Текст книги "Американская оккупация"

Автор книги: Паскаль Киньяр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Здесь царствует тотальное скудоумие! – шептал Риделл. – Здесь говорят впустую – ничего конкретного, ничего важного. Но ты не волнуйся, Пи-Кей: эти торгаши обречены, они пожрут самих себя.

– Политиканы, кюре, торгаши, генералы, узурпаторы! – вопил он. – Скоро общество выкинет вас из игры! Разочарование достигло апофеоза. Шкурники, мы сдерем с вас шкуры! Насильники, мы не боимся вашей силы!

Он закуривал «косячок» и продолжал:

– Не для того мы делегировали вам свою мощь, чтобы вы присвоили ее себе. Мы вернем все, что вы у нас отняли. В любом случае, вы еще не власть, вы всего лишь ее жалкие лакеи. Мы даже не станем рубить вам головы, разве что для потехи!

Воспламенившись, он выдавал лозунг за лозунгом:

– Нам нужна не социальная защищенность и не государственный канал, а Бастилии в огне! Нам нужны не чиновники от образования и не срочная служба, а мятежи, как у алжирцев, которых нам приказывают уничтожать! Давно пора объявить тиранам войну, провозглашенную еще Великой французской революцией, тотальную войну против всех высокопоставленных болтунов, беспощадную войну против всех лидеров. Политики умеют одно – сосать из людей кровь или деньги: они никогда ничего не создавали, если не считать кошмара. Неповиновение должно стать всеобщим, отречение – абсолютным и бесповоротным, иными словами, тайным. Остерегайтесь выказывать непокорность вслух! Даже эту речь лучше произносить шепотом. Мы должны укрыться под землей, как кроты, и блуждать там, под городами и пустынями, скрытно, как воры, безмолвно, как убийцы. Нужно отрешиться от всего. У нас другие ценности – созерцание, природа, плоть, дружба, наслаждение, любой экстаз, любое счастье, музыка, наркота, негры, подпольный труд, подпольные заработки, подпольное общество, ночь, мрак. Всякий раз, как государство думает, а его армия строит планы, мы тоже будем думать и отторгать. Всякий раз, как государство напрямую призовет каждого из нас, нужно, чтобы его призыв звучал в пустоте. Я выступаю за отрешение и социальную апатию, за презрение к существующему строю.

То же самое говорил Вийон в 1461 году, вспоминал Патрик. Это говорит и Мари-Жозе в 1959-м, парировал Риделл. Патрик пожимал плечами и умолкал. Риделл пожимал плечами и уходил. Потом неожиданно возвращался. Он хотел нравиться только самому себе. В глубине гаража, в каморке с застекленной стеной, он раскидывал свою одежду на тюфяке рядом с пианино и часами смотрелся в щербатое зеркало, прислоненное к канистрам.

На его походном ложе валялись конверты от «грандов» и «сорокопяток» вперемешку с американскими шмотками на продажу.

Как правило, Риделл ходил дома голый и пьяный, в таких же черных очках, как те, что он раздобыл для Мари-Жозе. Его вечно клонило в сон. Он укрывался своим просторным серым пальто вместо одеяла. Никогда не носил трусов. Торчал перед зеркалом, стараясь нарядиться в стиле чернокожих джазистов с фотографий на пластинках и с ненавистью разглядывая свое отражение. Пил виски прямо «из горла», передавая затем бутылку Антуану Маллеру, который сидел рядом в своей синей спецовке механика и глядел на него с немым обожанием.

– Насрать мне на оккупацию Запада, – взрывался Риделл. – Насрать мне на «Малыша» [26]26
  «Малыш» (Little Boy) – атомная бомба, сброшенная на Хиросиму 6 августа 1945 года.


[Закрыть], на «форды» и «шевроле», на расизм, Уолл-стрит и небоскребы!

И, вздохнув, добавлял:

– Франция – это Корея.

Он утверждал, что только негров можно считать настоящими американцами. По мнению Риделла, выбор заключался в следующем: либо чернокожие – светочи жизни, наркоманы и великие музыканты, либо сенатор Джозеф Маккарти с метлой в руке, под охраной полиции, на Капитолийском холме [27]27
  Джозеф Реймонд Маккарти (1908–1957) – председатель сенатской комиссии конгресса США, инициатор травли прогрессивных деятелей и организаций, сторонник гонки вооружений в «холодной войне».


