Текст книги "Падение Византии"
Автор книги: П. Филео
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
X
Кардинал Виссарион остановился во Флоренции, во дворце кардинала Франческо Кондальмиери. Он сидел в мягком кресле, в богато отделанной лепными украшениями комнате и устланной красиво сотканными коврами мантуанской и венецианской работы и перечитывал свитки, пред ним лежавшие, делая на полях свои пометки. Он был человек сорока с небольшим лет, но морщины на лбу и седина в бороде и волосах старили его. Кардинал был оторван от своих занятий докладом слуги, известившего его, что молодой синьор, назвавший себя Максимом Дукою, желает с ним видеться. Получив утвердительный жест, слуга удалился, а кардинал поспешно встал навстречу входившему Максиму Дуке.
– Мой дорогой Максим, какими судьбами! – воскликнул он, крепко обнимая молодого человека.
– Не судьбами, отец Виссарион, а своим желанием видеть тебя и засвидетельствовать добрые чувства к тебе отца моего, брата Николая и мои.
– Как это хорошо! Все это мне очень дорого. Я думал, что после этой несчастной флорентийской унии, я стяжал себе всеобщую анафему. Но Господь свидетель: я ратую и до смерти ратовать буду за мою погибающую родину.
Кардинал грустно опустил голову.
– О нет, отец Виссарион, только люди ограниченные делают это.
– Так, дорогой Максим, но между нами есть люди колоссального авторитета и достойные уважения; возьми хотя бы Марка Эфесского. Ну, да пока не будем об этом. Что достопочтенный кирие Константин? Стареет?
– Да, стар стал и слаб; все печальные события его мучат; хотя он молчит, но мы знаем, что он чувствует. Только библиотека дает ему спокойствие.
– Святые свитки старины! Он в особенности любил Иоанна Златоуста, Василия Великого и Фукидида. Помню, как мы с ним насчет Платона и Августина не сходились. – Кардинал воодушевился, вспоминая прошлое. – Ха!.. ха… – тихо смеялся он, – вашего Платона, – говорил Константин, – послать бы управлять государством Баязета. Разумный старик, ваш батюшка! – Кардинал опять задумался. – Ну, а что Николай, все такой же резкий рационалист, такой же стоик по убеждениям?
– Он такой же как и был, а отцу говорит: ну, что же, не будет Греции, поедем в Италию – ведь все равно нет ни иудея, ни эллина.
– Но есть блестящая культура, которая погибнет, – с глубоким вздохом произнес отец Виссарион. – Ну, а Андрей как? Славное, доброе, беззаботное сердце!
– Давно ли видел его. Отец зовет Андрея к себе, если не в этом году, то на следующий.
– Как же твои дела, дорогой Максим, остаешься верен себе, не женишься?
– Нет, не женюсь!
– Правда, правда, нечего указать детям впереди! Все-таки надо бороться… Отчаяние-малодушие…
– Отец, средства дай для борьбы, оружие дай в руки! Какая же это борьба, когда нечем ни защищаться, ни нападать.
– А Николай что говорит? Неужели то же, что и ты?
– Нет, он говорит оружие – деньги, крепость – деньги, армия – деньги и гарнизон те же деньги.
– А ты как думаешь?
– А я думаю, что деньги только временное средство и больше ничего.
– Вот я получил известие, – начал кардинал, оставив без возражения ответ Максима, – оно будто луч надежды. Король Владислав уступил настоянию кардинала Юлиана Чезарини. Мой теперешний начальник кардинал Кондальмиери, с папским флотом в Архипелаге, и пишет, что Мурад стянул все свои войска в Малую Азию, после заключения мира с королем Владиславом, и потому надо действовать скорее и решительнее, пока владения турок в Европе лишены защитников. Император Иоанн Палеолог действует, сообразуясь с общим планом. И, наконец, Искандер-бек, непримиримый враг султана, идет на соединение с королем Владиславом, он идет через Сербию, король которой Юрий Бранкович, конечно, будет союзником короля, потому что своим спасением обязан Гуниаду, и в короткое время соединится с поляками, венграми и румынами. Что ты скажешь на это?
– Я скажу, что король, заключив мир с султаном, не должен был подавать дурной пример нарушения договоров, что кардинал Чезарини не стоит на высоте христианской истины, если требует нарушения клятвы – все эти преступления решительно унижают звание воинов христианства…
– Остановись! – резко прервал его Виссарион. – Пойми, разве возможно упустить такую минуту, ведь тогда все пропало!
