355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Овидий Горчаков » Вызываем огонь на себя » Текст книги (страница 1)
Вызываем огонь на себя
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 22:58

Текст книги "Вызываем огонь на себя"


Автор книги: Овидий Горчаков


Соавторы: Януш Пшимановский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Януш Пшимановский, Овидий Горчаков.
Вызываем огонь на себя.
Повесть

Пролог

ПОД КРЫЛОМ – СЕЩИНСКИЙ АЭРОДРОМ

Луна светила так ярко в ту весеннюю ночь, что пилот Дмитрий Чернокнижный отчетливо видел клепку на крыле своей машины. Наполняя воздух слитным рокотом, бомбардировщики взлетели с аэродрома и взяли курс на юго-запад. За ними поднялись верткие истребители. Набирая высоту, бомбардировочная эскадрилья пересекла железную дорогу Смоленск – Сухиничи. Вот и вереница дымных костров вдоль линии фронта, вспышки орудий, фонари ракет, слева – объятые пламенем развалины города Кирова. И всего шестьдесят-семьдесят километров осталось до объекта!…

На одноколейке, убегающей на запад, в занятый гитлеровцами Рославль, дымят эшелоны. Но бомбардировочная эскадрилья летит дальше, через извилистую серебряную ленту Десны. Двумя ниточками блестят рельсы на железной дороге Рославль – Брянск. Штурман бросает взгляд на полетную карту в планшете. Шоссейная дорога, соединяющая эти два города, изгибаясь, вплотную подходит к железной дороге. Вот и объект! Под крылом бомбардировщика – Сещинский аэродром, важнейшая военно-воздушная база гитлеровцев в тылу 2-й танковой армии. Той самой армии генерал-полковника Гейнца Гудериана, что угрожала несколько месяцев тому назад Москве, а зимой была отброшена Красной Армией на запад, на брянские и смоленские земли.

Первый эшелон краснозвездных бомбардировщиков наталкивается на мощный огневой заслон, на стену всесокрушающего огня. Ослепительно вспыхивают огромные прожекторы. В исполосованном их лучами поднебесье искристо рвутся снаряды зениток. Снизу неистово бьют спрятанные вокруг аэродрома батареи тяжелых и средних зенитных орудий. Рокот авиационных моторов заглушается уханьем скорострельных 88-миллиметровых орудий, дробным грохотом счетверенных пулеметов. Кажется, само небо полыхает тысячами огней, сжигая все живое, сметая машины и людей шквалом раскаленного металла. Ревут моторы на максимальных оборотах, самолеты рвутся вперед, но строй их ломается. Со свистом рассекая воздух, горящим факелом ринулся вниз один бомбардировщик, другой…

Из притаившегося в темноте авиагородка на бешеной скорости, с потушенными фарами вылетел черный трехтонный «оппель»… Он свернул с дороги и помчался прямо по кочковатому полю, удаляясь от аэродрома, шарахаясь от разрывов шальных авиабомб. Вот «оппель» резко затормозил. Загремел откинутый задний борт. Наземь упала тяжелая бочка, за ней соскочил солдат. «Оппель» рванулся вперед, немец зажег факелом бочку с мазутом. Вскоре в поле пылало уже несколько бочек. Факельщики стремглав бежали прочь. Над горящими бочками, над клубами маслянистого дыма быстро нарастал гул второй волны советских самолетов, вновь посыпались бомбы. Сбросив фугаски на пустырь, на ложную цель, самолеты спешили уйти на восток…

– Обычный фейерверк! – пересмеивались довольные немцы-факельщики.

Из офицерского казино в авиагородке доносилась джазовая музыка – там после документального кинофильма «Покорение Европы» показывали веселую музыкальную кинокомедию.

Вот последний бомбардировщик вырвался из зоны массированного зенитного огня над восточным предпольем авиабазы и, круто снижаясь, резко развернул к полю, где горели бочки. Путь преградила густая сеть из разноцветных пулеметных трасс – зеленых, красных, белых. Штурман глянул на карту, сличая ее с местностью: безыменная речушка, совхоз «Трехбратский», деревня Новое Колышкино, высотка…

В шлемофоне – обрывки команд, ругань на русском и немецком языках.

– «Сокол»! Я «Ястреб»! Прикрой сзади…

– Я, «Кёниг-один», вызываю «Кёниг-два»! Я, «Кёниг-один»…

На высотке в поселке Трехбратском командир немецкого огневого расчета, срывая голос, крикнул:

– Фойер!…

Ожила автоматическая пушка с четырьмя белыми кольцами на стволе. Вспышки выстрелов осветили потные, напряженные лица зенитчиков в касках. Прожектористы Сещи и Трехбратского поймали самолет в перекрестие лучей. В ярком световом пятне поблескивал силуэт «ПО-2».

– Фойер!…

Вот у советского бомбардировщика загорелось крыло, вот распустил он длинный черный хвост и с ревом устремился вниз. Грянул чудовищной силы взрыв. Черный, пронизанный пламенем смерч взвился в багровое небо.

В авиагородок возвращался черный «оппель». В прорезях зачехленных фар горел свет. Солдаты-факельщики распевали веселую песню.