[Закрыть].

Патрик восхищался Риделлом. Распущенность, шальные деньги или безденежье, отказ от учебы, стихи, дерзкие парадоксы, сигареты с «травкой», кокаин – всё это делало его кумиром в глазах Патрика. Риделл называл себя философом. Правда, его выступления зачастую оканчивались плачевно, ибо он предпочитал диалогам собственный монолог и ждал аплодисментов. Патрик аплодировать не умел. Как и Мари-Жозе. Она яростно спорила с Риделлом, когда тот начинал поносить борьбу феминисток, моральные ценности, пейзажи, романы и американское кино. Они считали делом чести противостоять друг другу еще ожесточеннее, чем советские и американские спецслужбы в шпионских романах того времени. Сталин против Рузвельта. Арагон против Фолкнера. Слова против образов, джазовые импровизации против киногероев. Риделл кричал, что весь мир скурвился, современное общество полностью «свихнулось», природа стала жертвой «колонизации», население земного шара продалось «этим янки», чтобы заполнять бездонную бочку Данаид – «брюхо спрута с Уолл-стрит». Империи стареют быстрее, чем сменяются поколения людей. Слова быстрее утрачивают смысл, чем губы, с которых они сошли, испускают последний вздох.

*

Мари-Жозе отдалась Патрику 28 апреля 1959 года.

В самом начале месяца, в понедельник, сразу же после занятий она поехала в Орлеан к врачу. Его адрес она нашла в телефонном справочнике. Узнав, зачем она пришла, он велел ей раздеться. Когда она осталась совсем голой, он попросил ее снять черные очки. Излишне внимательно принялся исследовать ее тело, изгиб за изгибом. Внезапно она съежилась и отступила. Пробормотала, что стесняется его. Бросилась к сваленной в кучу одежде, поверх которой лежали ее темные очки, торопливо набросила ее на себя и побежала к двери. Врач молча протянул ей предписание. Потом Мари-Жозе ставила градусник утром и вечером, проклиная эту мерзкую процедуру и собственную бесхарактерность, вскакивала на заре по звону будильника, вела сложные подсчеты. Однажды днем она пришла к Патрику в комнатку над сараем. Произнесла пересохшими губами: «Сегодня!» Они поднялись в ее спальню над лавкой. Брижит ушла на свои машинописные курсы. Папаша Вир объезжал на грузовичке окрестные фермы и хутора.

Они занялись любовью, но не достигли наслаждения. Сделали еще две попытки – тщетно. 4 мая 1959 года, за три дня до праздника Вознесения, она сказала ему:

– Я больше не могу. Мы должны бежать из этой дыры. Бросить к черту всех этих недоумков. Надо уехать в Штаты. Ведь ты же обещал мне. А теперь совсем отдалился. Прячешься от меня. Я здесь задыхаюсь.

И добавила:

– Тебя наверняка пошлют в Алжир. Что, если нам покончить с собой?

*

Патрик молчал. Она повернула к нему голову. Он сидел в расстегнутой рубашке на краю ванны и грезил, глядя в пустоту. Она тихо сказала:

– Я часто думаю: может, я просто-напросто плесень, вроде той, что растет на рокфоре?

Патрик, продолжая думать о своем, рассеянно ответил: да, возможно.

– Ты никогда меня не слушаешь! – воскликнула она и плеснула в него мыльной водой.

Патрик вскочил, рубашка у него промокла насквозь.

Ванная комната Виров была оборудована по старинке, с множеством затейливых аксессуаров, восхищавших Патрика. Мари-Жозе, напротив, считала их уродливыми, бесполезными, грязными и безнадежно устаревшими. Просторная зеленая ванна покоилась на четырех ржавых львиных лапах, ее бортики выгибались, словно края блюда для пирожных. Туалетный столик из зеленого полупрозрачного стекла опирался на ножку в виде древесного ствола. Бронзовая мыльница повторяла форму моллюска – раковину на ладони богомольца в Сантьяго де Компостела. Такими украшают резные двери во многих церквях.

Патрик, сосредоточенно шарил под мокрой рубашкой и наконец извлек из-за пазухи кусочек мыла. Он швырнул его в воду, забрызгав лицо Мари-Жозе, и вдруг отступил, испуганно глядя на приоткрывшуюся дверь.

В щель протиснулся серый кот Мари-Жозе. Он пристально взглянул на хозяйку в ванне и стоявшего рядом Патрика. Затем сел и, вытянув шею, принялся мягко, старательно вылизывать передние лапы.

– Ну вот, Кэт уже явился, – сказал Патрик. – Скоро придет и твой отец. Мне пора.

– Стой! Я сейчас выйду. Хочешь тоже искупаться? А я пока приготовлю чай. Папа в Клери, у него там дел еще часа на два. А ты весь в мыле. Брижит на своих курсах. Ты меня больше не любишь.

– Точно, – буркнул Патрик себе под нос и встал.

Он направился к выходу, опасливо обойдя кота. По пути глянул в зеркало над умывальником и пригладил волосы. Взявшись было за ручку двери, он вдруг отпустил ее. Обернулся к Мари-Жозе, которая смотрела ему вслед большими испуганными глазами. И сказал: да, верно, он ее больше не любит.

*

Мари-Жозе не решилась завести роман с Риделлом. Мари-Жозе Вир выбрала Уилбера Хамфри Каберру.

Патрик наблюдал за ними из-за стены «нижнего» сада. Или из окна своей комнаты, если немного высовывался наружу и отгибал пышную завесу плюща.

Он смотрел, как они в конце дня идут вниз по улице к реке.

Там, вдали, Мари-Жозе подтягивала за ржавую цепь черное суденышко, стараясь как можно тише свернуть и уложить ее на плоское дно.

Уилбер выводил лодку на середину реки, гребя одним веслом. Они причаливали к острову Плакучих ив. Патрик с тоскливым отвращением следил за их далекими фигурами.

Он возненавидел радостное оживление, которым светилось теперь лицо Мари-Жозе, угадывая его причину.

Уилбер по любому поводу награждал его дружескими тумаками. Патрик пытался обратить эмоции сержанта на кого-нибудь другого, но никто не желал с ним водиться: его щедрость была слишком навязчивой, а одиночество слишком многословным. Непонятная привязанность американца угнетала Патрика. Его безграничное великодушие выглядело чистым скупердяйством, когда он день за днем, точно аккуратный бухгалтер, являлся инспектировать успехи Патрика в игре на ударных. В те минуты, когда Патрик забывал, кто он, где он и что делает, когда уходил в детство и не думал о том, хороша ли его игра, Уилбер Хамфри Каберра горделиво вскидывал голову. Казалось, его огромное тело заполняет все пространство каморки.

Наконец-то этот великан-военный отдыхал душой, сидя на полу бывшего штаба скаутов и держа в руке литавру.

Сержант не мог слушать стоя. Он усаживался прямо на пол, спиной к стене под круглым слуховым оконцем, и впивался взглядом в играющего Патрика. Постепенно он отдал ему, один за другим, все инструменты из установки Premier.К сожалению, слишком часто по лестнице поднималась в комнату Мари-Жозе. Теперь она тщательно красилась, пользовалась тоном и пудрой. Она пристально глядела на Патрика из-за черных непроницаемых очков.

Мари-Жозе звала американского сержанта просто Уиллом. Брала его под руку. Прижималась к нему. Патрик продолжал играть, изо всех сил стараясь сосредоточиться и не смотреть на нее.

Он непрерывно репетировал и теперь играл все лучше и лучше. Как мог, избегал этих двоих. Дружил исключительно с Риделлом. Чурался даже Антуана. Патрик и Риделл встречались либо в кафе, либо в землянке на острове, где устроили склад сигарет, которые они выменивали или получали в подарок на американских базах. Упустив Мари-Жозе, он стал походить на нее характером. Замыкался в молчании и неприятии окружающего. Ни с кем не разговаривал дома. Когда Риделл исчезал куда-нибудь, Патрик сторонился людей, одиноко бродил по ночам. Увидев Риделла вновь, громко обличал все подряд, ниспровергал то, чему поклонялся прежде, издевался над белой Америкой – мечтой Мари-Жозе – и проклинал даже джаз. При встречах с Труди Уодд ровным счетом ничего не чувствовал. Однажды во время велосипедной прогулки они укрылись на обочине дороги в колючем кустарнике, и она попыталась возбудить его, но безуспешно. Он не смог кончить ей в руку. Она осмеяла его, назвала импотентом. Хвастаясь своим богатым опытом, о котором он и не подозревал, Труди объявила, что все французы импотенты.

*

Вскоре Патрик отказался надевать новые вещи. Его терзала какая-то смутная, скрытая боль, причин которой он никак не мог понять. Пламенные инвективы Риделла интриговали, но так и не убедили его. Пробовал курить гашиш – потом два дня было плохо. Он понимал ненависть Риделла к мафиозной власти двух белых кланов, но его смущала не столько расовая проблема, сколько что-то иное. Кто впустил в Мен немецкую дивизию – его отец, мэр, хозяин кукурузной фермы, нотариус? Легко ли его родители смирились с реквизицией второго этажа? Почему сам он оказал такой восторженный прием войскам Маккарти и генерала Янга? Зачем они с Мари-Жозе годами рылись в американском мусоре, почитая сокровищем всякие объедки и лохмотья? К чему им было одеваться на чужой манер, учить язык оккупанта, исповедовать его идеалы, подражать его вкусам, превозносить его кино, книги, музыку? Риделл – и тот уже «сменил пластинку». Риделл последовал призыву Колтрейна [28]28
  Уильям Джон Колтрейн (1926–1967) – американский музыкант-саксофонист.


[Закрыть]. Из «негромана» он превратился в поклонника брахманов. Утверждал, что стал буддистом. «Черным буддистом» – уточнял он, хотя при взгляде на него это вызывало сильные сомнения. Вселенная, говорил Риделл, соткана из иллюзорных образов, среди них слон с шестью бивнями, американский магазин «пиэкс», свастика, виски-Schweppes,«шевроле Bel Air», атомный «гриб» Хиросимы и прочее. Все они создают мифы и одурманивают людей. История являет собой короткую интригу – иногда отцеубийственную, а чаще братоубийственную, – которая бесконечно повторяется и ведет к кровопролитию. И уж, конечно, не свобода и не демократия восторжествовали над лагерями, напротив, – это нацистские лагеря заразили всю Европу. «Плутократы с Уолл-стрит» высадились на побережье Ла-Манша и заразили лагерным духом все сферы общественной жизни. Они спасли европейцев от концлагерей, зато понастроили лагеря искупления и «пиэксы» счастья, обнеся их колючей проволокой внутри Большого Лагеря Старого Света под контролем Военной полиции и SHAPE.Над головами местных жителей безостановочно, подобно воздушному мосту, летают «Глобмастеры», «Тандерджеты», «Сейбры Ф86» и «Скорпионы». Величие страны измеряется числом жертв. Жизнь на планете сведена к цепочке стереотипных образов, – почтовые открытки с кровавыми сценами стоят дороже других. Время складывается из одних смертей и мыслей о них. Образ реальности абсолютно не реален. Реальность, сообщал шепотом Риделл, это только брахман. Брахман – это слова, которые составляют вопрос. Брахман – это загадка. Это вечное настоящее, наделенное чудесной сверхъестественной силой; ее можно постичь лишь через аскетический экстаз или наркотики, – увы, к этим последним Патрик так и не смог пристраститься. Реальность во всей полноте определяется двумя главными свойствами: она непознаваема и она иллюзорна. Душа в состоянии сна подобна зрителю, глядящему в экран. Душа в момент пробуждения открывает глаза и обнаруживает перед собою зеркало, такое же пустое, как экран выключенного телевизора. Боги – фикция. Вера в богов – еще одна греза в мире образов. Мы будто играем в политику, семью, социальную сферу и личную жизнь, а на самом деле ворочаемся во сне и храпим.

Риделл говорил:

– Все пропало. Все затерялось, как крошечная капля воды в безбрежном океане. Реальность вздымается и дышит между галлюцинацией и хаосом, точно волна рождения и смерти. Этот толчок столь же непредсказуем в своих последствиях, сколь иллюзорен по своей сути. Цепь поколений и цепь метаморфоз подвластны одному и тому же замыслу, нетерпеливому, безжалостному, необъяснимому. Нас испепеляет движение, нас сжигает половая принадлежность. Все объято пламенем, все стремится к удовлетворению. Все стремится к покою. Все алчет смерти. Наши взоры во снах, как и наши взоры в повседневной жизни, томятся жаждой. Они жаждут образов Сирен, а Сирены упиваются смертью и питают ее. Все есть ненависть к жизни, все есть смирение и сон.

Патрик признавал справедливыми и неоспоримыми некоторые истины, которые Риделл высказывал ему – чаще всего под воздействием наркотиков. Американская цивилизация накопила такое великое множество ненужных, быстро устаревающих изобретений, что ее храмом, по мнению Патрика, можно было назвать огромное кладбище разбитых автомобилей и сломанных инструментов. Алтарь этого храма находится в огромной помойке, где они с Мари-Жозе самозабвенно рылись на исходе детства, и за каких-то десять лет мусор из нее рассыпался по всей земле. Поистине, души людские, как говорил Риделл, стали жалким набором из ярких оберток, конвертов с пластинками, комиксов, кинокадров и рекламных проспектов. Поведение Труди, Уилбера Каберры, супругов Уодд казалось Патрику абсолютно непостижимым. Развязные жесты и бесстыдные речи плохо сочетались с неожиданной добропорядочностью, истовая религиозность – с жаждой обогащения, внезапная агрессия – с неуемным дружелюбием. Словом, все в этом американском мирке, включая губившие Риделла наркотики, ускользало от понимания. Этот мир не похож сам на себя. Этот мир не для жизни, а для смерти. Этот мир черпает могущество и выгоду в поголовной спячке. В этом мире люди боятся, лечатся, радуются, убивают и молятся по поводу и без. Вот почему Труди не переставала шокировать Патрика.

Его сильно поразила одна из метафор Риделла. Тот как-то сказал, что разум в человеческой голове горит, подобно свече во мраке гипноза. Стоит лишь загасить ее, и тьма поглотит нас. Когда мы пьем, уходим с головой в музыку, глотаем книги, любим или ширяемся, мы тушим это пламя.

Риделл рассказал Патрику, что индийское слово «нирвана» означает железный гасильник с двумя колпачками, которыми тушат огонь так, чтобы не было копоти.

Вот что такое нирвана – это сон, который знает, что его никто не видит.

*

Патрик Карьон был с матерью в Париже и по случаю купил на блошином рынке Сент-Уана старинный железный гасильник с тремя колпачками.

На следующий день он подарил его Риделлу.

Риделл, набросив пальто на голое тело, размахивал подарком и танцевал от радости в гараже Антуана.

Патрик Карьон, влюбленный в джазовые ритмы, целыми днями упражнялся на ударных в бывшем приюте скаутов у кюре. Он виделся с Труди ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы попытаться ею овладеть, потерпеть очередное фиаско и не думать о Мари-Жозе. Риделл же предпочитал женщинам дружбу с Маллером. Женщины, говорил он, это существа с неполными, несовершенными телами, они пришли из другого мира, чтобы лгать и пожирать. Два года назад, в 1957-м, при строительстве дороги на плотине через Луару в Клери, рабочие обнаружили под древним дольменом останки женщины мадленской культуры [29]29
  Мадленская культура относится в периоду позднего палеолита (15–8 тыс. лет до н. э.). Названа по имени пещеры Ла Мадлен в Дордони (Франция), где были найдены предметы быта данного периода.


[Закрыть]осыпанные красной охрой. Шею скелета украшало ожерелье из пятидесяти клыков.

*

Весь май они частенько играли в кафе или на американской базе. В такие вечера Риделл и Маллер ждали Патрика Карьона возле дома кюре, а если он был на занятиях, сами погружали его инструменты в фургончик и ехали к лицею, чтобы встретиться у будки привратника.

Патрик торопливо, расталкивая школьников, выбегал из ворот, швырял свою велосипедную сумку с книгами в кузов, где уже стояли ударные и контрабас, а сам забирался в кабину «аварийки».

Здесь он стягивал галстук, расстегивал ворот рубашки и отказывался от сигарет и «косячков» Риделла.

Он сам поражался своим успехам в игре. Порой его осеняло подлинное вдохновение. Однажды в субботу, 23 мая 1959 года, когда они играли в солдатском баре малым составом – с саксофонистом Мелом, трубачом Огастосом, Риделлом и Малером, – Огастос резко оборвал соло на трубе, предоставив Патрику играть одному.

И Патрик задал жару.

Весь зал умолк, слушая его. Потом взорвался аплодисментами. Под конец импровизации Огастос стащил с головы красную вязаную шапочку, с которой никогда не расставался, и бросил ее Патрику в знак восхищения. Зал был битком набит солдатами. Они свистели, орали, бурно аплодировали.

