Текст книги "Кавалер умученных Жизелей (сборник)"

Автор книги: Павел Козлофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

И присутствие Максима в этой троице прямо-таки возмутило Петра Михайловича. Сначала он призвал к ответу жену – что, мол, детей поприличней в школе нет? Но Людмила Ивановна не могла ответить супругу. Добрая душа, она не видела, что плохого в этом общении? Максим учился хорошо, да и Разин не отставал. А Женя, вообще, из прекрасной семьи.

Петр Михайлович стал постоянно вести с сыном разговоры. Ни каких недовольств он не выказывал, а просто разъяснял, как он жизнь видит и как ее надо строить. На удивление, он не встретил сопротивления. Максим держал отца за образец. Не говорил, но было очевидно. И охотно подхватывал и развивал мысли о жизненных планах. И Петр Михайлович возрадовался, что они с сыном в одном русле.

– Так как же ты, с Евгенией своей, и с Игорем – ну, как они тебя дергать будут в свои стороны? – не удержался все-таки отец.

– Я, батя, базис. А они – надстройка. Мы недавно в школе проходили. Мне интересно с ними, но я-то другой. Я буду дела делать. И я не кукла на веревочках.

А на заводе новый генеральный директор начал копать с пристрастием. Их цех был главным объектом разборок. Калинина, заместителя, чуть не посадили. А Петр Михайлович, хотя к нему прямых претензий и не было, но слег он в больницу. Потом и инвалидность оформили – микроинсульт оставил последствием проблемы с ногами, правую он чуть подволакивал.

Из-за неприятностей мужа стала недомогать Людмила Ивановна. Перепады давления, и с сердцем нелады. Помогать вызвалась Клавдия, младшая сестра. Она и за больной ходила, и Максима обслуживала. И по дому. И хозяину сумела угодить. Но Людмила все-таки из жизни ушла. А Клавдия прижилась, все не чужая.

После школы Максим поступил в МАИ, как-никак отец всю жизнь в авиации. Евгения стремительно вышла замуж, даже на свадьбу не пригласила. Игорь подвизался в востребованной рок-группе, делали «чесы» по городам и весям. Но всякий раз, как бывал в Москве, объявлялся. Они действительно дружили, такие разные.

Веяние времени чувствовали все. Игорь ощутил обостренней и отреагировал решительно. «Слушай, Макс, какие тут к черту хад-роки и джазы; какие семестры и сессии. Люди деньги делают из ничего, пришло время крутого бизнеса. И если сейчас не влиться, то потом вся моя джазовая композиция, да и твои проекты двигателей, будут с тоской наблюдать, как наши ровесники без усилий покупают и лучший джаз, и собственные самолеты. Давай, браток, пораскинем мозгами. И за дело».

Идею одобрил Петр Михайлович, и даже признался: «никак не ожидал от Игоря такой деловитости и прыти».

Пробная партия. Первые компьютеры. Первые успехи. Ромин старший какие-то деньги вложил. Бизнес юношей окрыляла удача. Тертый калач твердил: «не зарываться!». И из спонтанных успешных дел стали вырастать деловые проекты. На твердой почве под ногами создавалась основа для образования компании. Сначала Максим и Игорь, учредили какое-то «ООО». Но солидный бизнес требовал солидной витрины. «Макгор» – так решили окрестить детище.

– Слушай, Игорь, отец дельную «мыслю» подкинул. – Максим предложил навестить родителя.

Суть предложения сводилась к следующему. Игорь и Максим уже люди не бедные, перспективы развития бизнеса самые радужные. Полученные прибыли они поровну делят, так же как и основной капитал. Определяется, сколько средств нужно на поддержание и развитие компании. Каждый оставляет себе необходимую сумму для собственных нужд, остальные средства объединяются и составляют актив фирмы. И учредителем компании «Макгор» должен выступить Ромин старший. Во-первых, на него можно ссылаться, как на строгого старшего партнера. А, во-вторых, учредитель – инвалид второй группы, имеет привилегии, и размеры налогов на фирму уменьшатся почти в три раза.

