Текст книги "Танцующая в Аушвице"

Автор книги: Паул Гласер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Новый родственник

Через два года после разговора с бабушкой Ио я оставляю свой автомобиль на парковке в Брюсселе и направляюсь ко входу в главное здание Европейской комиссии. Это большое офисное здание современной постройки расположено на Ветстраат[43]43
  “Улица Закона” расположена в центре Брюсселя. На ней находятся главные учреждения бельгийских федеральных властей и Евросоюза.


[Закрыть]. Вот оно – сердце Евросоюза, думаю я, отмечаясь на пропускном пункте. Организация, директором которой я являюсь, подала заявку на финансирование инновационного проекта. Меня пригласили защитить проект перед директором департамента и сотрудниками, курирующими это направление. Чтобы увеличить шансы на выдачу субсидии, я договариваюсь о встрече еще и с представителем комиссара Европейского союза. Так я рассчитываю заручиться не только административной, но и политической поддержкой проекта.

Разговор с директором проходит успешно, и после него меня принимает член кабинета комиссара. К моему удивлению, у него такая же фамилия, как и у меня. Фамилия, не слишком распространенная в Нидерландах, причем он тоже голландец. Когда мы знакомимся, он читает на визитке мое имя, и его тоже охватывает любопытство. Отклоняясь от темы встречи, он сразу же начинает выяснять, есть ли у нас общие корни.

– Меня зовут Рене, – между делом представляется он.

– Как моего брата, – тут же реагирую я, и мы, не сговариваясь, переходим на “ты”. Пытаемся выяснить, являемся ли мы – пусть даже дальними – родственниками. Кузены и кузины, дяди и тети – вспоминаем всех, но чье бы имя ни называлось, мы не находим точек соприкосновения. Но Рене не сдается.

– А ты случайно родом не из Неймейгена? – спрашивает он.

– Лично я – нет, – отвечаю я. – Но мой отец и его сестра жили там со своими родителями.

– Ну вот! Тогда мы точно одна семья, – радуется он. – Все мои тоже из этого города.

Мы говорим еще целый час, но, кроме Неймейгена, больше ничего, объединяющего нас, не находим. До предмета моего посещения мы так и не добираемся и договариваемся встретиться еще раз через месяц. За это время он изучит мой проект.

Спустя месяц я снова приезжаю в Брюссель. Рене радушно приветствует меня и выкладывает все с порога. Вместе со своим отцом они снова просмотрели все ветви семейного древа и все-таки нашли точки соприкосновения. Знаю ли я тетушку Розу из Стокгольма, спрашивает он. Вот оно – связующее звено! Оказывается, его отец и тетушка Роза – кузен и кузина. Значит, и мой отец – кузен его отца, говорит он. Но мой отец никогда не рассказывал мне, что у него есть двоюродный брат или сестра. Некоторое время мы еще болтаем на семейные темы, это его очень интересует. А потом, после окончания деловых переговоров, мы вместе идем обедать.

Мы оба рады, что обрели новых родственников. Выходит, что он и я, мы оба принадлежим к одному роду. Получается, мы троюродные братья. Несмотря на то, что я считаю это весьма отдаленным родством, открытие меня радует. Рене воспринимает это несколько иначе. Весть о нашем новоявленном родстве он принимает близко к сердцу, рассказывает мне о своих еврейских корнях и о том, что почти все ветви его семьи были уничтожены во время войны. Он перечисляет мне имена сестер и братьев своих родителей, имена их детей. Повезло лишь его родителям. В то время они жили в Голландской Ост-Индии, а там никто не преследовал голландцев еврейского происхождения.

Для Рене я оказался первым Гласером, с кем он столкнулся в своей жизни. И он был счастлив обрести нового члена семьи, хотя родство наше довольно далекое. Он даже смущает меня своей искренней радостью. Семья моей жены насчитывает множество племянников и племянниц, их сотни. С некоторыми из них мы даже дружим, но среди них нет ни одного троюродного брата и ни одной троюродной сестры. Едва ли у меня могут с ходу вспыхнуть родственные чувства по отношению к столь дальнему родственнику, но Рене – такой симпатичный парень, и мне вполне понятен его энтузиазм. Может, со временем и я полюблю его как брата, думаю я. Я возвращаюсь в Нидерланды с одобренным запросом на субсидию в кармане. Мы с Рене договариваемся не терять друг друга из виду.

Дома я продолжаю размышлять о брюссельской встрече. И не столько о вновь обретенном троюродном брате, который готов воспринимать меня как ближайшего родственника, сколько о его еврейских корнях. Медленно до меня доходит, что его погибшие родственники – это же и мои погибшие родственники. Может, меня это не столь уж и трогает, но для моего отца дело обстоит совсем по-другому. Все эти люди – его кузины и кузены, тети и дяди, с именами, лицами, характерами. Он помнит их по семейным праздникам, по Неймейгену, где все они раньше жили. Мой отец был когда-то чемпионом провинции Брабант по шахматам, и как-то он рассказывал мне, что в шахматы его научил играть один из его двоюродных братьев…

Когда через несколько недель я навещаю отца, я, оставшись с ним один на один, выпаливаю, что знаю семейную тайну. Отец не отвечает и держит себя стоически. Его глаза ясны, в них нет ни удивления, ни грусти. Я ничего не могу в них прочесть, не могу догадаться, что он чувствует. Он отворачивается и смотрит в пустоту.

И все-таки я не сдаюсь. Я перечисляю ему имена нескольких его кузенов, которые слышал от новоявленного троюродного брата. Говорю, что все они погибли. Погибла почти вся наша семья.

– Да, так оно и было, – подтверждает он.

И все. Разговор окончен.

Мы молча сидим друг против друга. Наше молчание не вызывающее и не нервное, как бывает, когда тебя вдруг оборвали на полуслове. В нашем молчании нет раздражения, мстительности или гнева, что на самом деле могло бы быть, потому что мой выпад застиг отца врасплох. Минуты тянутся как часы, и мы с отцом так и сидим, почти спокойно. Понятно, что он ни о чем не хочет говорить, не хочет выпускать наружу свое прошлое. Я делаю попытку встать – и тут он прерывает наше молчание. Дает мне совет.

– Люди находят интересным вопрос об их еврейском происхождении, и почему-то их тянет заглянуть в полную ужасов историю еврейского народа, – говорит он. – Но я считаю, что лучше об этом молчать и держать все секреты при себе. Практика показывает, что рано или поздно все это оборачивается против тебя.

В последующие два года я еще пару раз пробую заговорить с отцом о прошлом нашей семьи. Но отец хранит молчание, а что касается еврейской темы, так здесь его вообще расспрашивать о чем-либо бесполезно.

Однако меня эта тема по-прежнему тревожит, я регулярно вспоминаю встречу с нашим дальним родственником. И молчание отца тоже не перестает меня занимать. У меня не укладывается в голове, что большая часть моей родни была попросту уничтожена. Не в средние века и не в какой-то далекой стране, а прямо здесь, в центре Европы, всего лишь одно поколение назад. Я действительно не могу себе этого представить. Вокруг меня – честные законопослушные граждане, и если в этом обществе кто-нибудь кого-нибудь убивает, об этом назавтра трубит вся пресса. Если бы убили мою бабушку или, скажем, дядю, это я еще как-то смог бы переварить, хотя подобное известие меня бы сильно взволновало. Кто убийца, совершивший это преступление? Он пошел на убийство из ревности, из мести? А может, из-за денег?..

Наверняка я стремился бы докопаться до истины, а потом, возможно, попытался бы понять мотивы, толкнувшие преступника на этот шаг, и как-то их объяснить. Но то, что наряду со многими другими семьями была убита вся наша семья, погублен весь наш род, – это представляется мне слишком абстрактным и выходит за рамки моего понимания. Это превосходит мою способность оценивать событие эмоционально. Недоумение и холодное отстранение – это единственная реакция, которая мне остается.

Один мой друг рассказывает, что ему как-то попалась “Книга памяти города Неймейгена”. В ней встречаются имена моих родственников. По словам друга, книга посвящена годам Второй мировой войны, и фамилия Гласер упоминается в ней именно в этом контексте. Я достаю эту книгу, открываю ее – и тут же натыкаюсь на фотографии наших родственников.

Впервые вижу их лица и узнаю имена: Сара, Мип, Давид, Эстер, Гарри и многие другие. Почти все они погибли, сообщается в книге. Перелистывая страницы, я обнаруживаю еще одну фотографию – трех девочек в возрасте от 14 до 17 лет. Красивые темноволосые девочки, улыбаясь, смотрят в камеру. Это сестры Гласер, и я непроизвольно думаю о трех своих дочерях, тоже сестрах Гласер, таких же темноволосых и красивых: еще больше сходства я подмечаю в разрезе глаз, позах, манере смеяться. Быть может, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, что я все это действительно вижу.

Снова и снова мой взгляд возвращается к трем сестрам. Абстрактное отношение к погибшей семье как к чему-то, что меня не касается, постепенно уходит.

“Особенно печален рассказ о скрывавшейся от нацистов семье Гласер, – читаю я в книге. – Глава семьи Давид, торговец сельхозпродукцией, в 1942 году принял решение спрятать семью от нацистов. О том, где организовать убежище, он посоветовался с неким фермером, своим хорошим деловым партнером. Фермер не мог спрятать семью у себя. Его ферма была совсем небольшой, находилась рядом с оживленной трассой, и туда каждый день наведывалось много людей. А вот его брат, живший на большой ферме далеко за городом, был готов принять семью Давида.

17 ноября 1942 года, в день крупнейшей нацистской облавы, семья отбыла по указанному фермером адресу. На ферме семья чаще всего пряталась в доме. Играть детям во дворе тоже было опасно, поэтому играли дети в амбаре. Отец помогал хозяину фермы по хозяйству. Несмотря на относительную безопасность, время от времени возникала угроза облавы, и всем членам семьи Гласеров приходилось немедленно покидать дом. По несколько часов, а иногда даже дней они блуждали по округе, пока хозяин фермы не сообщал, что опасность миновала.

Каждую неделю на ферму заезжала подруга семьи Гласер, и как-то Давид попросил ее при случае купить им недостающий стул, чтобы было на чем сидеть у камина. Та купила в Неймейгене стул и оставила его у владельца маленькой фермы, чтобы тот переправил стул в хозяйство брата.

Так получилось, что свояк подруги, бывший в курсе ее еженедельных поездок на ферму, а также покупки стула, в начале июня 1943 года из-за какого-то незначительного инцидента попал на заметку полиции. Под давлением полиции ему с женой пришлось примкнуть к «восторженной толпе», которая приветствовала немцев, маршировавших по городу. У мужчины была расшатанная психика – он наблюдался у психиатра. Прессинг полиции вкупе с немецким парадом произвели на него столь сильное впечатление, что он снова захотел быть на хорошем счету у властей. Поэтому рассказал в полиции все, что знал о покупке стула. Тут же была организована карательная операция. Агенты наводящей на всех ужас политической полиции направились по адресу, куда был доставлен стул, но никого там не обнаружили. Тогда агенты помчались на отдаленную ферму брата получателя стула, нашли там семью Гласер и всех арестовали. Через транзитный лагерь Вестерборк семья Гласер в полном составе была депортирована в лагерь смерти Собибор, где и погибла в газовой печи 2 июля 1943 года”.

Три сестры Гласер (слева направо): Сара, Мип и Фрида

Закончилась эта печальная история тем, что полицейские агенты, принимавшие участие в аресте, получили по 60 гульденов премии, а стул, сыгравший в ней роковую роль, был изъят у фермера и в качестве трофея украсил кабинет начальника политической полиции. Фермера, рискнувшего приютить еврейскую семью, тоже арестовали. Как уж он там оправдывался, неизвестно, но в декабре 1943 года его отпустили на свободу.

Я снова вглядываюсь в лица на фотографии, а сестры Гласер смотрят на меня. Такое могло случиться и с нами, понимаю я, с нашими тремя дочерьми. Такая судьба – это вопрос лишь слепого везения или невезения. Сестрам Гласер не повезло: они родились не в то время и не в том месте. Сестры Гласер не сделали ничего плохого, но их выкинули из общества, преследовали, а потом схватили – в ходе охотничьего рейда доблестных голландских офицеров, заработавших на этом небольшую прибавку к жалованью. Ну а потом сестер убили, в чужих краях, подальше от глаз наших добропорядочных граждан. Сестры смотрят на меня с фотографии и видят, как я плачу.

Предательство и кокетство

Утро среды 6 октября 1942 года начинается так же, как и всякое другое утро. Это прекрасный осенний день. Ближе к обеду я еду на велосипеде в Хилверсум. Мама остается “дома”. Я делаю кое-какие покупки, пью чай на террасе гранд-отеля “Гоойланд” и в половине шестого возвращаюсь назад.

У виллы семьи Колье стоит такси. Наверняка это Кейс, наш важный господин, это его замашки – ездить исключительно на такси. Я думаю так еще и потому, что перед дверью мается таксист, который, видимо, ждет, чтобы с ним расплатились. Однако в окне кухни я замечаю полицейского, беседующего с четой Колье. Я стремительно разворачиваюсь, снова вскакиваю на велосипед и собираюсь рвануть с места, но полицейский оказывается проворнее меня, он выбегает на улицу и, размахивая пистолетом, кричит: “Стой, не то стрелять буду!” О бегстве нет и речи, я слезаю с велосипеда и плетусь за полицейским.

– Именем закона вы арестованы, – говорит он мне, засовывая пистолет в кобуру. – Мне известно, кто вы такая. Вы – мефрау Роза Гласер, еврейка, попытавшаяся избежать отправки в Вестерборк. Кроме того, у вас на руках имеется фальшивое удостоверение личности на имя Корнелии Донкерс.

Он жестом приказывает мне войти в дом.

Впрочем, полицейский ведет себя вежливо и производит хорошее впечатление. Он дает мне понять, что ему крайне неприятно то, что он вынужден делать. Мне не нужны его утешения, но когда я поднимаюсь наверх в наши комнаты и застаю там мать, всю в слезах и со скудной поклажей, упакованной в дамский чемоданчик, силы меня оставляют. Я молю полицейского взять все, что у нас есть, и заклинаю его всем святым отпустить нас с матерью на все четыре стороны.

– Это слишком опасно, – вздыхает он, – поймите, я делаю это не по собственной воле! Нам позвонили из амстердамской Sicherheitspolizei[44]44
  Полиция безопасности (нем.).


[Закрыть]. Там очень хорошо осведомлены обо всем, что касается вас. Я думаю, вас наверняка кто-то выдал.

Каждой из нас он разрешает взять по чемоданчику с вещами. Я умудряюсь незаметно передать господину Колье шкатулку с девятью тысячами гульденов и кое-какими украшениями. Всю нашу с мамой одежду мы тоже оставляем у них.

Я снова вспоминаю сагу о Лоэнгрине. Как только откроется имя, придет беда. Мечтательной школьницей я часто размышляла над этой фразой, глядя на играющий солнечными бликами Рейн. Почему? Быть может, то было смутное предчувствие. И вот теперь, когда мое настоящее имя открыто, для нас начинается ад.

На такси полицейский доставляет нас в участок в Наардене. Другие полицейские в участке тоже очень приветливы и угощают нас чаем. Они клянут нынешнюю ситуацию и сожалеют о собственном бессилии. В тот же вечер, где-то в половине восьмого, в участок звонит Кейс и, к нашему удивлению, очень скоро появляется перед нами.

– Кейс, – спрашивает мама, – не знаешь, как так получилось, что мы оказались здесь?

– Без понятия, тетушка, – разводит руками он. – Как только я узнал, что вас забрали в полицию, я тут же поспешил сюда. Надеюсь, что вас скоро отпустят. Вчера я был в Хейно. Эсэсовцы забрали оттуда вашего мужа и перевели его в Вестерборк. Выяснив это, я направился в Вестерборк, но сумел доехать поездом только до Хогхалена. Остаток пути я проделал на такси. Сами понимаете, обошлось мне это недешево. После долгих поисков я отыскал наконец лагерь Вестерборк, но проникнуть туда не смог. Я попытался что-то разузнать о вашем муже, но вроде бы в тот же вечер его увезли куда-то еще. Я понимаю, что для вас с Розой это большое горе. Мне хочется вам чем-то помочь…

Все еще ошеломленные арестом, мы не знаем, как реагировать на сообщение Кейса. Я благодарю его за поддержку, и он уезжает. Вскоре после него в участке появляется мефрау Колье. Хотя теперь она знает, что мы обманули ее, назвавшись вымышленными именами, она по-прежнему к нам добра, и мы договариваемся по возможности держать связь.

Сперва на допрос вызывают маму, а следом за ней – меня. Когда я спрашиваю детектива, как они сумели нас найти, он говорит то, чему мне не хочется верить. Он предполагает, что донести на нас мог только один человек, и этот человек – Кейс.

– Без его доноса в Sicherheitsdienst мы никогда бы не вышли на ваш след, – признается он мне.

На следующее утро нас переводят в амстердамскую тюрьму, а оттуда через неделю перевозят в Вестерборк. Там нас причисляют к так называемой категории S (Strafe)[45]45
  Наказание (нем.).


[Закрыть], поскольку мы добровольно не откликнулись на призыв отправиться в лагерь. Поэтому, как мне стало известно, нас прямиком этапируют в Польшу. А там, по слухам, идет физическая зачистка, иными словами, нас всех убьют. Надеюсь, что я, как всегда, выкручусь, а вот для мамы это означает катастрофу.

Так или иначе нам надо любым способом задержаться здесь, в Вестерборке. Я должна привлечь к себе внимание, сделаться полезной, вскружить кому-нибудь голову, что-то организовать и украсить… Нас бросили сюда без суда и следствия, нас лишили всех прав. То, что рассказывают евреи, бежавшие из Германии в Нидерланды еще до войны, не оставляет надежды. Помочь нам никто не сможет. И не захочет.

Вот и после того, как мы оказываемся в Вестерборке, никто для нас ничего не может сделать. На нас лежит клеймо категории S. Снять его с нас не может никто, кроме Sicherheitsdienst. Наше положение кажется безнадежным, но мне удается привлечь к себе внимание начальника барака, русского эмигранта. Он находит меня весьма привлекательной, и, несмотря на весь этот ужас, я показываю ему, как танцевать степ. Он пристраивает меня работать санитаркой. А уж я забочусь о том, чтобы в госпиталь положили маму. Там моими стараниями ее признают не transportfaehig[46]46
  Транспортабельной (нем.).


[Закрыть]. Таким образом нас “забывают” зарегистрировать на транспорт, которым на следующий день всех остальных этапируют в Польшу. Я перевожу дух. “Но на сколько дней мне удалось отсрочить неизбежное? – спрашиваю я себя. – Нужно пытаться зацепиться здесь понадежнее”.

Через несколько дней после нашего прибытия в Вестерборк происходит нечто потрясающее. Я бреду по грязи с тачкой и рюкзаком с парой одеял. Внезапно я поднимаю голову и среди множества мужчин, женщин, детей… вижу своего отца! А ведь Кейс говорил, что отца уже отправили в Польшу, вспыхивает у меня в сознании, но радость встречи столь велика, что эта мысль тут же гаснет.

Отца я пристраиваю работать на кухне. Он не относится к пресловутой категории S и не подлежит немедленной отправке в Польшу, но работа тоже позволит ему продержаться здесь подольше. К тому же на кухне он может быть поближе к еде.

Пока мы здесь, я пытаюсь установить контакты с внешним миром и пишу несколько коротких писем мефрау Колье. В них я описываю ей, как здесь обстоят дела, и неизменно подписываюсь “Лия” – тем именем, под которым она меня знает. В первых письмах я пишу ей следующее.

Я много раз писала Кейсу. Но пока не получила от него ни строчки. Это не слишком любезно с его стороны. Он по-прежнему волочится за каждой юбкой?

От голода мы тут похожи на мешки с костями. Наше меню состоит из шести кусков черствого хлеба, чашки кофе без молока и без сахара, а во второй половине дня – плевка какого-то мерзкого рагу.

Я думаю, что пробуду здесь еще некоторое время. Кругом жуткая грязь. Три дня я работаю санитаркой, а еще четыре – машинисткой. Работаю очень помногу, но в виде вознаграждения получаю только еду.

Не знаете, кто нас предал? Я здесь часто молюсь, особенно – за Кейса. Надеюсь, он может так же спокойно спать, как и я.

Помимо мефрау Колье я завожу переписку и с другими людьми. Несмотря на здешнюю цензуру и жесткие ограничения, мне удается держать открытыми каналы связи с некоторыми своими друзьями и учениками школы. Здесь же я подписываюсь на “Де Телеграф”. Теперь я получаю не только множество писем, но и ежедневную газету, откуда узнаю новости со всего света.

За две недели нашей жизни в лагере я сумела многое наладить. Пристроила нас с отцом на работу, восстановила связь с внешним миром и смогла нас всех уберечь от немедленной отправки в Польшу. У меня появляется больше свободного времени. Я уже черкнула мефрау Колье несколько коротеньких записок, но сегодня приступаю наконец к написанию настоящего длинного письма. Печатаю его на пишущей машинке, которую мне выдали для работы. В этом письме я описываю ей, как нелегко мы пережили тот бурный период, после того как нас выдали немцам. И еще я пишу, что быстро сумела уже здесь, в лагере, улучшить наше с родителями положение.

Вестерборк, 27 октября 1942 года

Дорогие мефрау и менеер Колье!

Сегодня утром я получила вашу телеграмму, из которой узнала, что вы снова отправили нам две передачи, за что вам моя сердечная благодарность. Посылка для мамы уже дошла до нас, хотя мамы в этот момент не было в бараке, она сейчас лежит в госпитале. Передачу, адресованную мне, я пока еще не получила, но если я не смогу забрать ее сама, то завтра об этом обязательно позаботится отец. Между тем, вы наверняка думаете, что эта Лия хочет теперь выглядеть милой и хорошей, а сама столько времени держала нас за дураков. Все это совершенно не так, но такое поведение было для нас вопросом жизни и смерти.

Мы скрывались, потому что моего отца посадили в долговую тюрьму за растрату, так я рассказывала вам. На самом деле никаких долгов не было, а отца отправили в трудовой лагерь Хейно. Мы утаили от вас правду, потому что вы еще не знали нас, а мы посчитали это единственным шансом на спасение. Господин Ван Метерен был в курсе нашей ситуации, но нам казалось, что за добро надо платить добром, и поэтому, по моей просьбе, он тоже молчал. А вот как так вышло, что нас все-таки обнаружили, этот вопрос до сих пор остается для меня большой загадкой.

Между тем, я должна еще извиниться перед вами и за то, что до сегодняшнего дня вы столь непростительно мало обо мне слышали. Получали от меня только коротенькие весточки, но вот наконец у меня дошли руки написать вам подробное письмо о том, что произошло с нами после ареста.

В тот день, когда нас задержали в вашем доме, мы были доставлены в полицейский участок в Наардене, где к нам отнеслись крайне благодушно. Но полицейский участок – вовсе не отель, и спать нам с матерью пришлось на полу, на куче каких-то старых занавесок, накрывшись нашими пальто – и еще парочкой кожаных курток, которые нам любезно уступили полицейские. В тот же вечер к нам внезапно пожаловал г-н Ван Метерен. До этого мы с матерью, равно как и полицейские, подозревали в предательстве именно его, но, поговорив с ним, мы убедились в том, что он точно этого не делал. Однако я по-прежнему пытаюсь понять, на чьей это совести, и это для меня большой-большой вопрос. Но я непременно узнаю, кто подложил нам такую свинью.

После того как на следующее утро вы принесли нам хлеб, из соседней гостиницы в Наардене (ее название у меня не удержалось в памяти) при посредничестве полицейских нам еще доставили чай и печенье с шоколадной крошкой. Где-то около одиннадцати следователь с полицейским, который арестовал нас накануне у вас дома, в роскошном автомобиле повезли нас в Амстердам, куда мы прибыли в полдень под проливным дождем. В штаб-квартире Sicherheitspolizei нас немедленно допросил какой-то тамошний сотрудник. От описания этого допроса я предпочла бы воздержаться!

Затем нас переправили в тюрьму, и с того момента мы оказались в руках немецкой полиции. Согласно заведенному порядку, нам было велено сдать все ценные вещи, в том числе и наши чемоданы, себе же мы могли оставить лишь самое необходимое. К нашему величайшему изумлению, после этого нас отвели в помывочную, где уже толпилось с десяток женщин. Все это были дамы из хороших семейств, а здесь они очутились потому, что совершили то же, что и я. Везде было ужасно грязно. Мы спали на набитых соломой мешках, брошенных прямо на пол, и должны были справлять естественные надобности в бочку, которая весь день воняла в углу. Подъем – в семь утра, а в девять вечера – спать. Раз в день в течение двадцати минут мы под строгим надзором гуляли в так называемой “камере на свежем воздухе”, накрытой сверху решеткой. В тюрьме мы пробыли с четверга 8 октября до понедельника 12-го. Оттуда, вероятно, вы получили от меня записочку с просьбой выслать мне пижаму. Но, так или иначе, надобность в пижаме отпала, поскольку во вторник 13 октября нас растолкали в шесть часов утра и вывели наружу – грузить в машины и вывозить из тюрьмы.

Сначала нам и примерно еще 200 жертвам вроде нас – в возрасте от трех месяцев до 83 лет – было велено выстроиться в гигантскую ровную шеренгу. После чего мы получили назад свой багаж и – о чудо! – наши деньги. Заглянув в чемодан, я не досчиталась белого теплого свитера, кувшина, колокольчика и двух наших красивых фонариков. Куда они подевались, разумеется, так и останется тайной.

Потом в полицейских фургонах нас перевезли на площадь Адемы ван Схелтема, где находится Еврейский совет. Мне удалось с помощью Еврейского совета передать весточку о том, что мы еще живы, Элизабет и Кейсу. Там нам выдали хлеб, кофе, колбасу и даже сигареты. После всего того, что нам довелось пережить, сотрудники Еврейского совета были столь добры к нам, что мы этого нигде и никогда не забудем.

Утром нам снова было велено паковать чемоданы, и трамваем, предназначенным для перевозки заключенных, мы проехали через весь Амстердам – мимо всего того, что было столь мило моему сердцу и что я с трудом смогу забыть. На Центральном вокзале нас уже поджидал поезд, которым заключенных должны были доставить в Вестерборк. Он отбыл в шесть минут третьего. Именно этим поездом я часто пользовалась раньше, чтобы вовремя оказаться в Наардене. Представьте мои чувства, когда я вновь проехала мимо Наардена, питая в душе слабую надежду – помахать рукой вам или господину Ван Метерену. Я даже пыталась заглядывать в окна ресторана “Ритте”, надеясь – хоть мельком – увидеть знакомые лица, но ничего не разглядела.

В Хилверсуме на станции я мельком видела брата Сербана – дирижера Венгерского оркестра из гранд-отеля “Гоойланд”. Парень посмотрел на меня с удивлением, и я предполагаю, что он уже рассказал Кейсу о нашей встрече.

Мы прибыли на место примерно в восемь вечера и под ясной луной, в сопровождении эсэсовцев, совершили чудесный полуторачасовой променад до лагеря Вестерборк. От описания этого путешествия я постараюсь вас избавить. После регистрации и стакана теплого молока конвой военной полиции отвел нас, будто гнусных преступников, в барак. Это был тот самый барак номер 83, о котором я вам уже писала. В бараке, в три яруса друг над другом, размещалось около двухсот нар, и, в полнейшей темноте отыскав себе свободные нары, мы должны были улечься на них спать – без матрасов, подушек и одеял. Мужчины и женщины, младенцы и больные, красивые и уродливые, молодые и старые – все мы перемешались в этом бараке, и, скажу честно, более свинских условий я никогда в своей жизни не видела…

В ту ночь, хотя это и не приветствовалось, мне пришлось поработать Barackensanitaterin[47]47
  Барачная санитарка (нем.).


[Закрыть] (здесь все по-немецки). На следующее утро никого из барака не выпускали, и весь день мы просидели взаперти. Но поскольку минувшей ночью я вела себя похвальным образом, Barackenleiter[48]48
  Начальник барака (нем.).


[Закрыть] отправил меня с запиской к доктору, чтобы тот выдал мне аптечку первой помощи на все случаи жизни.

Так в тот день я впервые вышла наружу.

От него же (начальника барака) я получила распоряжение выявлять в бараке больных, по возможности оказывать им помощь и ухаживать за ними.

Занимаясь этим, я мгновенно обросла в нашем бараке множеством новых знакомств, да к тому же еще в течение дня обнаружила здесь старых друзей и знакомых из Неймейгена, Ден-Боса и Амстердама, чему очень обрадовалась. Однако многие из них всего за несколько недель, на мой взгляд, очень сильно опустились и сдали.

Я сразу подумала: а меня вы все равно не получите! Дважды в неделю из лагеря отправляют большие партии заключенных, и это самое страшное. Дважды в неделю на тебя вновь накатывает ужас, поскольку никогда не знаешь заранее, чья подошла очередь, и кошмарнее этого ожидания трудно себе что-либо вообразить. Люди здесь обречены на жуткие мучения, чудовищные душевные муки, и у меня вряд ли получится все это описать… Между тем мама совсем разболелась, у нее начались приступы желчекаменной болезни. Я отвела ее в семидесятый барак. Там размещается что-то вроде пункта экстренной медицинской помощи, и она все еще находится там.

Трудно представить себе более грязный хлев, чем этот барак! Там тоже вперемежку лежат мужчины, женщины и дети. Там они едят, справляют нужду и к тому же – болеют. Наверное, излишне будет говорить, что моей матери в тамошних условиях день ото дня становится все хуже.

Примерно на третий или четвертый день я, к своему изумлению, в шедшем мимо человеке вдруг опознала своего отца! Сам он был поражен нашей встречей чуть ли не до обморока, можете себе представить! Только теперь мне пришло в голову, что вы, возможно, получали от него письма с просьбой сообщить, где мы находимся. Мой отец, между тем, проживал здесь же, в бараке номер 65.

Когда же от вас пришли посылки, произошло следующее. Мы с мамой взяли на почте адресованные нам пакеты, а пакет с едой получил отец, который, в свою очередь, снова подумал, что эта передача пришла ему от нас…

…Попробую описать здешнюю еду. Утром – чашка гадкого кофе без молока и без сахара, днем – тарелка густого супа или немного мяса с картошкой, вечером – шесть ломтиков хлеба с тонюсеньким слоем масла и снова чашка суррогатного кофе. Думаю, вы понимаете, что при таком рационе дополнительное питание нам просто необходимо. Но в связи с тем, что по сей день мы должны быть постоянно готовы к отправке в Польшу, меня все это не очень беспокоило. Однако я спокойно работала, надеясь опередить события. И, между тем, мне на самом деле “посчастливилось” (сколь бы безумным это слово ни выглядело в наших обстоятельствах!) сделать здесь прекрасную карьеру. Я стала личной секретаршей Polizei-angestellte амстердамской Sicherheitsdienst[49]49
  Полицейский представитель службы безопасности (нем.).


[Закрыть]. Очень приятный молодой человек, с которым я работаю весь день, что вызывает приступы яростной зависти у всех наших лагерников: они теперь благоговейно следуют за мной по пятам, засыпая бесчисленными просьбами. И ведь есть чему завидовать – вы только представьте себе: целый день я сижу за бюро напротив симпатичного молодого господина с большущей свастикой на мундире, и этот молодой господин очень-очень мил со мною.

Вследствие моего “особого положения” я теперь довольно крепко зацепилась в лагере, и мои родители тоже пока могут оставаться при мне. Такая моя работа – больше, чем мечта, и вот уже третий день я время от времени щиплю себя за руку, чтобы самой поверить в то, что это происходит на самом деле. Поэтому на данном этапе я остаюсь в Голландии и могу поддерживать связь с внешним миром. Официально мне разрешают писать письма лишь один раз в неделю, да и не письма даже, а почтовые открытки, но это письмо должно ускользнуть от глаз цензуры и, надеюсь, дойти до вас. Вы же мне можете писать безо всяких ограничений. Ваши письма проверяться не будут. Ответьте же мне поскорее, мне просто не терпится получить от вас какое-нибудь известие!

Теперь, когда я здесь работаю, у меня может появиться шанс на крошечный отпуск, которым я непременно воспользуюсь, чтобы навестить вас в Наардене и еще раз обо всем рассказать. Но вот чего я никак не могу понять: господин Ван Метерен мне совсем не пишет. Неужели он попал в тюрьму? Или за что-нибудь рассердился на нас? Или есть еще какие-то причины? Надеюсь, что мне не придется выдумывать их и дальше…

Напоследок, мефрау и менеер Колье, я рада передать вам сердечный привет от моей мамы, а также наши наилучшие пожелания вам – людям, которых в столь короткое время мы успели узнать и полюбить. Привет вам и от моего отца: несмотря на то, что вы его не знаете лично, он все же решил передать вам, как он вам благодарен.

Если вдруг вы надумаете навестить меня, то об этом мы можем договориться заранее, поскольку я теперь могу не бояться, что меня внезапно отправят туда, откуда не возвращаются. В общем, надеюсь, что вы дадите о себе знать в скорейшем будущем.

Всего самого доброго и крепкий поцелуй вам обоим, преданная вам Лия,

она же – Роза Гласер, барак № 83, лагерь Вестерборк

Почтовое отделение: Хогхален Ост, Дренте.

У мамы тот же адрес, только письма ей надо направлять на имя Дж. Гласер-Филипс.

Я отправила письмо и через два дня получила ответ от Магды Колье. Почта пока работала отлично. Магда написала мне в тот же день и в письме рассказала о весьма примечательном поведении Кейса.