Справа, за одним из столиков для белых, сидели сержант Уилбер, лейтенант Уодд с женой, Труди и Мари-Жозе. Они тоже вскочили и кричали «браво».

Патрик залился счастливым румянцем. Он стоял в глубине этого жестяного барака и неловко вытирал вспотевшие ладони о джинсы. Не решаясь взглянуть на восторженных слушателей, он поднял глаза к потолку, где среди неоновых ламп красовались рекламы пива Budweiserи Miller,здоровый плюшевый мишка, звездно-полосатый флаг и плакат с Ритой Хейворт.

*

Глубокой ночью «шевроле» Уилбера Каберры с зажженными фарами остановился у входа в кафе-табак возле дома Карьонов.

Уилбер был пьян. Он орал во всю глотку, тиская в своей лапище левую руку Патрика. Выспрашивал у него на своем американском, как сказать по-французски nuts.

– Zinzin, gaga [30]30
  Чокнутый, балда (фр.)


[Закрыть], – подсказал Патрик.

–  Marie-Jose’s pussy is driving me gaga!(Сержант Уилбер Хамфри Каберра признался, что он прямо балдеет от «киски» Мари-Жозе).

Уилбер довез его до дома. Патрик никак не мог понять, отчего великан так к нему привязался и вечно ходит следом. После концертов он неизменно провожал Патрика, часами рассказывая ему свою жизнь. Теперь он неожиданно залился слезами.

Говорил, что он плохой человек. Что не может жениться на своей подружке. Уговаривал Патрика пойти и сказать ей, чтобы она занялась любовью с кем-нибудь другим. Например, с лесником. С почтальоном. Не важно с кем, хуже все равно не будет.

Патрик даже не знает, какой он, сержант, плохой человек.

Сержант выпустил руку Патрика Карьона и зарыдал с новой силой. Шумно всхлипывая, он открыл в приборной доске маленький холодильник и достал еще одну бутылку пива. Крышку сорвал зубами и выплюнул в открытую дверь. Потом продолжал по-американски:

– Жена ушла от меня шесть лет назад к одному корейскому ублюдку ( a slimy Korean),к желтомордой гниде с толстой мошной. А я, дурак, о сыне мечтал! О таком, как ты…

Вдруг он замолчал.

Решетчатая калитка перед домом Карьонов распахнулась, и вышел доктор со своим коричневым саквояжем. Патрик шепнул Уилберу, что это его отец. Сержант, узнав доктора, посигналил фарами. Патрик выглянул из машины и спросил отца, куда он собрался.

Ослепленный фарами, доктор Карьон долго тер глаза тыльной стороной ладони. Он узнал Патрика, лишь когда тот выбрался наружу и отошел в тень.

– А, это ты! – сказал доктор. – Я еду в Лотьер, там трудный отёл.

Патрик взволнованно спросил, нельзя ли им с сержантом поехать тоже.

Уилбер, пьяный в дым, бил кулаком по «баранке» и ревел:

–  Yes! Yes!(Да! Да!)

И еще сигналил в такт. Доктор Карьон знаком велел ему прекратить шум и подошел к автомобилю.

–  If you wish to come with me, it will be in my own car, sergeant.(Доктор Карьон ответил сержанту Уилберу Хамфри Каберре на своем смешном английском, что в таком случае им придется пересесть в его машину).

Сержант вылез из «шевроле». Ночь становилась все прохладнее. Они кое-как втиснулись в старенькую довоенную «Жюва-4» доктора.

*

Вокруг стояла кромешная тьма. В машину просачивались запахи мокрого подлеска. Они ехали по узкой дороге через лес Солони.

Дорогу перебежал олень.

Перед ними, прямо на асфальте, белела надпись «US GO НОМЕ».Уилбер, все еще не протрезвевший, начал с энтузиазмом распевать:

 
–  Go home! Go home! Go home!
 

*

Тусклый фонарь, висевший на гвозде, едва освещал хлев.

Убогий хлев, всего три коровы. Отёл и в самом деле проходил трудно. Корова надсадно мычала. Крестьянин и его сын, стоявшие рядом, были пьяны не меньше, чем сержант Каберра. Сын хозяина в берете, глупо хихикая, указывал отцу пальцем на красную «ермолку» Патрика, которую он так и не снял. Крестьянин шепотом окоротил его.

Патрик стащил с головы шапку и сунул ее в карман брюк. Доктор Карьон снял рубашку, хотя в помещении стоял ледяной холод. Оставшись в майке, он сунул руку до самого плеча в коровье чрево, стараясь повернуть теленка, чтобы тот наконец вышел. Но это ему не удалось.

Тогда он вынул из саквояжа тоненькую, свернутую кольцом зубчатую пилу с деревянными палочками на концах. Он развернул ее и осторожно ввел в матку коровы.

Уилбера сотряс рвотный позыв. Он спросил у Патрика, что делает доктор:

–  What’s he doing?

–  Не has to cut up the calf inside the cow.(Патрик Карьон ответил сержанту, что доктор расчленяет теленка в чреве матери).

Доктор разрезал теленка прямо в матке. Он извлекал наружу окровавленные куски и бросал их на солому.

–  You people are savages!(Сержант Уилбер Хамфри Каберра вскричал, что французы – варвары).

– Приходится идти на это, иначе корова погибнет, – ответил доктор Корьон.

–  It’s an act of kidness, – перевел Патрик.

– Ты и сам так родился, – сказал ему с ухмылкой молодой крестьянин.

Багровые куски мяса падали на солому рядом с саквояжем.

Наконец доктор извлек послед.

Сержант Каберра стоял, привалившись к двери хлева. Крестьянин протянул ему бутылку, которую держал в руке.

– Хлебнешь?

Сержант испуганно уставился на зеленую бутыль, покрытую паутиной и грязными разводами, и замотал головой. Из глаз его градом катились слезы. Жестом он показал, что хочет вымыть руки, хотя ни к чему здесь не прикасался. И вышел во двор.

Стоя в темноте, он бился головой о стену хлева. Пьяный в хлам. Он кричал:

–  Why is God demanding? Why is He so angry? Why does He expect so mush of us? Look at me, Lord! Lord, look at me! Why is there something deep inside of us that we’re so ashamed of? We’re all like that newborn calf, sliced up and bleeding?(Почему Бог так суров и жесток? Почему Он так строго спрашивает с нас? Взгляни на меня, Господи! Господи, взгляни на меня! Почему в нас всегда есть нечто, всегда внушающее нам стыд, почему Ты отвергаешь нас, как этого несчастного теленка, и заставляешь меня дрожать от ужаса?)

Он стоял на коленях во дворе фермы, под луной, возле навозной кучи.

Патрик испуганно глядел на сержанта. Крестьяне, вышедшие на порог хлева, все так же глупо пересмеивались. Сержант Каберра повернулся к ним.

–  You’re worse than the Koreans. You’re worse than the Japanese!(Сержант Уилбер Хамфри Каберра объявил крестьянам из Солони, что они еще хуже, чем корейцы, еще кровожаднее, чем японцы).

Среди ночи Уилбера Каберру выворачивало над ямой с навозной жижей. Луна ярко освещала его. Молодого крестьянина все еще одолевал пьяный смех.

*

Утром в понедельник 1 июня Патрик заметил в конце улицы Ла Мов, у берега реки, фермера в повозке, – натянув вожжи, он остановил лошадь перед лавкой Вира и Менара.

Патрик признал белого коня: когда-то доктор Карьон выхолостил его с помощью сына. Повозка была накрыта зеленым брезентом. Большие черные кожаные шоры прикрывали по бокам глаза лошади. Крестьянин начал выгружать из повозки молочные бидоны. Мари-Жозе переносила их в лавку. Подняв глаза, Мари-Жозе увидела Патрика Карьона и указала ему на бидоны. Патрик поколебался, но все же подошел помочь Мари-Жозе.

Мари-Жозе не надела очков, ее глаза были влажны от слез. Она легким кивком поздоровалась с Патриком. Но при этом смотрела вдаль, на дорогу, ведущую к мосту. Говорила, что скоро придет сержант, что он должен увезти ее далеко отсюда.

– Пуки, ты слышал выступление генерала де Голля по радио?

Патрик кивнул. Мари-Жозе снова заговорила об их прежних мечтах, так, будто с тех пор ничего не случилось. Перечислила все свои накопившиеся обиды на Мен. Этот городишко принял некогда Франсуа Вийона лишь затем, чтобы посадить его в тюрьму на цепь. Здесь копилось зло, сгущалась ненависть, и это мешало ей жить.

– Я тут умру.

Это место, по ее мнению, приносило несчастье. Как оно принесло несчастье Вийону. Как погубило ее мать. Как теперь погубит и ее саму. Скоро все американцы уйдут, и тогда…

– Уилбер должен увезти меня отсюда. Пуки, ты слышишь, что я говорю? Как думаешь, он женится на мне?

Патрик не отвечал.

– Я хотела бы жить в Денвере, в собственном доме. В настоящем доме.

– Тихо!

И Патрик сделал знак Мари-Жозе, указав ей на папашу Вира, который вышел из лавки и принялся загружать в свой фургончик товары для объезда фермеров Солони: пачки соли, мешки кофе, щетки, материю на фартуки, метлы, которые он подвешивал ручками книзу, свечи по десять штук в упаковке.

Папаша Вир открыл блокнот в черной клеенчатой обложке и проверил все товары по списку. Мари-Жозе не отрываясь глядела на восток, откуда шла портовая дорога.

Вдали показался розовый «тандерберд». Он резко притормозил возле них. Лейтенант Уодд опустил боковое стекло. Да, это его новая машина. Как раз прибыла из Гавра. Лейтенант вышел и стал нахваливать Патрику свой New T-Bird: сто миль в час, 4,7 кубика, 27 лошадиных сил, панорамное лобовое стекло, радиола и вакуумные «дворники».

Лейтенант открыл и закрыл капот. Сел в машину, захлопнул дверцу. И сказал Патрику:

–  Trudy’s inviting you to her birthday party next Saturday. Wear your fanciest clothes. It has to be a real showpiece.(Лейтенант Уодд пригласил их в следующую субботу на праздник, который Труди устраивала по случаю своего шестнадцатилетия. Он добавил, что им следует одеться понаряднее, ибо она затевает большое торжество).

Мари-Жозе поблагодарила лейтенанта Уодда, пообещав непременно прийти. Она все время встряхивала своими длинными черными волосами.

Когда «тандербенд» отъехал, папаша Вир, не отрывая глаз от своего блокнота, сказал вполголоса:

– Ребята, и зачем вам якшаться с этими америкашками? Вы не забывайте: мы только что избавились от немчуры. Сегодня Генерал сказал, что больше не хочет видеть американцев во Франции. Глядишь, завтра к нам пожалуют русские, оккупируют нашу землю, поселятся в наших домах, станут девушек наших портить.

И, глядя в землю, спросил еще тише:

– Верно, дочка?

Папаша Вир задумчиво помолчал. Наконец поднял голову. Посмотрел на них и пробормотал:

– Немцы, американцы, русские… Многовато для такого захолустья.

*

В субботу 6 июня они собрались в саду небольшого особнячка из песчаника, где жили Уодды. Мужчины были в смокингах. Стояла очень теплая погода. Пригласили только белых. Тогда негры еще не имели избирательных прав. Тогда сегрегация соблюдалась неукоснительно, стоило офицерам покинуть казарму. Оставалась лишь ненависть.

Лейтенант Уодд, обвязавшись жениным фартуком, поджаривал куски мяса на гриле.

Офицерские жены состязались в яркости макияжа. Их лица, шеи и верхнюю часть груди покрывала оранжевая крем-пудра. Лак на ногтях был ядовито-розовым или пурпурно-красным, пальцы унизаны кольцами. Каждая держала в левой руке картонную тарелку, а правой обмакивала сырые овощи в баночки с горчицей или майонезом.

Мари-Жозе надела застегнутое доверху платье в бело-желтую полоску, собрала волосы в высокий пучок. Ей было неуютно в этой компании. С осунувшимся печальным лицом она как тень бродила за Уилбером.

Но сержант Уилбер Хамфри Каберра все время отталкивал подальше Мари-Жозе рукой в кожаной перчатке: он увлеченно отбивал бейсбольные мячи, которые посылал ему американский полковник, на вид его ровесник. Мари-Жозе отступила назад, пропуская вошедшего Патрика в черном блейзере, белой рубашке и синем галстуке. Она даже не взглянула на него.

Патрик побледнел. Широким шагом направился с подарком к дому. Он протянул Труди долгоиграющую пластинку в конверте. Молодая американка открыла конверт и состроила презрительную гримаску, увидев черное лицо Майлза Дэвиса. Она чмокнула Патрика в щеку и встала на цыпочки, чтобы дотянуться губами до его брови.