Когда начальство объявило построение экипажа на обед, скрывавшийся где-то в темноте зотовский часо вой успел подать сигнал тревоги, прежде чем был на смерть заколот штыком. Все пять пуль, имевшихся винтовках строителей рубежей, были выпущены в врагов без особого ущерба для последних. Экипаж ка питана Волкова в минуту очистил левый берег Лета оставив раненых впередсмотрящих Гуревича и Орещко на недоразобранной пологой стороне бруствера.

Орешко еще отчаянно взвизгнул, принимая в живот тупой, проржавевший штык.

Переходить водную преграду дудковцы не стали.

Статус-кво был восстановлен.

Шмидт проснулся от нестерпимого голода. Казалось, что прожорливое животное, сидящее внутри, выгрызает все его тело своими пастями на концах щупалец, проникавших повсюду. Животное натягивало Шмидта на себя, как гидрокостюм. Даже руки и ноги хотели есть.

Он огляделся – грот как грот. Довольно тесный.

Тусклая лампочка светит с низкого кривого потолка. Неподалеку слышится приглушенный детский плач.

Он сам лежит на обшитом клеенкой матрасе, положенном на каменное возвышение. В другом углу грота лежит незнакомый парень и сверлит его голодными зенками. Пахнет сыростью и мочой.

Как-то тут было странно, неуютно. Словно внутри дырявого насоса, откуда воздух постепенно выкачивак в другие помещения этой чудовищной пещеры. Дышалось тяжело. Сердце стучало так, словно он только что прилег, пробежав довольно длинную дистанцию. Мысли расползались, и ему с трудом удавалось не дать им расползтись слишком далеко.

Миша вспомнил, что он был ранен и его оперировали. Он приподнял одеяло и увидел, что выше пояса на нем прежние фуфайка и куртка, только уже не пахнущие потом и грязью, а ниже он голый, потому что почти вся левая нога и частично область таза перебинтованы. Детородный орган был отчего-то возбужден.

Подняв глаза, он опять столкнулся взглядом с тем голодным парнем, который, казалось, был не прочь заняться каннибализмом.

– Где это мы? – спросил Шмидт.

– Где надо, – сердито ответил парень. Тут в гроте появился рослый санитар с бачком дымящегося варева. За ним шла Катя с двумя мисками, ложками и пачкой галет. Поверх бачка еще имелся железный горячий чайник, от которого пахло – о боже! – чаем. Но быстрее жрать. Что угодно, хоть вареный сапог.

Катя указала санитару куда поставить груз.

– Вы свободны, впередсмотрящий санитар. Отправляйтесь исполнять свои дальнейшие обязанности. Кзотова будь готов!

– Всегда готов кзотова, товарищ Зотова! Он ушел, а Катя, не обращая внимания, на невнятное мычание второго голодного, присела на край ложа к Мише и наградила его своим первым настоящим поцелуем. Вкус ее губ и языка был сладостен.

– Миша, ты прости, если тебе это...

– Мне это очень. Я о тебе мечтал с восьмого класса.

–Тогда не будем оправдываться. Ты же есть хочещь,да?

– Ужасно хочу.

Она сняла чайник с бачка. Внутри была обычная, Понятного растительного источника каша с обычной тушенкой. Второй раненый был, очевидно, так же малоподвижен, как Шмидт, иначе бы давно вспорхнул со своего места, настолько ретиво он махал двумя здоровыми руками.

– Подожди немного, сейчас подброшу ему еды, а то он свое одеяло сожрет, – шепнула она Мише и прикрикнула: – Буревестник Сухомлинов, за проявление буржуазного нетерпения и дудковской империалистической алчности вы будете наказаны дополнительным пребыванием в этом гроте.

– Нет! – воскликнул буревестник. – Я буду проявлять зотовское терпение и социалистическую сдержанность.

Накладывая еду в миску второму, лучшие кусочки Катя откровенно оставляла Мише. То же произошло и при дележке галет. Она отнесла еду Сухомлинову, и пока шла обратно, тот уже умял половину.

Шмидт старался есть неторопливо, чтобы растянуть удовольствие. Вопросы, созревшие в нем и готовые вырваться наружу, он заедал кашей и заглатывал горячим чаем. Настоящим, не пустым кипятком. Очевидно, комсостав, к которому относилась и школьная подруга, питался получше, чем рядовое быдло в подземных экипажах.

Катя ласково смотрела на него, как умеет смотреть женщина на дорогого ей питающегося мужчину. Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, а к желудку – через ротовое отверстие.

– Ешь, ешь, Миша, не торопись. Ты один тут у меня близкий человек остался. Сашка, по-моему, совсем сходит с ума. А Васька... Это правда был Васька?

Миша застыл, не донеся ложку до губ, перестал жевать. В звенящую, как после наркоза, голову возвращались страшные образы давнего прошлого.

– Васька Рябченко, кто же еще? Не клонируют же они людей. Фантастики тут не читают. Тут -вообще грамотных маловато. Но как же, Кать... Я стрелял почти на звук. Он хрустнул коленками, Макаров включил фонарь, и я тут же нажал на спуск. Откуда я... Он мог также целиться в меня в темноте.

