Текст книги "Евангельская история. Книга I"

Автор книги: Павел Протоиерей (Матвеевский)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Самое могущество Рима – всемирное владычество – послужило ко вреду древней веры его и нравственности. С покорением почти целого света в столицу мира стали стекаться богатства всех стран; прежняя простота нравов и умеренность исчезли и заменились ненасытным желанием наслаждений и роскошью. Вот почему Лукреций советует своим соотечественникам обратить внимание на учение Эпикура, который восхваляет мудреца, не страшащегося ни богов, ни мук ада. Советы Лукреция нашли подготовленную и вполне благодарную почву в тогдашнем обществе: эпикурейский взгляд на жизнь, исключительная привязанность к выгоде и удовольствиям и вместе с тем полное равнодушие ко всему остальному, начиная с веры, – вот те побуждения, которыми руководствовались современники Цицерона. Замечательно, что в то самое время, когда Рим казался таким великим и когда, по-видимому, можно было иметь доверие к будущему, проницательным умам представлялось, будто падение уже начинается. Тит Ливии, в предисловии к своей истории строго осуждая современные нравы, сожалеет о грустном состоянии общества, «не могущего более переносить ни болезней, ни лекарств». Поэт Проперций спрашивает себя: «Должен ли я говорить? Дай Бог, чтобы я оказался лживым предсказателем! Но я вижу, что Рим, великолепный Рим, гибнет жертвою своего благоденствия». Вместе с развитием внешнего благосостояния росли и умножались страсти и пороки, так что, как выражается Гораций, «отцы, будучи хуже своих дедов, имели сыновей, еще худших, нежели они сами, а от нас произойдет еще злейшее поколение». Предчувствие поэта исполнилось так точно, что Сенека, живший в первой половине I в. по Р. X., представляет общий упадок нравственности между своими современниками: «Повсюду пороки и злодеяния, – столько их делается, что невозможно ничем исправить: кипит какая-то борьба, кто кого превзойдет в нечестии; каждый день развивается более и более жажда грешить и уничтожается всякое приличие. К лучшему, к должному совершенно потеряно уважение; страсть – вот что напечатлено на лице каждого. Ныне преступления уже не кроются впотьмах: они пред глазами. И если бы кто-нибудь один или только несколько людей так нагло нарушали всякий закон! Каждый, как будто по данному знаку, готов и спешит сделать всякое возможное преступление». Описание языческого мира, какое сделал святой апостол Павел в первой главе Послания к Римлянам (ст. 21–32), а также в отдельных чертах других посланий (Гал. 5, 19–21; Еф. 5, 11–12), поразительно верно без малейшего преувеличения. Люди, имевшие более строгие понятия о нравственности, в числе их и сам Сенека, по своему поведению были не лучше простого народа и соизволяли творящим (Рим. 1, 32). Правда, император Август, видя глубокий упадок веры и нравственности между своими современниками, желал возвратить их к древним обычаям и верованиям и для этой цели окружил себя избранными помощниками. Но вдохнуть новую жизнь в отжившее язычество, воскресить нравственно умершее общество – было выше сил человеческих. Философия (преимущественно стоическая) также пыталась выступить в качестве руководительницы нравов и исправительницы пороков, но и она должна была признать свое бессилие пред глубиною и обширностью нравственного зла, распространившегося по всему языческому миру. Скоро философы превратились в риторов и даже просто говорунов и кончили тем, что, сблизившись с народными верованиями, по выражению Апулея, «сделались жрецами всех богов». Безнравственность широким потоком разливалась по главнейшим городам империи, которые во всем старались подражать своей столице – миродержавному Риму, и отсюда этот поток, не удерживаясь в берегах, стремился далее и до последних пределов известного тогда света.

Ближайший взгляд на домашнюю и общественную жизнь римлян представляет безотрадную картину проявлений самого глубокого эгоизма, поразительной жестокости и бессердечия. Римлянин в своем доме был неограниченным господином, которому древнее законодательство давало полную власть над семьею и рабами. Нигде так не было развито рабство, как в римском семействе и обществе. В больших и богатых домах были целые «толпы рабов всяких наций и цветов». Закон относительно рабов был жесток, они совершенно предоставлены воле господина: это – такая же собственность, как стада и поля, и господин мог по произволу подвергать их всяким лишениям и оскорблениям. Впоследствии в римском государстве появились даже рабы рабов, которых участь, без сомнения, была еще плачевнее. Такое положение рабов было причиною многих очень опасных и кровопролитных возмущений. Особенно страшно было возмущение Спартака (73 г. до Р.Х.), потушенное с большим трудом. Речь Спартака, сохраненная для нас римскими историками, не произвела ни малейшего впечатления на потомков Ромула, так что никто нимало не думал об изменении неестественного порядка вещей, – никто не замечал, что рабство наносило величайший нравственный вред даже самому римскому государству, потому что «большинство пороков, снедавших и погубивших римское общество, было заимствовано им у рабства». Оно делало высший класс изнеженным, неспособным к труду, располагало к жестокости, и само, не имея любви к отечеству, не отличаясь ни честию, ни правдою, служило не опорою государства, а постоянною угрозою. Такой разлад, тайно подтачивавший корни старого римского порядка, отжившего свое время, очевидно, пролагал путь новому порядку, примирявшему крайности, т. е. учению, проповедавшему, что о Христе Иисусе-несть иудей, ни еллин, несть раб, ни свободь (Гал. 3, 28). В общественной жизни римляне более всего домогались, по выражению тогдашнего писателя, «сладких досугов», т. е. избегали, по возможности, труда. «Удивительная вещь, – писал Плиний одному из своих друзей, – как проводится время в Риме. Возьмите каждый день отдельно и вы не найдете ни одного, который с виду не казался бы наполненным; пересмотрите их все вместе и вы удивитесь, до какой степени они пусты». Но эти люди, не любившие труда на пользу общества, были очень деятельны, когда дело шло об увеличении своих приобретений и удовлетворений прихотей роскоши. Без сомнения, роскошные затеи и причуды занимали людей богатых, которых было так много в Риме, куда стекались сокровища всего света. Но наряду с этими людьми было еще большое число бедных, которые, не имея насущного хлеба, тем не менее желали наслаждений. «Хлеба и зрелищ», – кричали они на площадях, и богачи, с целью приобрести народную любовь, или и само правительство для успокоения толпы, удовлетворяли таким требованиям. Эти зрелища были кровопролитны. Чувства потомков Ромула были грубы, нравы их жестоки, – обыкновенными зрелищами трудно было занять их, а посему для увеселения их были устроены цирки и амфитеатры, где происходила борьба диких зверей между собою или с людьми, или же люди сражались друг с другом, – всё это с пролитием обильных потоков крови. Закон позаботился о содержании в Риме диких зверей для того, чтобы народ всегда мог любоваться приятным для него зрелищем. Наравне со зверями кормили целые толпы гладиаторов, определенных на смерть, которых учили убивать друг друга на арене. Ревность многих богатых людей увеселять народ этими так называемыми играми гладиаторов приняла такое неумеренное развитие, что нужно было ограничить ее особым законом. С течением времени кровавые игры гладиаторов уже более не забавляли римлян, потому что сражавшихся было не много, чтобы возбудить притуплённые чувства народа, надобно было выставить на арену более значительное число жертв, – и вот достигли того, что могли давать целые сражения на суше и море. Жестокость римских нравов видна также и в том, что при особенно торжественных случаях победы и торжества, а также при печальных предзнаменованиях и во время великих опасностей в Риме приносили в жертву пленных чужеземцев или своих рабов, и этот обычай тем удивительнее, что сами римляне у покоренных народов воспрещали человеческие жертвоприношения. (Октавий по взятии Перузи принес в жертву триста человек, сдавшихся в плен, а обычай – каждогодно в праздник представлять Юпитеру Latiaris кровь убитого гладиатора – существовал до времен христианских.)

Погрязая в чувственности, греко-римский мир пред временем пришествия на землю Спасителя достиг полного нравственного разложения. Утратив свои верования и осквернив себя всеми видами порока, язычники были, по выражению святого апостола, безбожии в мире и мертвы прегрешенъми (Еф.2,1,12). Никакая мудрость человеческая не могла восстановить их из такого глубокого падения, как и сознавали это лучшие из язычников. Одна только сверхъестественная помощь могла спасти погибающее человечество, одно только непосредственное откровение Божие могло научить людей истинной вере, исправить нравы и устроить на земле общество людей на твердых и спасительных началах правды и добра.

Б. В то время, как языческий мир, разлагаясь нравственно, более и более убеждался в собственном бессилии извлечь себя из бездны зла, оканчивались седмины, предвозвещенные пророком Даниилом израильскому народу, и приближалось пришествие Святая Святых (Дан. 9, 24).

После вавилонского плена иудейский народ постепенно клонился к упадку нравственному и политическому и, наконец, ослабленный внешними войнами и внутренними несогласиями, окончательно подпал под власть римлян. Сближение с язычниками и чужеземцами сильно действовало на убеждения, нравы и обычаи иудеев. Со времени Александра Македонского, распространившего своими завоеваниями греческую образованность по всей известной тогда Азии, многие иудеи стали прельщаться иностранным, пренебрегая своим отечественным. Особенно много зла сделал им Сирийский царь Антиох Епифан, который, ненавидя все иудейское, желал сделать иудеев по вере и нравственности греками, предавал огню священные книги, какие только мог найти, осквернил храм, поставив в нем идол Юпитера олимпийского, и под страхом смерти повелел народу принимать веру от присланных им греческих проповедников язычества.

Одни воспротивились повелениям царя и запечатлели веру свою мученической кончиной, а другие – менее твердые – должны были скрыть свое нерасположение к чужеземному или даже заменить народные нравы и обычаи чуждыми. Произошло внутреннее разделение и как бы раздвоение в мыслях и привязанностях народа: появились секты фарисеев, или ревнителей отечественных верований и нравов, и саддукеев, или любителей всего чужеземного, холодно или даже с пренебрежением относившихся к отечественному. Последнее время правления Маккавеев было ознаменовано ожесточенною борьбою этих двух сект.

С падением Маккавеев начинается и быстро возрастает могущество Ирода. Со времени Помпея, оружием решавшего спор последних Маккавеев Гиркана и Аристовула в пользу первого, Рим получил особенное влияние на дела иудейского рода. Хитрый Антипатр, отец Ирода, сумел приобрести доверие римлян и сделался соправителем Гиркана. Иосиф Флавий, иудейский историк, приводит много определений римского сената, благоприятных иудеям, и замечает, что они исходатайствованы Антипатром. Приязнь свою римляне перенесли и на сына его. Ирод прибыл в Рим, спасаясь от набега парфян. Здесь по определению сената он был провозглашен царем Иудеи и возвратился в Палестину в сопровождении римских войск. Во всю свою жизнь Ирод был предан Риму и старался распространить между иудеями римские нравы и обычаи: созидал в честь кесарей города (например, Кесарию), строил цирки и театры, учреждал праздники и т. п. Такое пристрастие его ко всему римскому, без сомнения, не нравилось секте фарисеев и было причиною кровавых столкновений. Впрочем, в правление его Иудея еще пользовалась тенью самостоятельности, но когда, по смерти его, сын его Архелай по жалобе народа был сослан в Галлию, Палестина сделалась римскою областью под главным начальством римских прокураторов, имевших свое местопребывание в городе Кесарии.

В воцарении Ирода церковные писатели видят точное исполнение пророчества патриарха Иакова о том, что иудеи будут иметь правителей и законодателей из своего рода только до времени явления на земле Примирителя (Быт. 49, 10).

«Пророчественные слова, – говорит Евсевий Памфил, – оставались без исполнения, иудейскому народу можно было находиться под управлением собственных государей, а они, начиная от самого Моисея, продолжались до царствования Августа, когда принял от римлян власть над иудеями первый иноплеменник Ирод, которого Иосиф называет идумеянином по отцу, аравлянином – по матери. Впрочем, Африкан (т. е. Юлий Африканский), также немаловажный историк, говорит, что те, которые тщательно исследовали происхождение Ирода, почитают его сыном Антипатра, а этого сыном какого-то Ирода аскалонитянина, бывшего из числа жрецов при храме Аполлона. Антипатр еще в отрочестве взят был в плен идумейскими разбойниками и находился у них долго, потому что отец его, по своей бедности, не мог дать им за него выкуп. Когда иудейское царство перешло к такому человеку (как Ирод), то чаяние языков, согласно пророчеству, было уже при дверях, т. к. чрез Ирода у иудеев произошло оскудение князей и вождей, следовавших преемственно от самого Моисея».

Секты, образовавшиеся в народе иудейском под влиянием политических обстоятельств свидетельствовали, что уже нет единства веры, нет полноты и чистоты ее. С повреждением веры соединялась совершенная безнравственность или же нравственность превратная, которая извращала смысл заповедей закона. Мессия, предвозвещенный пророками Просветитель и Учитель Истины, придя к Своему народу, нашел, что вожди слепые вели слепых (Мф. 15, 14) и что восседали на Моисеевом седалище (Мф. 23, 2) люди, взявшие ключ разумения и, между тем, сами не входившие и входящим возбранявшие (Лк. 11, 52).

Фарисеи (т. е. отделившиеся, избранные, ср. Лк. 18, 11) представлялись строгими ревнителями чистоты народной веры, но, ревнуя не по разуму (Рим. 10, 2), извратили Закон Божий своими ложными толкованиями. Они принимали для себя руководством не только закон Моисеев в письмени, но и устные предания старцев (Мф. 15, 2; Мк. 7, 3, 5) или, как выражается Иосиф Флавий, «предания отцев». Эти предания состояли иногда в объяснении общих положений Моисеева закона и касались как гражданской жизни, так и разных обычаев и обрядов в связи с вероучением. Фарисеи считались лучшими знатоками закона (Ин. 7, 48; Деян. 22, 3) и имели много учеников (Мф. 22, 16; Лк. 5, 33). Они были так многочисленны, что трудно было найти в Иудее город или селение, где бы их не было (Лк. 5, 17); они заседали также в синедрионе, высшем судилище (Деян. 5, 34; 23, 6). Значение их увеличивалось еще тем уважением, которым они пользовались у народа, так что участие их в делах государственных имело нередко решающее влияние. Но, сами потеряв дух благочестия (Лк. 11, 39), они не могли быть для народа учителями истины. Оставив в стороне существо закона, духовную сторону его (Мф. 23, 23), фарисеи исключительно старались о соблюдении внешних предписаний его, а также мелочных и маловажных преданий прежнего времени (ст. 24). Вместо того, чтобы, помня увещания древних пророков (Ис. 1, 10–18), соединить дела внешнего благочестия с чистотой души и святостью жизни, они мнилиугодитьБогу именно только внешними делами – постом (Мф. 9, 14), молитвою (23, 14), приношениями десятины в храм (ст. 23). К делам внешнего благочестия, которые не осуждаются безусловно (Мф. 23, 23), они привязали поистине бремена тяжелыя и неудобоносимыя (ст. 4), придав действиям безразличным в нравственном отношении или только полезным в житейском быту обязательную силу и значение обрядов, освященных отеческой заповедью, как, например, омовения рук, блюд, чаш, кружек, котлов и скамей (Мк. 7, 3–4; Лк. 11, 39). Понятие о хранении субботы, выраженное фарисеями во многих случаях (Мф. 12, 2, 10; Мк. 2, 23; 3, 2; Лк. 6, 1, 7; 13, 14; Ин. 5, 10; 9, 14, 16), было несогласно с Моисеевым законом и составляло для совести также бремя нелегкое. Вообще, отделяя в деле веры внешнее от внутреннего, фарисеи, при соблюдении приличной внешности, не гнушались порочных мыслей и желаний, даже более – безнравственных поступков и преступлений. Хотя они допускали бытие духов и бессмертие души (Деян. 23, 8), но это верование едва ли могло оказать благотворное влияние на нравственность, потому что они не признавали чисто свободных действий, подчиняя свободу судьбе, предопределяемой от Бога. Главной отличительной чертой фарисеев было лицемерие, которое заставляло их часто говорить одно и делать другое (Мф. 23, 3). Имея правду только наружную (5, 20), по внешности представляясь людям праведными, внутри они были исполнены лицемерия и беззакония (23, 28), хищения и неправды (ст. 25), уподоблялись, по выражению Господа, «окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (ст. 27). Свое благочестие они старались выставить напоказ, чтобы все видели и прославляли их (6, 1; 23, 5). Желая явить в себе ревнителей веры, они предпринимали далекие путешествия для обращения в иудейство хотя одного иноплеменника (23, 15), строили гробницы пророкам, украшали памятники праведников (ст. 29) и в то же время поедали домы вдов (ст. 14). Требуя от других безусловного покоя в субботний день, сами не считали грехом нарушение этого покоя в том случае, если грозил им вещественный ущерб (Мф. 12, 11; Лк. 13, 16; 14, 5). Строгие посты их, унылые и мрачные лица во время лощения (Мф. 6, 16; 9, 14), милостыни, раздаваемые в синагогах и на улицах (6, 2), продолжительные молитвы, совершаемые на виду всех в синагогах и на углах улиц (6, 5; 23, 14), – все это было одно лицемерие, без истинного сердечного благочестия, а посему Господь постоянно называет фарисеев лицемерами (Мф. 6, 2, 5, 16; 23, 13–14 и т. д.). С лицемерием эти вожди народа соединяли ненасытное честолюбие и духовную гордость, по которой они только себя считали святыми и праведными. И так как самомнение их опиралось на совершенства и добродетели только мнимые, то они выражали крайне щекотливое самолюбие, соединенное с полным презрением ко всем, не принадлежащим к секте их. Делая все для того, чтобы прославляли их люди (6, 2), они любили предвозлежания на пиршествах, председания в синагогах и приветствия на площадях, и чтобы люди звали их: учитель, учитель (23, 6, 7)! С тою же честолюбивою целью они расширяли хранилища свои и увеличивали воскрилия одежд своих (ст. 5) чтобы не смешаться с толпою. Надмеваясь своими мнимыми совершенствами, они считали себя далеко не такими, якоже прочий человецы (Лк. 18, 11), и ставили себя гораздо выше людей обыкновенных; с другими людьми – грешниками и мытарями – не входили в общение из боязни оскверниться (Мф. 9, 11; Лк. 5, 30), а на простой народ, обученный в законе, смотрели с глубоким презрением: народ сей, иже не весть закона, прокляти суть (Ин. 7, 49). Впрочем и между этими порождениями ехидны (Мф. 3, 7) встречались люди с неиспорченным сердцем и здравым смыслом, как, например, Никодим (Ин. 3, 1) и Гамалиил (Деян. 5, 34); из числа их некоторые впоследствии уверовали во Христа (Деян. 15, 5).

В новозаветных писаниях нередко вместе с фарисеями упоминаются и книжники (Мф. 5, 20; 12, 38; 15, 1; 23, 2 и др.), называются даже «книжники фарисейской стороны» (Деян. 23, 9) и «законник из фарисеев» (Мф. 22, 35). Эти книжники, очевидно, не составляли какой-либо отдельной секты, а были люди, занимавшиеся изучением и толкованием закона. Умножение их относится еще ко временам Ездры. После плена вавилонского это сословие получило большое значение между иудеями, чему содействовали частью пример Ездры и старание его дать народу учителей, хорошо знакомых с законом, который неизбежно пришел в забвение в смутное время плена, а частью – особая потребность в таких наставниках, потому что с этого времени язык еврейский потерпел значительные изменения в устах народа от влияния языка арамейского. По мере того, как арамейский язык входил в большое употребление в Палестине, язык священных книг становился менее понятным для народа и появлялась настоятельная надобность в изъяснении прочитанных мест более понятным языком. Таким образом требовалось особое изучение Священного Писания, и нужны были люди, которые посвятили бы себя этому делу. Ездра – первый называется «совершенным учителем закона Бога Небесного» (1 Езд. 7, 12, 21), «книжником, учившим словам Заповедей Господа и законов Его в Израиле» (ст. 11. ср. Неем. 8, 4. 9); к нему собирались «главы поколений от всего народа, священники и левиты, чтоб он изъяснял им слова закона» (ст. 13). Садок, современник Неемии, также носит название книжника (Неем. 13, 12). Вообще с этого времени появились в Иудее некоторые люди, сведущие в законе, книжники, которые были вместе и учителями народа. Но книжники, толковавшие народу буквы священных книг, оставались чужды духа закона, и внимание их не простиралось далее внешности. Они были верны стремлению Ездры – удалить из среды Израиля все чуждое, иноземное, и утвердить в народе Закон Моисеев, но, при достижении этой цели, хотели ограничиться внешними предписаниями, определявшими каждый шаг иудеев и оставлявшими в стороне нравственные требования. Эта внешняя «стена» закона, как они называли свои предписания, казалась им необходимою для ограждения закона от нарушений; чем такая стена была больше, тем она казалась им лучшею для предназначенной цели. Внешнее состояние Израиля после вавилонского плена много способствовало усилению такого стремления книжничества: не только нужно было входить в сношения с язычниками, изучать языки их, нравы и обычаи, но даже покоряться их власти. Прошло то время, когда евреи, обособленные в своей земле, ревниво охраняли себя от влияния чужеземных народностей: теперь эти народности со всех сторон сами вторгались к ним. Книжники, окружая закон стеною своих мелочных предписаний, думали предохранить веру от повреждения, но сделали только то, что внутренняя сторона веры, дух закона, совершенно исчезали во множестве измышленных ими ограничений и внешних предписаний. В этом отношении книжники были сходны с фарисеями (Лк. 20, 46–47) и вместе с ними наблюдали за Иисусом Христом со злобною целью уловить Его в чем-либо (6, 7; 11, 54), порицали действия Его (5, 30; 15, 2) и вообще старались поставить Его в затруднение (Мф. 12, 38). Одни из книжников были членами главного иудейского судилища Синедриона, – такие в новозаветных писаниях представляются действующими вместе с первосвященниками и старейшинами (Мф. 2, 4; 20,18; 21, 15; 26, 57; 27, 41; Мк. 14,1, 43; 15, 1; Лк. 22, 2; 23, 10; Деян. 4, 5), а иные, и, без сомнения, большая часть, занимались чтением и толкованием закона народу в синагогах или же обучением юношества.

Хотя позднейшие иудейские писатели относят начало синагог к самой глубокой древности, но о них не упоминается ни в Пятикнижии Моисея, ни в писаниях пророков, ни в Книге Неемии, где говорится просто о чтении закона пред народом (Неем. 8, 2, 5–8). Вероятно, чтения закона, входя, по примеру Ездры, в обыкновение, в непродолжительном времени привели к мысли об определенных местах для собрания слушателей и учителей закона. Явившись вскоре после Ездры, синагоги множились по всей Палестине, а впоследствии и в других странах – между иудеями рассеяния. В Евангелиях упоминается о синагогах в Назарете (Мф. 13, 54; Мк. 6, 2; Лк. 4, 16) и Капернауме (Мф. 12, 9; Мк. 1, 21; Лк. 7, 5; Ин. 6, 59), а в Книге Деяний Апостольских – в городах сирийских, малоазийских и греческих (9, 2; 13, 5, 14, 42; 14, 1; 17, 10; 18, 4, 19; 19, 8). Большие города имели даже несколько синагог (Деян. 9, 2, 20), а в Иерусалиме, по иудейским сказаниям, их было от 460 до 480. Праздники, и преимущественно суббота, как дни, исключительно посвященные Богу, скоро сделались определенными днями для собраний в синагогах. Впоследствии к таким дням присоединены были 2-й и 5-й дни недели. Чтения производились как из Пятикнижия Моисеева, для чего оно и было разделено на 54 главы (параши), так и из писаний пророческих и учительных Ветхого Завета. Кто-либо из собрания обыкновенно прочитывал вслух место Священного Писания и потом изъяснял его в свободной речи (Лк. 4, 16). Из должностных лиц синагоги известны: начальник (Мк. 5, 35; Лк. 8, 41, 49; 13, 14; Деян. 18, 8,17), смотревший за порядком собраний (Лк. 13,14; Деян. 13, 15); старейшины (Лк. 7, 3), которые также называются начальниками (Мк. 5, 22; Деян. 13, 15), вероятно потому, что составляли под председательством главного начальника совет, управлявший делами синагоги; вестник, предначинавший в собрании молитвы и исправлявший обязанности писца и посыльного, и наконец – служитель (Лк. 4, 20), хранивший книги и наблюдавший за чистотою здания. От синагог были отличны молитвенные дома, которые устраивались большею частью за городом, вблизи текущих рек (Деян. 16, 13) для удобства омовений, какие иудеи совершали пред молитвою.

Начало общественных школ у иудеев принадлежит сравнительно позднему времени; предание говорит, что Иисус, сын Гамалиила, о котором упоминается в Книге Деяний Апостольских (5, 34), первый завел по городам школы. Как ранее получалось образование, – об этом не осталось ясных исторических свидетельств; «собирайте около себя многих учеников» – это было одним из руководственных правил древней синагоги. Эти собрания заменявшие школы, могли происходить в частных домах самих учителей или же в синагогах и в Иерусалиме при храме, где в пристройках было много помещений, предназначенных для ученых собеседований (Лк. 2, 46). Гамалиил именно называется «законоучителем, уважаемым всем народом» (Деян. 5, 34). Учителям вообще было присвоено почетное название «равви», которое так часто дают Иисусу Христу как ученики Его (Мф. 26, 25, 49; Мк. 9, 5; 11, 21; Ин. 1, 38; 4, 31; 6, 25; 9, 2), так и народ (Мк. 10, 51; Ин. 20, 16). Главной задачей своей книжники почитали изучение Моисеева закона не только в теории, но и в практическом приложении его к жизни, и, расходясь между собою в толкованиях, разделялись на несколько школ. Из этих школ особенно известны школы Гиллела и Шаммаи, бывшие в противоречии по разным вопросам, касавшимся семейной жизни, пищи, омовений и т. д. Господь обличает книжников наравне с фарисеями в том, что они затворяли Царство Небесное человекам, – сами не входили и хотящих войти не допускали (Мф. 23, 13), – называет их безумными и слепыми вождями, честолюбивыми лицемерами, оцеживающими комара, а верблюда поглощающими, кажущимися людям праведными, а внутри исполненными лицемерия и беззакония (ст. 5. 16, 24, 28), – возвещает им горе за то, что они оставили без внимания важнейшее в законе, суд, милость и веру (ст. 23). Непонимание смысла закона и высших требований его, мелочность определений, толкований и ограничений, измышленных книжниками и проводимых с крайней последовательностью, были отличительными чертами их, переданными как бы по наследству раввинству, которое, в свою очередь, произвело талмуд, наполненный столь же мелочными и странными мнениями раввинов. Постоянно вторгаясь своими предписаниями в обыденную жизнь, талмуд из самых обыкновенных и безразличных действий делает для иудея вопрос совести.

Саддукеи, составлявшие другую иудейскую секту, в одном были согласны с фарисеями и книжниками, именно во вражде к Иисусу Христу и учению Его (Лк. 6, 7; 11, 54; Мф. 16, 1, 6, 11; 22, 23; Лк. 20, 27; Деян. 4, 1; 5, 17), а во всем прочем резко отличались от них. Иудейское предание соединяет происхождение саддукейства с именем Антигона Сохо, жившего во второй половине III столетия до Р. X. Ученик его Садок, не поняв учения своего учителя о бескорыстном служении Богу, дошел до отрицания воздаяния по смерти и жизни загробной, и таким образом положил начало особой секте, получившей от него свое имя. Последователи его, в противоположность фарисеям, признали правилом веры один только писаный закон, а «многие заповеди, – замечает Иосиф Флавий, – переданные фарисеями народу по преемству от отцов и написанные в Моисеевом законе, саддукеи отвергли, говоря, что должно соблюдать заповеди, не заимствованные из предания отцов, а только написанные». Отвергая загробную жизнь, они учили, что душа перестает существовать вместе с телом, и что посему не будет ни воскресения мертвых (Мф. 22, 23; Мк. 12, 18; Лк. 20, 27), ни наград и наказаний по смерти. Они не допускали существования Ангелов (Деян. 23, 8) и отрицали вопреки фарисеям судьбу или предопределение, управляющее человеком, говоря, что «от выбора самого человека зависит добро и зло и что каждый в силу свободной воли склоняется к тому или другому». От Мессии саддукеи ожидали для себя исключительно земных благ. Не допуская другой жизни, кроме временной, и зная, что по Слову Божию в законе Моисеевом благосостояние ее зависит от исполнения этого закона и бедствия происходят от нарушения его, они были строгими и точными исполнителями обрядов Моисеева закона. Смотря с пренебрежением на народ, благоговевший пред фарисеями, и ненавидя самих фарисеев, строгие и суровые в своей жизни саддукеи не искали должностей, и если иногда делались членами синедриона (Деян. 23, 6 ел.) и достигали даже первосвященства, то без сомнения, благодаря своему богатству, родству и связям. Горделивое обращение с лицами, не принадлежавшими к кругу их, сухость и жесткость, выказываемые ими, не располагали в пользу их, так что они вообще были нелюбимы народом, и если, по замечанию Иосифа Флавия, «получали начальническую должность, должны были слушаться советов фарисеев, чтобы иначе не сделаться несносными для народа». Понятно, что саддукейство было особенно любимо не многочисленным классом народа, но влиятельным, – именно людьми знатными и богатыми, которым не нравилась мелочная, сложная и запутанная обрядность фарисеев и книжников.

Кроме сект – фарисейской и саддукейской, принимавших нередко живое и деятельное участие в событиях, совершавшихся в Иудее, были в народе иудейском еще отшельники, которые вдали от бурь житейских, шума и суеты страстей проводили жизнь в безмолвной пустыне. Они известны под именем ессеев и старались соединить жизнь созерцательную с деятельной, но, живя вдали от населенных мест, не имели особенного нравственного влияния на народ. Хотя главным положением в учении ессеев было то, что Бога должно чтить только в духе и истине, посредством добродетели сердца, а не посредством внешних действий, тем не менее вся жизнь их была наполнена строгим выполнением мелочных предписаний братства. Это братство окружало себя особою таинственностью от низших членов и с постепенностью допускало вновь поступающих. Каждый из них должен был сначала прожить год вне общества, получая от него только заступ, белую одежду и передник. Потом, в течение двух лет, дозволялось емуучаствовать наравне с другими в омовениях, но отказывалось в общей трапезе. Затем на него налагалось еще двухлетнее испытание, и тогда наконец он удостаивался полного принятия в братство и участия в общей трапезе. Все эти четыре класса так строго отделялись один от другого, что не только не допускалось общение в трапезе высшим и низшим, но даже случайное прикосновение низшего члена к одежде высшего считалось осквернением, после которого последний омывал себя. При общем развращении нравов, господствовавшем в то время, ессеи отличались трудолюбием, благотворительностью, гостеприимством, честностью и безусловным повиновением власти. Но, несмотря на эти похвальные качества, их едва ли не более всего занимало какое-то мелочное внешнее благоприличие, какая-то щепетильная, жалкая заботливость об опрятности, которой они напрасно старались придать символическое значение. Несколько раз в день они неопустительно совершали омовения; во избежание осквернения употребляли пищу, приготовленную только ими самими, и скорее решились бы умереть с голоду, чем напитаться обыкновенною пищею народа. Посылая дары в Иерусалимский храм, они не ходили туда ни для принесения жертв – из отвращения к умерщвлению животных, ни для отправления праздников, потому что «почитали более достойным совершать священнодействие среди своего совершенно святого и чистого общества». Впрочем пренебрегая обрядовым служением в храме, ессеи в соблюдении внешних постановлений не законных только, но также измышленных ими самими, едва ли даже не превосходили фарисеев. Хранение субботы у них доведено было до крайне суеверной строгости, и при этом они не делали никаких уступок и послаблений: в субботу они не только не зажигали огня, приготовляя пищу в предшествующий день, но и не переставляли сосуда с места на место. Вообще, если фарисеи смотрели на себя, как на людей особенных, избранных, то ессеи считали себя еще выше – избранными из избранных.