– Я, досточтимые владельцы, еще достаточно крепок. Смогу выступать свадебным генералом. – Петр Михайлович радовался, что опять становился при делах. – Но, при составлении всех документов, мы каждую бумагу – только через нотариуса. И, одновременно, пусть он составит и заверит мое завещание по фирме. Что стоимость бизнеса делится пополам и завещается вам в равных долях. Все мы под Богом ходим.

Игорю идея понравилась.

– Нормально, Петр Михайлович, спасибо. У многих фирмы записаны на родственников. А у меня только сестра старшая, да и то в Америке. Да братишка-подросток.

Родители Игоря погибли в авиакатастрофе.

Так компания образовалась. Развивалась, становилась прибыльней. Всех все устраивало.

И Игорь поехал в плановую командировку в Америку. И вскоре позвонил Максиму, что представляется возможность оформить заказ на поставку партии Мицубиси Монтеро по выгодной закупочной цене. Максим деньги перевел.

Но Игорь через день позвонил вторично. На этот раз он просто просил прислать деньги, сумму в три раза большую. И не спрашивать объяснений.

– Я приеду и расскажу. А сейчас мне необходимо. Вот номер счета, переведи на него. Я жду, Максим, пожалуйста.

Максим такой суммой не располагал. Поехал к отцу, обрисовал ситуацию. – Ты ему деньги по первому запросу перевел? Там ясно было на что. Я всегда говорил – все эти пианины, джазы. Кто знает, какая ахинея ему в голову пришла? Своих денег у меня нет. Не занимать же. И номер счета непонятный. Может, любовницу завел. Да больно дорогая. Он же через два дня прилетает. Вот и объяснит, и вместе поразмыслим, а, может, посмеемся над его чудачествами.

Максим пытался с Игорем связаться. Но тот не отвечал на звонки. Переговорил с американскими партнерами. Господа с Игорем бумаги подписали, распрощались. И пожелали хорошо отдохнуть в Америке до дня отлета.

В компьютере Максим обнаружил письмо с еще большей просьбой. Обратный адрес какого-то интернет-кафе. И приписка постскриптум: «Не будет денег – ему не жить».

– «Что за нелепый балаган?» – подумал Максим. «Ладно, завтра постараюсь организовать что-нибудь».

За день не получилось. А вечером было уже поздно.

* * *

Похороны Роминых назначили на четверг. Организацией занимались люди из «Макгор» а. Петр Михайлович занемог, тетушка старательно отхаживала его, чтобы выдержал скорбный день.

Вера Гордиенко прилетела в среду утром. Заехала к родственникам – забросить вещи, передохнуть – днем предстояли похороны Поленова. Наверное, Анастасии кто-то помогал – дали информацию в Союз художников, повесили портрет Никиты в траурной рамке в здании мастерских, с уведомлением о часе и месте прощания.

Провожающих собралось немало. Знали Поленова многие, а обстоятельства его смерти породили не только сострадание, но и особый интерес, и любопытство. Вдову опекали двое: безусловно, родственник, – так явственно объединяли Анастасию и спутника фамильные черты, и угрюмая женщина в туго повязанном черном платке. Гущин с удивлением рассматривал Анастасию, и не узнавал ее. Прежние представления о ее возрасте были отвергнуты. Он встречался с Анастасией измученной, неухоженной, почти старухой. Сегодня соболезнования принимала безупречно одетая сухощавая дама не старше сорока. Волосы были аккуратно прибраны. Лицо одухотворял взгляд лихорадочно блестевших воспаленных глаз, которым она с угрюмой гордостью оглядывала собравшихся.

Анастасия стояла в головах гроба, свита за ней, как часовые. И вдруг взгляд вдовы замер на дверях в траурный зал. И Гущину показалось, что в нем добавилась удовлетворенность полнотою скорбного торжества. В зал вошли Вера Гордиенко и Татьяна Дорофеева с цветами. Вдова не шелохнулась, когда вновь пришедшие приблизились к гробу. Татьяна исполнила долг, но задержалась чуть позади Веры, застывшей с цветами, прижатыми к груди.

Гордиенко вела беседу с ушедшим другом. Она здоровалась, и прощалась. Просила прощения, что с трудом читает знакомый и, некогда, любимый образ в промежуточном перед тленом обличии. И просила прощения, что так далеко ушла от прежней Веры. И, наконец, бережно разложила розы – последние знаки внимания. Женщины отошли к стене. Появился священник. Служба началась и закончилась. Следовала кремация.

Ритуал завершался под грустные, страстные и торжественные звуки Томазо Альбинони. Вера, провожая глазами исчезающий гроб, горестно напутствовала: «Спи с миром».

Спутники Анастасии заранее переместились к дверям и, на выходе, просили всех пройти к автобусам: «Тут не далеко. Просим помянуть Никиту Михайловича». Анастасия, сразу после прощания, подошла к Вере. Взяла ее под локоть, сказала: «Вот и проводили. По человечески. Будут поминки. Ведь мы его любили». Вера двинулась к автобусу с ней рядом. Татьяна следом.

Поминки, скорее, походили на юбилейный банкет. Все соответствовало тому, «как Никита любил» – прекрасная сервировка, многочисленный безмолвный обслуживающий персонал. Необходимые по ритуалу блюда были добавлением к обилию икры, всяческих рыб, разносолов.

И народ одушевился. Все стремились сказать о покойном добрые слова. Одна дама заплакала навзрыд от собственного красноречия.

Вера сидела с Анастасией рядом и не тяготилась молчанием. Анастасия торжественно замкнулась, и Вере не нужно было попусту раскрываться или, хотя бы, поддерживать разговор. Она провожала Никиту, и была благодарна Насте, что она так торжественно обставила таинство ухода Поленова.

Гущин смотрел на вдову, на Веру, и поневоле слушал, «какой Никита был замечательный», пока не вышло время – поминки в ресторане были регламентированы. Гости, двигаясь цепочкой, прощались с Анастасией, повторяли слова соболезнования. Вера поцеловала Настю, и они, с Дорофеевой, уехали. Виктор Васильевич подошел последним.

– Ну, вот и все, – выдохнула Анастасия. Торжество в глазах погасло, и исчезла поражавшая весь день одержимость происходящим. – Спасибо вам, добрый Виктор Васильевич. Спасибо, что подождали. Теперь я готова.

Гущин пропустил даму вперед, и они направились к служебной милицейской машине. Когда тронулись, Поленова передала следователю сумку:

– Тут все деньги, я только истратила на похороны и поминки. Если нужно вернуть, вы поможете мне связаться с Верой, она отдаст. – И никаких спектаклей, недоумений, сопротивлений.

Только чувство исполненного долга.

В кабинете, напротив Гущина, Анастасия выглядела спокойной, уставшей и удовлетворенной. Прежде она смотрелась держащей оборону воительницей среди врагов. Крепость не пала, но защищать в ней больше было некого. И она, как будто, смеялась, так как не осталось ничего.

– Я не ожидала, что вы дадите мне похоронить. Вы же все поняли. А уж когда у меня отпечатки пальцев взяли. – Поленова не поднимала глаз, как будто рассматривала мысли, готовые быть выраженными вслух. – И словами не скажешь, как я вам благодарна.

– Ну, тут ведь велось следствие. И не сразу появилась уверенность, что именно вы, – Гущин встретился с Анастасией глазами, и не стал даже дожевывать конец фразы.

– Может быть, Никита и умер из-за того, что последний укол сделала я. Но убивать его я не хотела. Не знаю, мог ли он жить? Он тогда даже уколоть себя сам не мог.

И Поленова, сбивчиво, с повторами, воссоздала картину последних дней.

Никита был почти за гранью. Только доза на время возрождала. И вот, в один из просветов, он сам понял, как затягивается на горле петля. «Настя, ты никогда меня не оставляла. Так помоги мне, я не справлюсь. Сейчас я в ужасе от того, что сделалось со мной. Но придет ломка, и будет только одна потребность – доза. Я не хочу. Я хочу жить, любить, творить».

Они действительно ездили в клинику, там с готовностью брались за лечение. Но у Поленовых не было денег.

Двадцать четвертого декабря, поутру, он влетел, счастливый безумно, невиданно. Показал несколько денежных пачек. «Лена Гусева – она теперь богатая, не бросает старых друзей». «Завтра поедем лечиться». И бросился из дома, и деньги все забрал.

Настя привыкла к отчаянию, но в тот день совсем не находила себе места. Столько безответных вопросов. Она вышла на улицу, в надежде отвлечься среди людей. И тут какой-то продавец вечерних газет привлек ее внимание рекламным криком: «Жена бизнесмена зверски убита. Кто разбил сердце балерины?». Подошла ближе. И увидела фотографию Елены под этим анонсом. Анастасия бросилась в мастерскую. И застала там Поленова в состоянии наихудшайшем. С утра он укололся, на радостях, а теперь наступала ломка. Про Гусеву он только мог сказать: «Она хорошая, она нам деньги достала». И требовал дозу. «А завтра в клинику. И все будет хорошо». И вдруг безумно выкрикнул: «Настя, дозу!»

Он сам не мог, настолько уже издергался. Там было уже набрано, в шприце. И она сделала укол. Никита забылся. И она поехала домой, потому что он не терпел, когда в его мастерской был кто-то еще. А деньги забрала с собой. Чтобы не пропали, а утром разобраться. Абсолютно точно знала, что если Гусеву и убили, то Никита ни при чем.

– Вы знаете – он был увлекающийся, романтичный. Изменчивый, влюбчивый. И если объекты его влюбленности позволяли себя любить, и даже отвечали на чувство, то я радовалась. Его должны были все любить, моего лучезарного Никиту. Но мне удалось полюбить его сильнее.

– Вы сделали счастливым финал моей сказки. Я собрала его в дорогу. Он отправился в путь, я позвала всех проводить его. Мы скоро встретимся.

И Гущин подумал, что Анастасия не рассталась с любимым. «Да для нее же суд – это возможность говорить с трибуны о своем». И взял с Поленовой подписку о невыезде.

* * *

В тот же вечер Гущину позвонила Гордиенко. Третьи сутки, практически без сна, валили от усталости с ног. Но, прежде чем попытаться заснуть, Вера хотела передать следователю то, о чем вспомнила, обнаружила буквально перед вылетом и не успела переслать. Гущин не заставил ждать себя.

– Смотрите, вот Гермес, – рассказывала Вера. – Так Лена в письме называла незнакомца. Потому что он удивительно похож на «Гермеса отдыхающего». В Неаполе, в музее, античная скульптура. Только этот – вон, какой мощный. А древний – субтильный. Но похож. Я сравнивала.

Две фотографии. Короткая стрижка курчавых волос. Взгляд в объектив, как подпись под специальным фото. Как стрела на натянутой тетиве. Снято в остановке движения, и некая удаль во всем облике. Первая – в полный рост. Берег моря. Рельефный торс, классический профиль. Другая – крупный план, в глазах усмешка.

– Лена прислала из Италии осенью. Остальные фото – природа, архитектура, общие планы. И только один герой репортажа – «Венецианская встреча. Гермес».

– Я потом спросила в разговоре: «Ну, как там наш стремительный бог?». «Я думаю, как все Гермесы, без дела не бродит. Готовит кого-нибудь в царство Аида. В Венеции он был забавным». – Потом мы перезванивались много раз, но это тема была уже отговоренная. Я вспомнила только перед отъездом. Она встречалась с человеком, и даже фотографию прислала. Все так запутано, а мир так тесен.

– Конечно, вы правы, – Гущин положил фотографии в папку. – Отдыхайте, Вера, завтра будет тяжелый день.

Гирлянды лампочек рассеивали тьму. «У людей новый год, а у нас – новый кадр». И поехал на Мичуринский, к консьержке.

* * *

Консьержка встретила Гущина, как родного. И тут же стала убиваться о гибели Максима.

– Ну, прямо таки, злой рок какой-то, да и только. Или заказал кто целую семью. Почище сериалов. А Максима Петровича сюда не привезут, чтобы попрощаться? Да уж и ее, горемычную, заодно. – И она вытерла уголок глаза. Гущин достал фото. Женщина надела очки.

– А я-то думала, он к Агафоновым идет, – посетовала консьержка, разглядывая портрет. – Одет так торжественно, и с букетом. Я даже сама и сказала: «Опять к Агафоновым», а он говорит: «Ну, да». Поймали убийцу?

– Так вы хотите сказать, что помните, как этот господин приходил двадцать третьего вечером?

– Да. Как тут не запомнить, когда он самый последний явился. Да еще такой загорелый.

– И вы его пропустили, не выяснив к кому?

– Да что вы, господь с вами. Все я спросила. И он сказал – к Агафоновым. Да и к кому идти? Агафоновы в этот вечер гостей собирали. Может, он к ним шел. А потом уж к Елене заскочил заодно.

– А раз уж зашел, то, заодно, и прикончил. Так это точно – он приходил?

– Никаких сомнений. Я где угодно подтвержу. И на суде. А вот когда уходил – не видела. Наверное, вместе с гостями Агафоновых. Я их не очень разглядывала. Сказала только, чтобы не шумели. А за что он ее?

– Послушайте, это просто рабочий момент следствия. Никого не поймали, и вопрос к вам один: приходил – не приходил. Вы помогли установить. Теперь будем дальше работать. А вам спасибо.

– Мне так жалко их обоих. Такие молодые, красивые. Бывают же такие негодяи!

* * *

А Гущин, уточнив, что время еще не безнадежно позднее, не утерпел и позвонил Анне Андреевне. Настолько одушевило его наличие хоть какой-то новости.

– Выяснилось, что к Роминой приходил итальянец, с которым она в Венеции познакомилась. Она его называла «Гермес» и научила говорить по-русски. «Ну, да», во всяком случае. У меня фотография, Гордиенко привезла. Завтра попробую поспрашивать, может, кто еще видел?

– Вам отдохнуть бы не мешало. Это не работа, а марш-бросок.

– Правда наружу просится.

* * *

Двойные похороны всколыхнули город. Две насильственные смерти, чудовищные по своей жестокости, обрастали в прессе невероятными версиями, и тема не была исчерпана. С утра, возле храма у Никитских ворот, занимали места охочие до душещипательных событий зеваки, и репортеры держали позиции отвоеванных мест. В десять часов назначили начало отпевания, а уже в половине десятого войти в церковь сделалось проблемой.

Всех бизнес партнеров, работников компании Ромина, да и просто знакомых Максима просчитали. И представили приблизительное количество.

Но сколько народа собрала балерина! Елену Гусеву вспомнили все. Ее и не забывали. Выпускники училища, в стенах которого прошло ее трудное балетное становление, невзирая на то, что волею судеб она выпала из профессии, все равно считали Гусеву своей. И проститься с ней приехали все. Большой театр, театр Станиславского. Море цветов и искреннее горе. Подходили к Дорофеевой, хотя бы на пару слов.

И все дивились, какой торжественной красавицей покидала Елена этот мир. Смерть вернула ей чистые девичьи черты. И отразила в них спокойствие, просветление и причастность к тайнам, неведомым живым.

Максим Ромин сдержал свое слово. Он не тревожил мир Елены. Он не смог уберечь ее в жизни. Ему помогли догнать ее в смерти. Кто знает, худший ли это вариант?

* * *

Петр Михайлович стойко нес осознанность свалившегося горя. Он, Клавдия и бывший заместитель Калинин, стояли чуть поодаль от гроба Максима. И старший менеджер Немченко почти все время находился в этой фундаментальной группе прощающихся. Только иногда отлучался – он был режиссером церемонии.

Пожалуй, Ромин старший, сквозь горе, даже чувствовал гордость, что так пышно хоронят его сына. Только раздражали стройные красавицы в мехах, которые «налетели и заполонили. Это не наши, они свою артистку хоронят», – утешала мысль.

* * *

Три бывшие соперницы Елены, три грации во цвете сил и лет, действительные примы русского балета, не плакали – они были актрисы. Но привело их к гробу Гусевой истинное чувство. Вернее – два: сожаление и негодование.

– Ну, как так можно – все не как у людей. Некоторые умирают, некоторых, даже убивают. Но чтобы насадить, как муху, на какую-то стеклянную булавку? Это ж до чего довести человека надо! Убийцу-извращенца отыскала.