– Успокойся, Миш, – она погладила его по небритой щеке, и он снова смог есть. – Это шолоховщина. Ты читал "Донские рассказы"?

– Нет.

– Вот там всю дорогу брат стреляет в брата, муж в жену. Это судьба. Перестань казниться. Мы должны выжить. Да? Мы же спустились в эту чертову пещеру, чтобы вы, мальчишки, выжили. Да?

Он кивнул. Он закончил с кашей и теперь допивал чай, печально жуя галету. Вот тебе и веселая спортивная игра на выживание. Вот тебе и досмотрелись веселых американских триллеров, "Бегущий человек" и так далее, вот тебе и докаркались.

Сколько же они так выживают? Там, на поверхности земли, сейчас, должно быть, январь. Или февраль? 96-й год уже наступил. Снег выпал. Такой искрящийся, слепящий на солнце, холодный, сыпучий... и недоступный. Война в Чечне, наверное, уже закончилась. А мама меня похоронила. А вот если то же самое сделали заочно с Васей Рябченко, то здесь ошибки не произошло.

Как тут они поступают с трупами? Он несколько раз видел часовых-автоматчиков, отволакивающих куда-то убитых с поля боя. Куда? Васю, наверное, уже . Давно отволокли.

– Не знаю, – ответила Катя. Последнюю мысль Миша высказал вслух. – Ты права, конечно. Мы выживем и уйдем отсюДа. Как-нибудь доберемся до воли.

– Да, Миш. Завтра тебя перенесут в другую палатy. Черт, я все по привычке называю это палатами. EЩe денька три там. А в этом гроте долго нельзя.

– А сколько я тут?

– Вчера тебя ранило. Рувим прооперировал, и тебя отнесли сюда.

– Как вчера? Мне почему-то кажется, что я тут уже неделю, а может, и месяц.

Катя как-то беспомощно улыбнулась.

– Миша, понимаешь... Я сама не знаю почему, нe в этом месте– оно находится где-то под нашим госпиталем – время бежит быстрее. Сюда относят поел операции всех тяжелораненых, и через день-два у ниx всё затягивает. А беременные бабы, матери-героини, этих гротах за месяц вынашивают и рожают ребенкa. Родят так девятерых-десятерых – и куда-то на кладбище. Я здесь часто бываю, и вот уже – седых волос полно.

Она склонила к нему затылком свою относительно чистую, причесанную голову. В таком свете все равно никаких седых волосков заметно не было. Но этот доверчивый жест, эта внезапная близость, которая не могла не возникнуть в этой дикой, наполненной постоянным риском безысходности, потрясли его.

Катя оглянулась на второго раненого. Тот, кажется, уже спал, посапывая.

– Тебе, как и тому, вообще-то положено лежать тут три дня, но я не хочу, чтобы ты старел. Завтра же или сегодня... Дай, посмотрю, как там у тебя заживает.

Она приподняла одеяло и не могла не заметить его неисчезавшего возбуждения. Мише стало сладостно, приятно от того, что она видит. Он уже еле сдерживался.

– Нет, тут слишком темно, – прошептала Катя и осторожно коснулась кончиками пальцев напряженной мужской плоти, потом осторожно ее поцеловала и подняла глаза. – Да, мой милый?

Миша кивнул и закрыл глаза. Все произошло очень быстро. Непонятное ускорение времени не давалo растянуть удовольствие, но кульминация была необыкновенно сильной.

Катя облизнула губы и прилегла рядом с ним, уютно уткнувшись носом ему куда-то в шею.

– Тебе понравилось, Миш?

– Я люблю тебя, Катя.

– Я давно это чувствую... знаю. Только...

Он ощутил, как слеза с ее ресниц перекатилась ему на кожу.

– Миша, ты можешь послать меня куда подальше, потому что я сука и дешевка. Я, кажется... беременна... от Сашки. Когда ты нас охранял возле бельевой, вот тогда...

– Я же сказал, Кать. Я тебя люблю.

– Ты не оттолкнешь меня?

– Нет.

– Здесь невозможно сделать аборт. Когда начальству станет ясно, что у меня будет ребенок, меня пошлют сюда, чтобы побыстрей родить.

Он повернулся, насколько ему позволяло ранение, и обнял несчастную, разрыдавшуюся уже в голос девушку.

– Кать, нам просто ничего не остается, как поскорее спасаться. Со всеми грехами, детьми и убитыми друзьями.

– Мы должны спастись. – Да, я обещаю.

Поспав минут пять, к собственному удивлению, Миша снова был готов к любви. Теперь у него была женщина. На нем лежала ответственность не только за свою неудавшуюся жизнь, но и за жизнь Катерины и того незнакомого существа, которое зрело в ней. Но только прибавляло сил. Окажись он сейчас с перочинным ножиком перед той бетонной пробкой, загнувшей выход, он бы не отчаивался, а начал ковырять многометровый, непробиваемый бетон.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю