Текст книги "Невероятная жизнь Фёдора Михайловича Достоевского. Всё ещё кровоточит"

Автор книги: Паоло Нори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Так или иначе, но шокирующий приговор, вынесенный Достоевскому, не отпускает меня, независимо от особенностей моего характера.

«Отставного инженер-поручика Достоевского, – значилось в приговоре, – за недонесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского <…> – лишить… чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием».

«Чудовищный приговор», – думал я.

И еще я думал, пока не начал писать эту книгу, что бунтарство Достоевского носило сугубо умозрительный характер и проявлялось только в свободомыслии, как это тогда называлось, но делать революцию у него и в мыслях не было.

Однако позднее я обнаружил рассказ (приведенный выше) поэта и члена-корреспондента Академии наук Аполлона Николаевича Майкова, который вспоминал, как однажды вечером незадолго до ареста к нему зашел крайне взволнованный Фёдор Михайлович и признался, что хочет совершить революционный переворот.

6.9. Заурядный писатель

Как я уже упоминал, прочитав тогда рассказ Майкова, Достоевский подтвердил, что «именно так все и было», но добавил, что его друг о многом умолчал.

Я не берусь судить, о чем Майков предпочел не говорить, не скажу, правомерно ли считать Достоевского жертвой царизма, который, с одной стороны, строил прекрасные станции метро, а с другой – не мог смириться со свободой мысли; не знаю, насколько справедливый приговор ему вынесли, учитывая, какой была эпоха и против чего он бунтовал. Не мне это решать.

Но в одном я точно уверен: если бы 22 декабря 1849 года на Сёменовском плацу Достоевского казнили, то, возможно, он и стал бы прекрасным лучом света в загробном мире, но здесь, по эту сторону реальности, так и остался бы заурядным писателем.

Писателем, чей дебютный роман наделал много шума, превозносился до небес Белинским, но вскоре перестал интересовать публику; чей второй роман читатели не поняли, не зная, как относиться к этому сплаву магического и сентиментального, отвечающему высоким идеалам искусства и отражающему «возвышенные потребности духа», но такому неудобочитаемому (на мой вкус, по крайней мере; Набокову же, напротив, «Двойник» очень нравился).

А теперь посмотрим, чем, вопреки всему, обернулась для Достоевского десятилетняя ссылка – четыре года каторжных работ и шесть лет службы рядовым.

Ничего подобного со мной не происходило и, вероятнее всего, не произойдет, но, на мой взгляд, именно пережитый опыт сделал романы Достоевского, написанные после каторги, чем-то бо́льшим, чем литература.

Виктор Шкловский сказал однажды про роман «Анна Каренина»: «То, что в нем написано, более правда, чем в газетах и, может быть, энциклопедиях».

Полагаю, то же самое можно сказать и о великих романах Достоевского: правда, которую мы в них находим, понятна каждому, потому что он не копался в каких-то тайнах, не расшифровывал ребусы какого-нибудь таинственного сфинкса. Он делал то, что под силу только художникам: делал очевидное видимым.

Он словно потянул за покров, накинутый на наши будни, нашу ежедневную рутину, и сдернул этот покров, так что теперь мы их видим. Видим наши будни. Видим ежедневную рутину.

И наоборот, если правда, что создатели лейтенанта Коломбо, главного героя знаменитого сериала, вдохновлялись образом Порфирия Петровича, следователя из романа «Преступление и наказание», то каждый раз, когда мы смотрим сериал «Лейтенант Коломбо», мы в каком-то смысле читаем Достоевского, даже если не подозреваем об этом. И то же самое происходит, когда мы читаем Альбера Камю, Андре Жида или Ницше (есть и такое мнение, но я этот вопрос настолько глубоко не изучал), когда смотрим «Веревку» Альфреда Хичкока или «Преступления и проступки» Вуди Аллена.

А если всего вышеперечисленного покажется мало и мы попробуем углубиться в один из великих романов Достоевского, написанных после ссылки, то найдем в нем свои сомнения, свои убеждения и свои страхи, которые так захватывающе описаны этим господином «без головы» еще в середине девятнадцатого века, что даже я, всегда скептически относившийся к юбилеям, очень рад, что в 2021 году отмечается двухсотлетие со дня рождения Достоевского, потому что иначе, наверное, не решился бы снова встретиться с тем собой, каким я становлюсь, когда погружаюсь в его книги.

7
Ссылка

7.1. Дерзость

До освобождения из острога в Омске, откуда он вышел в начале 1854 года, Достоевский не печатал ни строки. Это было невозможно.

В первые годы на каторге даже читать ничего не разрешалось, кроме Евангелия.

Но и за те несколько лет, что он прожил в Семипалатинске после освобождения, Достоевский опубликовал только рассказ «Маленький герой», да и тот под псевдонимом, и одну патриотическую оду (последнюю из трех им написанных).

В первой патриотической оде, сочиненной в 1854 году, Достоевский прославляет Россию, живущую под сенью Божьего благословения, и высказывает уверенность, что Константинополь скоро будет русским; вторая патриотическая ода написана в 1855 году по случаю дня рождения вдовствующей императрицы и передана генерал-губернатору во время его визита в Семипалатинск; третье патриотическое стихотворение, датированное 1856 годом, воспевает императора Александра II и его восшествие на престол.

Расточая дифирамбы императрице в оде 1855 года, Достоевский прямо обращается к недавно овдовевшей Александре Фёдоровне и называет Россию «сирой семьей», рыдающей о кончине царя (того самого, который приговорил его к смертной казни). «Но ты, – говорит Достоевский вдовствующей императрице, – лишь ты одна, всех больше потеряла!» И продолжает:

 
О! Тяжело терять, чем жил, что было мило,
На прошлое смотреть как будто на могилу,
От сердца сердце с кровью оторвать,
Безвыходной мечтой тоску свою питать
И дни свои считать бесчувственно и хило,
Как узник бой часов, протяжный и унылый.
 

По мнению Людмилы Сараскиной, эта внешне столь благоговейная ода на самом деле не лишена дерзости: Достоевский здесь не столько изображает боль императрицы, называя ее матерью, сколько описывает собственные страдания.

Дело в том, что в Семипалатинске Достоевский влюбился.

7.2. Как сапожник

В 1854 году в Семипалатинске Достоевский познакомился с Александром Ивановичем Исаевым, коллежским секретарем, бывшим чиновником Семипалатинской таможни, который одно время служил в Астрахани, где и женился (в 1846 году) на Марии Дмитриевне Констант, дочери своего начальника.

Исаев был человеком образованным, читал Байрона, Шекспира, Шиллера, Карамзина и Гоголя, но пил как сапожник, в силу чего потерял должность и сидел без работы; жил он вместе с женой и единственным сыном Павлом, одалживая деньги у всех, у кого только было возможно.

«Исаев был беспечен, как цыган, – писал Достоевский брату, – самолюбив, горд, но не умел владеть собою и, как я сказал уже, опустился ужасно. А между прочим, это была натура сильно развитая, добрейшая. Он был образован и понимал все, об чем бы с ним ни заговорить. Он был, несмотря на множество грязи, чрезвычайно благороден».

Стоит отметить, что Достоевского тянуло общаться не столько с самим Исаевым, сколько с его женой Марией Дмитриевной.

Ни одна женщина еще не производила на него такого сильного впечатления, он хотел знать о ней все, а она не просила у него ничего, кроме возможности рассказывать о себе, потому что была, как пишет Сараскина, «отчаянно одинока».

7.3. Такая женщина

Дед Марии по отцовской линии, Франсуа Жером Амадей де Констант, происходил из древнего французского дворянского рода. При дворе Людовика XVI он дослужился до капитана королевской гвардии, но после революции покинул родину и с 1794 года жил в России. Отец Марии, Дмитрий, работал переводчиком в штабе генерала Ивана Инзова, в 1821 году его перевели в Таганрог, город на берегу Азовского моря (где в 1860 году родился Антон Чехов). Здесь Дмитрий Констант женился на молодой русской дворянке; у супругов было семеро детей, дочь Мария родилась в 1824 году. Когда Достоевский с ней познакомился, ей было двадцать девять лет, а ему тридцать два.

Достоевский описывал ее так:

«Эта дама, еще молодая, 28 лет, хорошенькая, очень образованная, очень умная, добра, мила, грациозна, с превосходным, великодушным сердцем. Участь эту она перенесла гордо, безропотно, сама исправляла должность служанки, ходя за беспечным мужем, которому я, по праву дружбы, много читал наставлений, и за маленьким сыном. Она только сделалась больна, впечатлительна и раздражительна. Характер ее, впрочем, был веселый и резвый. Я почти не выходил из их дома. Что за счастливые вечера проводил я в ее обществе! Я редко встречал такую женщину».

7.4. Разочарование

Об отношениях Достоевского с Марией Исаевой мы знаем не только из его писем, но и из воспоминаний барона Александра Егоровича Врангеля, который подружился с Достоевским в годы его семипалатинской ссылки и очень сблизился с ним.

Молодой петербургский дворянин, наследник древнего рода, дальний родственник Пушкина по материнской линии, в шестнадцать лет Врангель, находясь в толпе на Семёновском плацу, оказался одним из свидетелей несостоявшегося расстрела Достоевского и других участников кружка Петрашевского; в двадцать один год он приехал в Семипалатинск и поступил на должность стряпчего (помощника прокурора) по уголовным и гражданским делам.

Знаком был с Врангелем и Михаил Достоевский, передававший через него брату письмо, вещи и деньги. Между молодым дворянином, помощником прокурора, и бывшим каторжником завязалась дружба.

Воспоминания Врангеля о Достоевском легли в основу романа голландского писателя Яна Броккена «Казаков сад» (изданного в Италии под таким же названием).

Несколько лет назад на литературном фестивале в Мантуе одна синьора поинтересовалась у меня, читал ли я «Казаков сад», я ответил, что читал. Тогда она спросила: «А вы знали, что Достоевский одалживал у Врангеля деньги, но так и не вернул их? Какое разочарование! Я была такого высокого мнения о Достоевском. А он…»

Это очень интересный вопрос: должен ли Достоевский, написавший все те романы, которыми многие из нас, его читателей, восхищаются, быть и в жизни человеком, достойным восхищения?

Ну хотя бы хорошим человеком?

Был ли хорошим человеком Фёдор Михайлович Достоевский?

Достойным человеком?

7.5. Как бы он ни поступал

Василий Розанов, тот самый, который называл Достоевского всадником в пустыне с колчаном стрел («и капает кровь, куда попадает его стрела»), писал, что, независимо от того, каким Достоевский был в жизни, он все равно ему благодарен.

И я тоже, скромно добавлю от себя.

Хочу заметить, что Достоевского обвиняли в гораздо более серьезных грехах, чем невозвращение долга Врангелю, мы об этом еще поговорим, но, прежде чем перейти к этой теме, закончим рассказ о Марии Исаевой, в которую Достоевский в 1854 году, судя по всему, не на шутку влюбился.

7.6. Болезнь

В письме Майкову Достоевский признавался, что в то время, когда он жил в Семипалатинске и бывал у Исаевых, он не мог писать: «Я был счастлив, я не мог работать».

Вспоминаются строки Пушкина из «Евгения Онегина»: «Но я, любя, был глуп и нем».

Счастье Достоевского, однако, длилось недолго.

Мужу Марии Исаевой удалось найти работу в городе Кузнецке, в пятистах[41]41
  На самом деле расстояние от Семипалатинска до Кузнецка Томской губернии – примерно семьсот пятьдесят верст, или около восьмисот километров.


[Закрыть] верстах от Семипалатинска (это чуть более пятисот тридцати километров), и он перевез туда семью.

Достоевский был в отчаянии.

По его словам, больнее всего ему было от того, что Мария с такой легкостью согласилась на переезд.

Именно в этот период Достоевский написал оду в честь императрицы-матери, в которой, как считала Сараскина, только делал вид, что сочувствует боли императрицы, а на самом деле писал о собственных страданиях.

4 августа 1855 года умирает супруг Марии, Александр Иванович Исаев.

Однако Мария к этому времени, похоже, успела увлечься молодым местным учителем Николаем Борисовичем Вергуновым.

Врангель поддерживает ее в этом увлечении, чего не скажешь о Достоевском. «Я давно уже люблю эту женщину, – признается он в письме брату, – и знаю, что и она может любить. Жить без нее я не могу, и потому, если только обстоятельства мои переменятся хотя несколько к лучшему и положительному, я женюсь на ней».

Мария Исаева, однако, не уверена, стоит ли ей выходить замуж за Достоевского, и это делает его несчастным.

«Велика радость любви, но страдания так велики, что лучше не любить вовсе».

Ему кажется, что он повторяет судьбу Макара Девушкина, главного героя своего первого романа, влюбленного в женщину, которая в итоге выбирает другого («Напророчил же я себе!» – говорит писатель).

Осенью 1856 года Врангель сообщает Достоевскому, что ему вернули офицерское звание.

Достоевский отвечает ему: «Производство в офицеры если и обрадовало меня, так именно потому, что, может быть, удастся поскорее увидеть ее. Люблю ее до безумия, более прежнего. <…> Не качайте головой, не осуждайте меня; я знаю, что я действую неблагоразумно во многом в моих отношениях к ней, почти не имея надежды, – но есть ли надежда, нет ли, мне все равно. Я ни об чем более не думаю. Только бы видеть ее, только бы слышать! Я несчастный сумасшедший! Любовь в таком виде есть болезнь. Я это чувствую. <…> Она явилась мне в самую грустную пору моей судьбы и воскресила мою душу. Она воскресила во мне все существование, потому что я встретил ее».

7.7. Если уж что-то решил

Достоевский, надо сказать, относился к числу тех, кто, если уж что решил, то от своего не отступал.

В конце концов Мария Исаева сказала ему «да».

«Она меня любит, – писал он в декабре 1856 года. – Это я знаю наверное».

Достоевский действительно добивается согласия на брак. И как только он его получает (они обвенчаются в феврале 1857 года), тональность его писем меняется.

«Но если печатать не позволят еще год, – пишет он Врангелю, – я пропал. Тогда лучше не жить!»

В апреле 1857 года Достоевскому возвращают право печатать свои произведения. Журнал «Отечественные записки» в августе того же 1857 года публикует рассказ «Маленький герой», написанный в Петропавловской крепости.

Жена не исчезает из его писем, но отходит на второй план.

7.8. Первая жена

Я стараюсь бывать в России каждый год, и, как правило, мне это удается. Приезжая, я всегда стараюсь посетить дом-музей Достоевского в Кузнечном переулке – в последней квартире, где жил писатель.

Несколько лет назад, когда я, по традиции, зашел в музей, экскурсию проводила худощавая рыжеволосая женщина, вся в желтом, которую звали, если мне не изменяет память, Наталья Викторовна. Она рассказала, что в юности, еще во времена Советского Союза, она была панком и зачитывалась Достоевским, и для нее это было в порядке вещей, потому что Достоевский тоже был панком (несмотря на все написанные им оды, добавлю от себя).

И именно панковская сторона его личности предопределила тот факт, что в советское время найти романы Достоевского было очень трудно – слишком нелицеприятно отзывался он о революционерах, а в школах тогда «Преступление и наказание» не проходили. По ее словам, у Достоевского было две жены: с первой они друг друга терпеть не могли, постоянно ругались, она не хотела ему подчиняться, а вторая во всем с ним соглашалась и обожала его. Из двух жен писателя Наталья Викторовна отдавала предпочтение первой, вдохновившей Достоевского на создание многих женских образов, тогда как вторая ни на что его не вдохновила.

Когда мы распрощались с экскурсоводом, к нам подошли несколько русских, невольных свидетелей этой мини-лекции Натальи Викторовны. Они посоветовали не верить ее рассказам: когда они учились в школе, еще при Советском Союзе, они без проблем читали «Преступление и наказание», были учителя, которые очень любили Достоевского, и никто не подвергал сомнению необходимость его изучения, да и панком он, на их взгляд, никогда не был.

Россия – изумительное место, должен сказать.

7.9. Персонаж

Первая жена Достоевского часто говорила, что она почти губернаторская дочь, и это была правда: ее отец вышел в отставку в чине действительного статского советника, что соответствовало должности директора департамента или губернатора. Эта характерная черта Марии Исаевой (ставшей впоследствии Марией Достоевской) нашла отражение в образе Катерины Ивановны Мармеладовой, одной из героинь «Преступления и наказания».

Катерина Ивановна, жена горького пьяницы Семёна Захаровича Мармеладова и мать[42]42
  У автора неточность. Катерина Ивановна приходилась мачехой Соне Мармеладовой.


[Закрыть] проститутки Сони Мармеладовой, часто повторяла, что происходит из знатного, «можно даже сказать аристократического рода» и что она «почти полковничья дочь».

Мария Достоевская умерла от туберкулеза в 1864 году в Москве, в возрасте тридцати девяти лет.

В последние месяцы жизни у нее бывали галлюцинации, ей мерещилось, что у нее в комнате сидят черти. И только когда врач открывал форточку и делал вид, будто выгоняет чертей, она успокаивалась.

А до этого, еще не прикованная к постели, «в столовой она останавливалась перед портретом Достоевского, долго глядела на него, грозила ему кулаком и кричала: „Каторжник, бесчестный каторжник“».

И нельзя сказать, что она была неправа. Достоевский действительно был приговорен к каторжным работам. Это правда.

Но, несмотря на ее правоту, из двух жен Достоевского лично мне больше нравится вторая, хорошая.

7.10. Письмо

После смерти жены Достоевский писал Врангелю:

«О, друг мой, она любила меня беспредельно, я любил ее тоже без меры, но мы не жили с ней счастливо. <…>…Несмотря на то что мы были с ней положительно несчастны вместе (по ее странному, мнительному и болезненно фантастическому характеру), – мы не могли перестать любить друг друга; даже чем, несчастнее были, тем более привязывались друг к другу».

7.11. Друг

Один вопрос у нас так и завис в воздухе: бы ли Достоевский хорошим человеком?

И в чем еще его обвиняли, кроме того, что он не вернул долг Врангелю?

Друг Достоевского Николай Николаевич Страхов, литературный критик и публицист, который был шафером на его второй свадьбе и часто ходил к писателю в гости, поддерживал также дружеские отношения со Львом Толстым, к которому тоже часто наведывался. Именно Страхов сообщил в письме Толстому о смерти Достоевского.

«Чувство ужасной пустоты, – пишет Страхов, – бесценный Лев Николаевич, не оставляет меня с той минуты, когда я узнал о смерти Достоевского».

Ответное письмо Толстого Страхов процитировал в своей поминальной речи, зачитанной на поминках Достоевского в феврале 1881 года.

«Я никогда не видел этого человека, – писал Толстой, – и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый, самый близкий, дорогой, нужный мне человек. <…> И никогда мне в голову не приходило меряться с ним – никогда. Все, что он делал (хорошее, настоящее, что он делал), было такое, что чем больше он сделает, тем мне лучше. Искусство вызывает во мне зависть, ум тоже, но дело сердца только радость. Я его так и считал своим другом и иначе не думал, как то, что мы увидимся, и что теперь только не пришлось, но что это мое. И вдруг за обедом – я один обедал, опоздал – читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал и теперь плачу».

Николай Страхов работал вместе с Фёдором Михайловичем: он был сотрудником журналов «Время» и «Эпоха», которые Достоевский издавал вместе с братом Михаилом после возвращения из ссылки в Петербург. Страхов сопровождал писателя и в его первой заграничной поездке, а после смерти брата оставался, вероятно, его самым близким человеком. Овдовев, Анна Григорьевна по просьбе Страхова доверила ему написать биографию Достоевского, которая должна была открывать полное собрание его сочинений, готовившееся в 1883 году. Анна Григорьевна передала Страхову архив; углубившись в изучение документов, он среди прочего писал:

«Наши разговоры были бесконечными, и это были лучшие разговоры, которые у меня когда-либо были. Он говорил простым, живым языком, без риторики, очаровательным русским языком. <…> Меня поразил его необыкновенный ум, быстрота, с которой он схватывал любую мысль. <…> Это не простой литератор, а настоящий герой литературного поприща. В его сочинениях много мыслей, приводящих в умиление; но и сам он, как человек, с таким трудом создавший свою судьбу, бодро вынесший столько тягостей и волнений, достоин умиления».

Лучше не скажешь.

А через несколько дней после выхода полного собрания сочинений Достоевского Николай Страхов, подготовивший для этого издания биографию Фёдора Михайловича, написал письмо Толстому, которое критик Владимир Артёмович Туниманов назвал «одним из самых больных и тягостных литературных документов XIX века».

7.12. Письмо Страхова Толстому

«Напишу Вам, бесценный Лев Николаевич, небольшое письмо, хотя тема у меня богатейшая. Но и нездоровится, и очень долго бы было вполне развить эту тему. Вы, верно, уже получили теперь Биографию Достоевского – прошу Вашего внимания и снисхождения – скажите, как Вы ее находите. И по этому-то случаю хочу исповедаться перед Вами. Все время писания я был в борьбе, я боролся с подымавшимся во мне отвращением, старался подавить в себе это дурное чувство. Пособите мне найти от него выход.

Я не могу считать Достоевского ни хорошим, ни счастливым человеком (что, в сущности, совпадает). Он был зол, завистлив, развратен, и он всю жизнь провел в таких волнениях, которые делали его жалким, и делали бы смешным, если бы он не был при этом так зол и так умен. Сам же он, как Руссо, считал себя лучшим из людей и самым счастливым. По случаю биографии я живо вспомнил все эти черты. В Швейцарии, при мне, он так помыкал слугою, что тот обиделся и выговорил ему: „Я ведь тоже человек!“ Помню, как тогда же мне было поразительно, что это было сказано проповеднику гуманности и что тут отозвались понятия вольной Швейцарии о правах человека.

Такие сцены были с ним беспрестанно, потому что он не мог удержать своей злости. Я много раз молчал на его выходки, которые он делал совершенно по-бабьи, неожиданно и непрямо; но и мне случилось раза два сказать ему очень обидные вещи. Но, разумеется, в отношении к обидам он вообще имел перевес над обыкновенными людьми, и всего хуже то, что он этим услаждался, что он никогда не каялся до конца во всех своих пакостях. Его тянуло к пакостям, и он хвалился ими. <…> Это видно в его романах. Лица, наиболее на него похожие, – это герои Записок из подполья, Свидригайлов в Прест[уплении] и Нак[азании] и Ставрогин в Бесах; одну сцену из Ставрогина (растление и пр.) Катков не хотел печатать, но Д[остоевский] здесь ее читал многим.

При такой натуре он был очень расположен к сладкой сантиментальности, к высоким и гуманным мечтаниям, и эти мечтания – его направление, его литературная муза и дорога. В сущности, впрочем, все его романы составляют самооправдание, доказывают, что в человеке могут ужиться с благородством всякие мерзости.

Как мне тяжело, что я не могу отделаться от этих мыслей, что не умею найти точки примирения! Разве я злюсь? Завидую? Желаю ему зла? Нисколько; я только готов плакать, что это воспоминание, которое могло бы быть светлым, – только давит меня!

Припоминаю Ваши слова, что люди, которые слишком хорошо нас знают, естественно, не любят нас. Но это бывает и иначе. Можно при близком знакомстве узнать в человеке черту, за которую ему потом будешь все прощать. Движение истинной доброты, искра настоящей сердечной теплоты, даже одна минута настоящего раскаяния – может все загладить; и если бы я вспомнил что-нибудь подобное у Д[остоевского], я бы простил его и радовался бы на него. Но одно возведение себя в прекрасного человека, одна головная и литературная гуманность – Боже, как это противно!

Это был истинно несчастный и дурной человек, который воображал себя счастливцем, героем и нежно любил одного себя.

Так как я про себя знаю, что могу возбуждать сам отвращение, и научился понимать и прощать в других это чувство, то я думал, что найду выход и по отношению к Д[остоевскому] Но не нахожу и не нахожу!

Вот маленький комментарий к моей Биографии; я мог бы записать и рассказать и эту сторону в Д[остоевском]; много случаев рисуются мне гораздо живее, чем то, что мною описано, и рассказ вышел бы гораздо правдивее; но пусть эта правда погибнет, будем щеголять одною лицевою стороною жизни, как мы это делаем везде и во всем!

1883. 28 ноября. СПб».

7.13. Причина

Трудно даже предположить, почему этот «герой литературного поприща», с которым Страхов переживал лучшие минуты в жизни, уход которого оставил в его душе «чувство ужасной пустоты», вдруг стал вызывать у него такое отвращение.

Но у меня есть одна версия.

Среди материалов, которые Анна Григорьевна передала Страхову для подготовки биографии Достоевского, была заметка о самом Николае Николаевиче, датированная 1877 годом.

В ней Достоевский писал:

«H. H. С<трахов>. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится:

 
Она сидит за пирогом
И речь ведет обиняком.
 

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув двух мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми и взыскательными. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков – и так на всю жизнь. Главное в этом славолюбии играют роль не столько литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и два казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную грубо-сладострастную пакость готов продать всех и все, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать».

7.14. Причина

Возможно, Достоевский озлобился на Страхова, потому что тот настаивал, что англичанки красивее русских женщин (когда речь заходила о России, Достоевский словно терял рассудок; впереди его ждало много горячих споров на эту тему, особенно с Тургеневым).

Но какова бы ни была причина, побудившая Достоевского написать эти строки, гораздо хуже было то, что Страхов их прочитал.

Он прекрасно понимал (и признавался в этом в письме Толстому), что и сам может вызывать отвращение. Так оно и произошло.

Это невообразимое письмо Страхова, пролежавшее в архиве Толстого тридцать лет, было опубликовано в журнале «Современный мир» в 1913 году, когда уже покинули этот мир и Достоевский, и Страхов, и Толстой.

Но была еще жива Анна Григорьевна, и биограф Достоевского Леонид Гроссман спросил у нее, что бы она сделала, если бы жив был Страхов.

«Если бы Николай Николаевич был жив, – ответила Анна Григорьевна, – я, несмотря на мои преклонные годы, немедленно бы отправилась к нему и ударила бы его по лицу за эту низость».

Но ответ Страхову в свое время уже дал Лев Толстой.

7.15. Ответы Толстого

Ознакомившись с биографией Достоевского, Толстой написал Страхову, что впервые понял «всю меру ума» Фёдора Михайловича: «Чрезвычайно умен и настоящий. И я все так же жалею, что не знал его».

Что касается собственно письма Страхова, то оно «очень грустно подействовало» на Толстого и разочаровало его.

Страхова такой ответ не удовлетворил, и в следующем письме он снова возвращается к фигуре Достоевского.

«Достоевский, – пишет он, – создавая свои лица по своему образу и подобию, написал множество полупомешанных и больных людей и был твердо уверен, что списывает с действительности и что такова именно душа человеческая. К такой ошибке я неспособен, я не могу не объективировать самого себя, я слишком мало влюблен в себя и вижу хотя отчасти свои недостатки».

На что Толстой отвечает:

«Вы говорите, что Достоевский описывал себя в своих героях, воображая, что все люди такие. И что ж! Результат тот, что даже в этих исключительных лицах не только мы, родственные ему люди, но и иностранцы узнают себя, свою душу. Чем глубже зачерпнуть, тем общее всем, знакомее и роднее. – Не только в художественных, но в научных философских сочинениях, как бы он ни старался быть объективен… <…>…Мы видим, я вижу душу только, ум, характер человека пишущего».

После этого письма разговоров о Достоевском Страхов больше не заводит. Мы тоже можем закрыть скобку, посвященную Страхову, и вернуться к Достоевскому.

Указ о его помиловании был подписан 17 апреля 1857 года, и теперь он снова мог печататься под своим именем. Оставалось только дождаться разрешения вернуться в Петербург, где он начнет писать и публиковать романы и рассказы, постепенно вырастая в того писателя, каким мы его знаем.