– А Елена всегда отыскивала что-нибудь остренькое, ей пресных чувств не подавай. Помню, как однажды, после банкета, мы обогнали ее машину в туннеле под площадью Маяковского. А обогнали потому, что Гусева одной рукой рулила, а другой ласкала едва знакомого футболиста, и целовалась в засос.

– О мертвых или хорошо. Но это ведь хорошо, что она не оставляла людей в равнодушии. Все дивились ей и недоумевали.

– Да и тогда, с Поленовым этим. Я ведь, думаю, не он ее из окна выбросил, это уж точно. И не случайно выпала. А просто поняла, что великой балериной ей не стать. Ну и сиганула для трагедии нераскрывшегося таланта.

– А уж потом, на занятиях, студентам лапшу развешивать. Павлова, Уланова и – Гусева. Да, и Плисецкая, тоже, ничего. Самые лучшие «Лебеди».

– Она ведь теперь еще и поэтесса. Жалко, что не успела лекцию устроить, что-то типа «Лирические героини ранней Ахматовой и средней Ахмадулиной, как предвестницы трагедийных закатов поздней Гусевой».

– Но, все-таки, бедная Ленуська. От бога дано было много, но дьявол ее искушал. И ее самою делал орудием искушения.

– Ан-нет. Не со всеми можно поиграться, и бросить. Кого-то круто она зацепила, и навсегда выпала из жизни.

– Ты посмотри, какая хорошенькая лежит. И все мы там будем.

* * *

Тина не отрывала глаз, не верила, что прощается с наставницей. Ей казалось, что это «эскиз трактовки шедевра» смерти, что Елена выйдет из образа, и вымолвит: «До завтра. А вы еще поработайте. Ведь это был лишь только вариант, что лебедь не хочет жить».

«На кладбище не надо ехать, – думала Тина. – Я буду разговаривать с тобой, нам не нужны могилы и поминки. Продолжим экзерсис, Елена Ниловна?»

* * *

«Лена и Никита – родные мои – вы были самыми дорогими на Родине, – думала Вера, – а вас не стало, так значит, я тоже частью умерла. Да как же это больно, когда умирает часть души». Прежде разделяла тысяча километров расстояния. Теперь обозначились другие горизонты и границы.

Но Вера передумала.

«Ведь ушедший жив, пока о нем помнят. Значит, вы будете со мной, милые вы мои, хорошие. И будешь, Лена, подшучивать над собой. И вспомним мы, как ты писала мне:

 
Если я молвлю слово
Любопытные люди
Его разом размножат,
Назовут золотым.
А наутро, так снова,
Разум сердце остудит.
Осень лето стреножит.
Миновало – Бог с ним.
И звучит неизменно,
Ночью слышу и денно:
Ave, ave Елена.
 

* * *

Все, собравшиеся в церкви, поехали на кладбище. Образовался внушительный траурный кортеж. А когда процессия двинулась по аллее Востряковского к предстоящему месту погребения, неожиданно возник оркестр. Духовые и тарелки настолько убедительно отыгрывали фортепьянный похоронный марш Шопена, что низкие тучи зимнего неба неожиданно открыли остров небесной голубизны, и холодное вечное солнце будто победило безнадежность унылого погоста.

Менеджер Немченко озвучил тщательно заготовленную речь. Из друзей покойной Гусевой не выступал никто. Зато для них был заготовлен сюрприз. Когда гробы опускали в могилы, оркестр заиграл «заготовленное». Но, сначала, не все поняли, что выдувают медные, подкрепляют тарелки и тревожит барабанная дробь. Даже Лена Гусева, любительница экспериментов, вряд ли бы решилась на такой.

Так звучал «Лебедь» Сен-Санса. Петр Михайлович слышал, что невестка любила «эту вещь». И попросил сыграть ей на прощание.

Все кидали в могилы по горсти земли под мощный пролет бесноватой валькирии. И, странное дело, покой пришел во многие души. Они обернулись к прозе дней и позабыли, что каждому предстоит встреча с вечностью.

За криками ворон, негодующих на гимн посторонней птице, чуть слышно, как отзвук далекого эхо, доносилось:

AVE, AVE ЕЛЕНА.

* * *

На следующий день у Виктора Васильевича Гущина появилась неожиданная посетительница, с утра испросившая встречу. Это была Алла Аркадьевна Гусева, у нее появился вопрос.

К самой даме существовали вопросы, предстоящая беседа вырисовывалась как компромиссные ответы обеих сторон.

Гущин знал возраст посетительницы, был готов к макияжно-маскарадным ухищрениям молодящейся кокетки преклонных лет. И был приятно удивлен, что эта Гусева, совершенно непохожая на упокоившуюся на Востряковском, молодиться даже и не пыталась. Она просто умудрилась остановиться где-то в районе шестидесяти, а легкости, гибкости и пластичности движений всей ее несколько полноватой фигуры могли бы позавидовать многие сорокалетние. Лишь лицо, застопоренное ботексом, смотрелось подобием маски. Но глаза блестели и окрашивались мыслями, прежде чем слова слетали с губ.

– Я беспокою вас, потому что вы представились следователем по делу убийства моей дочери, Виктор Васильевич. Ну, вы думаете, вспомнила мамаша и теперь след какой-нибудь появится. Я вас разочарую. Я не общалась с Леной пятнадцать лет, не знакома с ее окружением. И говорили мы с ней только, так сказать, на «философские» темы. По телефону. Крайне редко.

– А какой же вопрос подвигнул вас на обращение ко мне, – искренне удивился Гущин.

– Самый, что ни на есть бытовой. Видите ли, Виктор Васильевич, когда муж ее, этот Максим, был жив, я думала к нему после похорон Лениных обратиться. Но и его похоронили. Я небогата, а муж художник-оформитель. Мне от Лены ничего не надо было. Да и до мужа ее, он, вроде, денежный мешок, дела никакого. А помощи я ни от кого не приму. Но у Лены осталась квартира, ее собственная. И родственников больше никаких нет, нет и завещаний. Так вот, не могли бы вы помочь мне сориентироваться, что мне надо сделать, чтобы наследовать Ленину приватизированную площадь.

– Ответ очень прост. Вам надо забрать свидетельство о смерти дочери у тех, кто заминался организацией похорон, и обратиться в нотариальную контору, чтоб открыть наследственное дело. Там вам все разъяснят, а, я думаю, имеете право, и наследуете. Я уточню, к кому подъехать и забрать свидетельство.

– Спасибо, что разъяснили. А что и подскажите, к кому обратиться, спасибо вдвойне. Дело ведь к старости, а недвижимость в цене. Тем более от девочки моей будет матери подарок.

– Алла Аркадьевна, ну уж и вы растолкуйте, отчего вы с дочерью отношений не поддерживали. Вы ведь не враждовали?

– Нет. Это, скорее было неприятие. Любовь? Ну да, конечно. Но это плохо, когда между матерью и взрослой дочерью цветет ревность пышным цветом. Она еще совсем девочкой всем моим кавалерам такие авансы выдавала и скольких в койку перетягивала. Я поняла то не сразу. Мне один, в меня влюбленный скульптор глаза открыл.

– А вы застали сцены амурные, или что-то в этом роде?

– Нет, ну что вы, я же не шпионила. Так, один раз видела, когда в компании все изрядно пьяные были, она, разглядывая нетрезвым взглядом свое отражение в зеркале, говорит теперешнему моему мужу: «Евгений! Когда мне бывает скучно, я всегда хожу в Третьяковскую галерею». И он ее глазами пожирает. Меня многие любили. Так зачем держать рядом молодую красавицу дочь. Не до такой же степени расширить право выбора?

– Так может, этот скульптор, специально делал наветы. Может, отвергла Елена его притязания? Вот и перевернул все с ног на голову.

– Ну, может быть и так. Но если подозрения подобные и затолкали в мою глупую голову, изгнать я их не могла. Может – не хотела. Все так сложилось и устраивало всех. И, наверное, она как-то не так поступала, раз ее насильственно лишили жизни. А ребенком она была чудесным. Так, когда мне от вас сообщений ждать?