– Отец, я вот что скажу, – начал Максим, – мне часто казалось, что если Христос, будучи на кресте, после насмешек евреев, которые говорили: «сойди со креста, если Ты Сын Божий», вдруг бы сошел! Как бы это было торжественно! Полная победа Христа над ветхим миром была бы одержана. Но Христос не сошел, потому что принцип его учения был другой: тогда христианство было бы религией блестящею, религией славы и успеха, а не несчастных и угнетенных.
– Дитя мое, – болезненно произнес кардинал Виссарион, – то был Христос, у которого вечность впереди, но мы, ох, Максим… – кардинал как-то виновато посмотрел на своего ученика, – мы может быть спасем великую Византию. Эта мысль меня не оставляет, я для нее живу! Знаешь, Максим, я никогда не был честолюбив, но теперь… – Виссарион понизил голос, – папская тиара для меня заманчива. Героев много: Гуниад, Искандер-бек, Альфонс V, король Владислав… папа многое может сделать.
– Отец Виссарион, я опять буду возражать, – сказал молодой человек. – Будешь папой, будешь считать первою обязанностью бороться с базельским собором, а второю – спасать Византию.
– Нет, нет, собору уступить надо – там блеск католического мира, там лучшие его представители.
– Не уступишь, отец, – недоверчиво возразил Дука.
– Но что говорить о несбыточном! Пока наша забота или спасти Византию, или перенести ее в среду другого народа, увенчать другой народ этим венцом древности и славы.
– Я боюсь, отец, что народы от этой чести откажутся; один скажет, снимите венец – слишком тесен, другой скажет – слишком тяжел; может найдутся такие, которые скажут, что он кровью пахнет.
– Ты, Максим, шутишь великими идеями! – несколько раздраженно проговорил кардинал Виссарион. – Я знаю только то, что от славного венца римского императора не откажется никто, хотя действительно не каждый его может снести.
– Я много слышал, отец Виссарион, хорошего о Флоренции, – начал Дука, желая переменить разговор, – в особенности о синьоре Косьме Медичи; слышал, что он стал во главе торгового мира Италии, и между прочим, хочет искоренить торг невольниками.
– Да, достойный муж, очень любит просвещение и искусство. У нас много образованных греков, если ты здесь поживешь, я тебя с ними познакомлю.
– Нет, отец, я завтра же собираюсь домой; я проездом и давно уже из дому. Не знаю, как мне ехать лучше, на Пизу или Анкону?
– На Пизу, конечно, удобнее и спокойнее, но на Анкону ближе.
Проговорив с кардиналом до поздней ночи и переночевав у него, Максим Дука на следующий день выехал из роскошной Флоренции, где процветала промышленность и торговля под мудрым руководством благородного Косьмы Медичи.
XI
В Анконе пришлось целые сутки ждать галеры, которая шла из Венеции. Повсюду говорилось о предстоящем походе союзников против турок. Когда прибыла галера, начались расспросы пассажиров, приехавших из Венеции, которые спешили удовлетворить любопытство как могли. Говорили они, что король Владислав уже выступил в поход и направился в Варну, что исход будет наверное благоприятный, потому что Мурад и его войска в Азии, и что им не на чем быстро передвинуться в Европу. По словам пассажиров, кардинал Чезарини также отправился в поход. Говорили еще, с некоторым беспокойством, что Гуниад этого похода не одобряет.
Галера стояла недолго, вскоре она оставила Анкону. Пассажиры были большею частью венецианцы. Все бывшие на галере толковали о политических делах и обратились к капитану с просьбою приставать ко всем гаваням по Балканскому берегу, чтобы там почерпать новости с театра военных действий. Некоторые пассажиры играли в карты.
– Вы, синьор, не играете? – обратился венецианский купец к Максиму Дуке.
– Нет, не играю. У нас в Греции в карты не играют.
– Я слышал, – сказал один зритель карточной игры, – что венецианские мастера карт ходатайствуют пред сенатом о запрещении ввозить в Венецию из Германии карты, правда ли это?
– Совершенная правда! Эти канальи немцы преизобретательный народ, они нашли способ приготовлять необыкновенно дешевые иконы и карты, – отвечал Годроне. – А вот король! – продолжал он игру.
– Да, это народ бедовый, – сказал престарелый Микели. – Я был в Вормсе лет пятьдесят назад – это был незавидный городок, а в прошлом году я нашел его богатым и промышленным настолько, что он нашему Милану не уступит; а дайте ему море, так Генуя перед ним побледнеет! Только народ не нашего склада. Я пришел в пивную, спрашиваю вина – нет, говорят, тут пиво; ну, давай пива! Войдите, говорят. Куда? – спрашиваю, а предо мною подвал. В погреб, отвечают. Да что вы, в подвале пить буду! Мы пьем не как пьяницы, нам интересно пить, на природу смотреть, на людей. Это оттого, говорит немец, что напитки у вас плохи, а вот у нас кто пьет, так уж ни на что внимания не обращает, оторваться не может.
– Ну, что ж вы ему отвечали? – со смехом спросил Годроне.
– А будь ты проклят, говорю, и пошел.
– Ну, это не особенно остроумно.
В это время галера причалила к берегу, довольно оживленному, у которого стояло много судов. Скоро был брошен мосток. Публика кинулась на берег и разбрелась, засыпая вопросами первых встречных:
– Что слышно? Как Владислав? Что Искандер-бек?
Максим Дука зашел в постоялый двор, потребовал себе устриц и обратился с вопросом к сидевшему рядом с ним дубровичанину.
– Что слышно нового, синьор? Как действует король Владислав?
– О Владислав, синьор, у нас почти ничего неизвестно, говорят, он направился в Варну. А вот об Искандер-беке известие печальное.
– Что же именно?
– Дело в том, что Искандер-бек рассчитывал перейти Сербию и соединиться с Владиславом; вдруг неожиданное препятствие! Король сербский Юрий Бранкович не пропускает албанцев. У нас сообщения с войском Искандер-бека часты; говорят, он вне себя, не знает, что ему делать! Вступить в борьбу – это значит кроме турок приобрести нового врага, да наконец, и время затянется; воротиться назад, – это значит обмануть короля.
– В самом деле, для такого решительного человека положение тяжелое!
– Пронеслись еще тревожные слухи, – продолжал дубровичанин, – будто Мурад с войсками в Европе и двинулся к Варне. Но этого не может быть! У турок кораблей почти нет, как же в короткое время перевезти армию?
– А если он нанял? – сказал Дука.
– Кто же из христианских народов поможет ему, когда против турок сражаются воины почти всех национальностей.
– Да вот в том-то и дело, – произнес Дука, – воины могут проливать кровь за дело христиан, а купцы из-за выгод могут предложить свои корабли.
– Нет, нет, этого не может быть! – категорически возражал дубровичанин.
Между тем, галера стала готовиться к отплытию и пассажиры поспешно собирались. На палубе начался пересказ слышанного. Король сербов не сходил с уст, его клеймили, как только могли.
– Он отдал свою дочь в гарем султану, чего же от него ждать!
– Ну, положим, этот грех и за византийскими императорами водился.
Галера, между тем, бежала вдоль балканских берегов Адриатики; вдали на востоке синели горы, а на западе простиралось голубое море. Был довольно прохладный вечер, когда галера приближалась к Катаро. После выхода из Анконы настал уже третий день.
Пассажиры просили пристать у Катаро, но капитан отказал.
– Вы знаете, синьоры, что нам придется входить в узкий залив, все это сопряжено с большою потерею времени. Я сам, – продолжал он, – не менее вас интересуюсь всеми нынешними политическими новостями. Я обещаю зайти в Антивари, Дульциньо и Дураццо.
Ночь спустилась довольно неприятная, холодный дождь заставил скрыться пассажиров с палубы.
В Антивари уже стало известным, что Мурад со всем войском в Европе и подступает к Варне. Столкновение, по всей вероятности, произошло; даже были смутные слухи о поражении христиан и о том, что Искандер-бек опустошил Сербию. Известия были все печальнее и печальнее. Кто перевез Мурада – оставалось тайной. Одни говорили, что галатские генуэзцы, а другие, что фессалоникские венецианцы, третьи утверждали, что и те, и другие, так как кто-то один из них не мог в такой короткий срок выполнить это дело. С тревожным ожиданием остановилась галера на четвертые сутки, в полдень, в Дульциньо. Здесь и спрашивать нечего было; по всему было заметно, что недавно получена неприятная весть; мрачное выражение лиц жителей служило предупреждением, некоторые даже не отвечали на вопросы, и отчаянно махали руками, как бы говоря: «все кончено»! Было известно, что армия христиан при Варне потерпела поражение, молодой король Владислав убит и голову его, насаженную на копье, носили по рядам торжествовавших турецких войск; кардинал Юлиан Чезарини также убит; кто спасся от турок – погиб в болотах; одним словом, полное поражение.
– Бедный, бедный отец Виссарион! – грустно произнес Максим Дука.
– Ну, а Искандер-бек? – спрашивали желающие услышать что-нибудь утешительное.
– Искандер-бек возвратился в Албанию, войска отправил в Крою, свою столицу, а сам теперь в Дураццо, у своего друга и учителя архиепископа Павла Анджелло. Говорят, он получил предложение от султана помириться на выгодных для него условиях.
– Этого еще не доставало! – с отчаянием воскликнул кто-то.
– Что же он, смирился?
– А Бог знает! Будете завтра в Дураццо – узнаете.
Ни у кого уже не было охоты играть в карты, даже споры о политике прекратились. Разочарование наступило полное. Однако, когда на следующий день, когда стали приближаться к Дураццо, опять как будто появились смутные надежды: а может быть, что-нибудь не так? А может быть Искандер-бек не помирится с султаном.
В Дураццо было большое стечение народа, потому что с Искандер-беком прибыли и другие албанцы; в постоялых дворах было много посетителей; расторопные слуги, греки или итальянцы, едва успевали удовлетворять их требования.
В одной лучшей гостинице Максим Дука заметил молодого человека, богато одетого, на которого, по-видимому, все общество обращало внимание; он полюбопытствовал у хозяина о том, кто это.
– Это Гамза, племянник Искандер-бека и его доверенное лицо, – отвечал тот, – Искандер-бек после обедни отправился к архиепископу и все время находится у него.
Гамза сидел с другим албанцем; к ним направился Максим Дука.
– Синьор Гамза, – начал он, обратившись к молодому человеку, – вы меня не знаете, но я имел случай о вас слышать, и если бы знал, что встречу вас, то привез бы поклон.
– От кого же это? – спросил тот и подвинулся на скамье, чтобы дать место Максиму Дуке.
– От генуэзца Батичелли, который был спасен от ярости турок в Фессалониках Искандер-беком.
– А, помню, как же!.. Мы часто проводили с ним время. Мне очень любопытно с вами поговорить. Очень интересно его свидание с Гуниадом.
– Извольте, я вас удовлетворю. Гуниад оказал ему внимание и даже нашел время поговорить с ним, при чем высказал мысль, что если бы Искандер-бек и он были вождями общего дела, и если бы им не мешали короли и папы с их интересами, то давно бы турецкого духа в Европе не было. Он даже указал на пример первого крестового похода, который, по его мнению, был удачей от того, что там не было ни одного короля, а были воины, преданные святому делу и верившие в его успех.
– В этом есть доля правды, но и без королей трудно. Ну, а как он возвратился, благополучно?
– Конечно. Гуниад дал ему проводника до Венеции.
Собеседники замолчали.
– Теперь позвольте мне у вас спросить о деле, которое вам, по всей вероятности, известно.
– Извольте.
– Говорят, что Мурад предложил Искандер-беку мир, правда ли это?
– Правда.
– Как же отнесся ваш князь к этому предложению?
– У меня есть вся документальная сторона дела и я охотно вас познакомлю с ней. – При этом Гамза вынул из кармана бумаги. – Вот письмо султана: «От Мурада, повелителя востока и запада, Искандер-беку, неблагодарному питомцу, нет привета».
– Начало не совсем любезное, – заметил Дука.
– Далее: «Несмотря на все благодеяния, которыми я осыпал тебя, несмотря на доверие, которое я тебе оказывал, ты не оправдал всего этого и вероломно изменил властителю, который мог бы поступить с тобою беспощадно, как со многими поступил. Но я предаю все забвению. Оставляю тебе Крою и все наследственные земли, но под тем условием, что ты возвратишь прочее, тобою захваченное, и уплатишь многочисленные убытки, которые ты мне нанес. Знай, что отказ повлечет за собой разорение и покорение твоей страны, так как сил у меня и на большее хватит; ты, конечно, знаешь, какое поражение нанес я венгерскому королю, который несравненно сильнее тебя».
– Что же отвечал Искандер-бек?
– Вот ответ князя.
Гамза начал читать:
«Георгий Кастриот, по прозванию Искандер-бек, воин Иисуса Христа, князь эпиротов, Оттоману, князю турок, привет. Я гораздо скромнее и сдержаннее в словах, ибо нет ничего презреннее и унизительнее, как оскорблять даже смертельного врага. Письмо твое возбудило во мне скорее смех, чем гнев. Может ли быть что неразумнее побежденного, предлагающего условия победителю, и при том такие условия, которых свободный человек не станет слушать? Обиды, тобою высказанные, могли превзойти самое смиренное терпение и уполномочили бы меня отвечать тебе тем же, но не заходя далеко, спрошу тебя: какими же благодеяниями похвалишься ты? Не теми ли, что ты вторгнулся во владения моего отца и захватил их, вопреки святейших прав? Не имею ли я больше права напомнить тебе о моих многочисленных заслугах, о выигранных мною сражениях, о моих завоеваниях, об опасностях, которым я подвергал себя для твоей славы? А какая награда была за труды? Невыносимое рабство и вечный страх пасть жертвой твоей мрачной подозрительности. Ты называешь меня изменником, неблагодарным, вероломным. Не сержусь на тебя за это: вера, совесть, собственная безопасность, право на отцовское наследие, призыв сограждан оправдывают меня в глазах судей нелицеприятных. Ты сам бы разделил это убеждение, если бы внял голосу рассудка. Воздерживайся вперед от горделивых угроз и не ссылайся на недавнее несчастье, постигшее венгров. У всякого человека свой нрав, своя сила души. Какую бы судьбу ни готовил мне Бог, я всегда пребуду спокоен, тверд, терпелив, не стану просить ни совета у врагов, ни мира у турок, но возложу упование на Господа и буду ждать случая победить».
Гамза сложил письмо и спрятал.
– Очень смелый ответ, – заметил Дука. – По моему мнению, лучше не раздражать опасного врага.
– Искандер-бек думает иначе, – возразил Гамза. – Чем больше волнуется деспот, тем более он наделает глупостей.
– О, ваш князь психолог!..
– Не всегда, – многозначительно произнес Гамза. – Иногда он слишком много доверяет людям.
– Но без этого невозможно, в особенности в таком трудном деле, как затеянная им борьба, – сказал Максим Дука. – К тому же, ничто так безгранично не привязывает человека, как полное доверие.
– Это так из области идей.
– Но позвольте, синьор, кто же особенным его доверием пользуется, например, вы?
– Я родственник и узами родства моя судьба связана с его судьбою.
– Кто же еще?
– Моисей Галенто, – сказал до сих пор молчавший албанец.
– Архиепископ Павел Анджелло, – добавил Гамза.
– Позвольте же, – остановил Максим Дука, – ведь я слышал: Галенто старый воин, друг его отца и человек, который первый приветствовал его в родной земле, а архиепископ Павел Анджелло его наставник в христианстве.
– Неужели, синьор, вы все так близко знаете и защищаете друзей князя?
– Нет, я очень мало знаю. Мне только тяжело слышать о розни в семье таких людей, как друзья Искандер-бека, и его дело может погибнуть вследствие интриг. Но, конечно, спешу извиниться, я говорю вещи, не зная дела, а потому только рассуждаю – не более того. – Угадав, что тут затронуто больное место, Дука поспешил переменить разговор и спросил: – Что слышно из Венгрии, синьор?
– Гуниад собирается вновь и готовится к борьбе.
– Боже мой, Боже мой! – как бы про себя сказал Дука, – сколько крови, сколько бедствий!
Вы, вероятно, синьор, принадлежите к числу тех ученых мужей, которые теперь собираются в Италии и проповедуют любовь к человечеству?
– Я пока к ним не принадлежу, я слишком молод для проповеди; но война мне ненавистна, здесь теряется человеческая личность, здесь звери, убивающие и идущие на убой.
– Как, синьор, теряется личность человеческая? Напротив, ни на одном поприще нет такой возможности к достижению личной славы, как на войне.
– Да, для одного, двух, трех предводителей. А сколько людей погибает зря.
Между тем Гамзе сообщили, что его требует Искандер-бек. Гамза попрощался с Дукой, который еще долго сидел задумавшись, пока, наконец, слуга не сказал ему, что галера готовится продолжить путь. Скоро галера покинула Дураццо. Вечер был холодный, но довольно ясный. Закутавшись плотнее в свою длинную одежду, Дука оставался на палубе. Он погрузился в размышления, которые сменялись образами, восстававшими в его голове: то старик отец, то братья… «Завидный характер у Андрея, – думалось ему, – он может скоро забыть, что его волновало, он может не смущаться тем, что его лично не касается, но он все-таки очень добрый»! Нежная улыбка, предназначенная брату, скользнула по кроткому, но серьезному лицу молодого грека. «А Николай? Отец Виссарион называет его стоиком; он как будто в самом дело стоик; ищет успокоения только в себе: где он не является причиной бедствия – он там спокоен; ведь в самом деле он не виноват, несправедливо ему и страдать! А между тем, я думаю, что иногда страдает, и именно в тех случаях, когда он ни в чем не виноват; он не выносит, например, рабства, потому что тут уничтожается личное достоинство человека; раб уж никаким образом не может быть счастлив». Но среди образов отца и братьев мелькал нежный облик Инесы.
– Однако, я почти не перестаю думать о ней, – прошептал Максим. – Я обещал королю приехать за деньгами, в сущности я это обещал ей. К чему я это сделал? И как я это сделал, когда решил поступить как раз наоборот. Решил не ехать; встретил ее взгляд и сказал, что приеду…
Когда он проснулся, было свежее утро; солнце всходило и распространяло благотворную теплоту; Максим Дука посмотрел в сторону восхода; оно выходило из-за угрюмых скал, покрытых местами леском; он некоторое время любовался этой картиной; ему чудилось: вот там, за этою угрюмою скалою, идет Навзикая со своими служанками к морю. Между тем погода ухудшилась, ясное осеннее утро постепенно омрачилось и пошел мелкий, холодный дождь.
Вечером, сквозь моросивший дождь, стал виден остров Левкада или Санта-Мавра.
– Мрачное место, – думалось Дуке; при этом ему представилось поражение Антония Октавием Августом, возвращение этого хитрого человека в Рим и ниспровержение древнего устройства. В его уме промелькнули блестящие и позорные страницы истории римской, а потом и византийской. Долго он стоял под дождем. О, сколько здесь воспоминаний, неужели они будут попраны когда-нибудь турками! – со вздохом прошептал он.
На следующий день Максим Дука покинул в Ионте галеру, и тут же, на берегу, нанял рыбачью лодку, чтобы она доставила его в залив Хиери. Здесь, среди множества рыбачьих землянок, он отыскал одну, приютившуюся в стороне, и постучал в дверь. Дверь отворилась и в ней показался старик. Увидев Максима Дуку, он ласково замигал глазами:
– А, кирие Максим, пожалуйте, пожалуйте!
Максим вошел и поцеловался со стариком.
– Что батюшка? – спросил он.
– Слава Господу Богу, здоровы; конечно, наши лета такие, что совсем здоровым быть нельзя, но лучше, чем вы его оставили.
– Брат уехал?
– Кирие Николай дня два назад уехал. Он бы, конечно, не уехал, если бы кирие Константин чувствовал себя хуже.
– Да, я порядком замедлил, – отвечал Максим. – Что у тебя, Герасим, лодка готова? Я хочу сейчас же домой.
– Готова, готова, кирие!
С этими словами старик вышел. Через полчаса он вернулся и пригласил Максима Дуку с собой. Не более как через два часа они уже были на берегу Морей. Дикий, высокий, совершенно обнаженный берег ее смотрел неприветливо: небольшие рощицы в впадинах крутых берегов представляли довольно бедную картину; к тому же, вечер был сумрачен. Попрощавшись с Герасимом и укутавшись плотнее в свою одежду, Максим Дука стал подниматься на гору по еле заметной тропинке. Кругом царствовала глубокая тишина, нигде не было заметно человека, или других каких-либо признаков жилья. Морея еще не была покорена турками, но деспоты, управлявшие ею независимо от императора, и без турок, своими междоусобиями, достаточно ее разорили; к тому же, не раз призывали и турок. Когда Максим Дука достиг вершины крутого берега, то несколько в стороне показались развалины какого-то замка, по всей вероятности воздвигнутого каким-нибудь франкским рыцарем, во время существования Латинской империи. Замок был совершенно разрушен, но Дука направился к нему.
Природа была здесь несколько гостеприимней. Густой сад примыкал к замку. Спустившись в сад, он приблизился к наиболее скрытой стороне замка, к которой прилегала постройка, сооруженная из обломков, с очевидными признаками и удобствами жилья. Было уже темно, когда он вошел в дом, где его радостно приветствовал старик слуга, а за ним показался и старый Дука, Константин. Он был в глубокой старости и от слабости не совсем твердо держался на ногах. Лицо его было выбрито, большие глаза, под такими же седыми бровями, с нежною любовью смотрели на бросившегося в объятия сына. Затем, опираясь на руку Максима, старик опустился в кресло.
– Елевферий, скорей дай чего-нибудь покушать Максиму. Ты, вероятно, продрог, проголодался и утомился? – прибавил он, обратившись к сыну.
– Конечно устал, но это пустяки…
– Так садись, кушай и рассказывай, что в мире нового, интересного делается.
Максим стал рассказывать про свои странствования, уделяя значительное место политике и делам, которые тревожили тогда всю Европу вообще, а юго-восточную в частности. Но с особенным интересом старик слушал, когда сын стал произносить знакомые имена кардиналов Виссариона и Исидора.
– Так ты, значит, главным образом, был задержан в Неаполе? – спросил старик, выслушав рассказ сына. – Вероятно король еще не был, когда ты туда прибыл?
– Нет, задержки собственно никакой не было, я сам засиделся.
– Да, места интересные, природа роскошная, что и говорить!..
И старик погрузился в воспоминания.
– Да я, батюшка, и сам не знаю, чего там засиделся.
– Как так не знаешь?
– Да так. Могу только предполагать, что причиною этого – девушка, произведшая на меня сильное впечатление.
Старик весело засмеялся.
– Да пора бы кому-нибудь из вас подумать о продолжении рода Дуки; ты мне расскажи про нее.
– Такая, батюшка, хорошая, что и сказать нельзя, – наивно ответил Максим. – А что касается до продолжения рода, то ты, батюшка, знаешь мои убеждения на этот счет.
– Я знаю их, Максим, и знаю также, что ты верен вообще своим принципам, однако мне кажется, что в делах любви бывает обыкновенно так, что принцип растаивает, как лед перед огнем Киприды.
– А я все-таки думаю, что не поступлюсь своим принципом, хотя образ этой девушки не оставляет меня. Пока не увижу цели жизни к продолжению рода, о котором ты, батюшка, говорил, я не женюсь.
– Это слишком отвлеченно, слишком далеко от жизни; я даже представить себе не могу определенно, чего ты можешь ждать.
– Едва ли я чего-нибудь и жду; во всяком случае, когда нет осязательного, определенного предмета, которого можно ждать, то принцип и надежда на лучшее не покидает человека; а каково оправдание надежды, если его будет часто невозможно и представить. Ну, например, чудо совершится!
– Да, дитя мое, только что-нибудь чудесное может поддержать дух лучших людей. Варварство, бесправие человека…
– Именно, именно, батюшка, личности человека никто знать не хочет!
– Что же ты, повидаешься еще с предметом, тебя поразившим?
– Думаю, что повидаюсь. Я обещал приехать в Неаполь за деньгами к королю.
Старик опять от души рассмеялся, нежно посмотрев на любимого сына.
– А кто она такая?
– Инеса Гихар.
– Испанка?
– Да.
Наступила пауза.
– Юрий Бранкович, сербский король слукавил, негодяй, – как бы про себя говорил Константин Дука. – Славяне вообще не единодушны; помню эту страшную годину Коссовской битвы, страшное поражение; пало тогда славянство. Какое разочарование: всего за девять лет приезжали в Константинополь монахи из России и рассказывали о победе их князя Димитрия над магометанами на Куликовом поле; это была радостная весть, ее мы приняли сочувственно! – Старик задумался. – Гуниад, Искандер-бек, – все новые имена. Георгия Подебрада выбрали в Богемии королем. Он гуссит, почти православный, – вот дилемма! Но мы не должны ему сочувствовать, потому что это вызывает противодействие папы, отнимает у папы энергию и силу действовать против турок.
Константин замолчал. Затем поднял голову, посмотрел на Максима и сказал:
– Пора, я думаю, спать?
И пожелав друг другу покойной ночи, отец и сын разошлись.