– Это наше пятое белое кольцо на зенитке! – ликовали сбившие самолет зенитчики.

К вечеру всю округу взбудоражила нежданная весть: одному из советских летчиков, сбитых над Сещей, удалось спастись.

Дмитрий Чернокнижный едва успел выброситься из пылавшего бомбардировщика. В глаза ударил слепящий магниевый свет прожектора. Поток воздуха завертел Чернокнижного, закружил. Что было силы дернул он за вытяжное кольцо. Над головой, чуть ниже зеленой цепочки трассирующих пуль, бичом хлопнул раскрывшийся парашют. Летчика сильно встряхнуло. Ветерок сносил парашют к лесу. К парашюту тянулись пулеметные трассы. Несколько мгновений плавного спуска – и треск, скрежет сучьев под ногами. Пилот ударился головой о толстый сук. Перед глазами поплыли яркие круги.

Когда Чернокнижный очнулся, он увидел, что ночное небо над верхушками елок побледнело. Ни пальбы зениток, ни рокота моторов, ни цветной пулеметной строчки в небе. Но где-то неподалеку стрекотали мотоциклы, в лесу слышались крики, резкие, гортанные, азартно, взахлеб лаяла собака. Чернокнижный слабыми руками отстегнул подвесную систему парашюта, поднялся на ноги. Голоса приближались.

Под разлапистой елкой лежал еще ноздреватый снег, усеянный сучками и шишками. Чернокнижный сдернул купол шелкового парашюта с елки, собрал полотнище, обмотал наспех стропами. Не успел он забраться под парашют, как из подлеска вышли два немца-мотоциклиста, с черными автоматами на груди. Чернокнижный поставил на боевой взвод пистолет «TT». Немцы прошли с другой стороны елки, не заметив в предрассветной темноте парашют на снегу.

Чернокнижный выбрался из-под парашюта, встал. Голова загудела, закружился лес вокруг…

Летчик пришел в себя только вечером. Снял шлемофон, перевязал голову бинтом из индивидуального пакета и побрел, шатаясь, часто поглядывая на зеленую стрелку компаса. Под ногами то ледок хрустел, то чавкала грязь. Лес кончился. Он оказался совсем небольшим. Впереди темнел неровный строй деревенских домов. Чернокнижный остановился. А вдруг в деревне немцы? Найдет ли он тут людей, которые осмелятся пойти из-за него на страшный риск?

Летчика выручила пожилая женщина, встретившая его за околицей села Сосновки. Окинув быстрым взглядом человека в шлемофоне, надетом на перевязанную голову, в меховом летном комбинезоне, мокром и рваном, в мохнатых унтах, она сразу же поняла, кто стоял перед ней.

– Эта деревня полицейская! – сказала женщина летчику. – Иди за мной!

Она провела его задами в какой-то двор. Никто их не заметил.

– Постучись в эту дверь, – шепнула она, – и спроси братьев Мареевых. Любого брата – Ивана или Василия. Они тебе помогут.

Женщина ушла. Чернокнижный так и не узнал, кто была его спасительница. Тяжело поднявшись на скрипучее крылечко, летчик тихонько постучал в низкую дверь.

…Утром семнадцатилетний Ваня Мареев увез пилота Дмитрия Чернокнижного из полицейской деревни в Клетнянский лес, в партизанский отряд.

«НЕЛЬЗЯ С ВОЗДУХА – ПОДБЕРЕМСЯ С ЗЕМЛИ!»

Целую неделю метался летчик в жару на жестких нарах партизанской санчасти.

Партизанский командир Константин Рощин зашел в землянку навестить летчика.

– Как только поправишься, – обещал он Чернокнижному, – постараемся отправить тебя на Большую землю. Правда, со связью у нас плоховато.

– Больше никто не спасся? – слабым голосом спросил Чернокнижный.

– Ребята узнали, – ответил Рощин, опускаясь на край нар, – что еще один самолет упал в Новом Колышкине. Семья Бугаевых похоронила останки летчиков. Да третий самолет в воздухе взорвался. Неудачный налет. Тяжелые потери… Эх, соколы, соколы! Бочки разбомбили!…

– Что «соколы»! – вскипел летчик. – Легко говорить! У этого аэродрома мощное зенитное прикрытие, а мы летели вслепую, об организации противовоздушной обороны на аэродроме ничего не знали, – как ее подавишь? Немцы уж не один наш самолет-разведчик сбили. С воздуха к аэродрому не подберешься. Самолетов еще у нас маловато… Да разве вам, партизанам, понять, что за орешек Сещинский аэродром!…

– Ты, я вижу, парень-кипяток, – усмехнулся Рощин. – Сещинский аэродром я хорошо знаю: аэродром первого класса, имел большую взлетную бетонную полосу, входил в Белорусский военный округ. Правильно?

– Откуда вам, партизану, все это известно? – удивился Чернокнижный.

– Я ведь, лейтенант, не всю жизнь партизаном был, – ответил Рощин с улыбкой. – Был не так давно и флаг-штурманом ВВС двадцать восьмой армии. По званию – майор. Кстати, у нас почти все в отряде старшие и средние командиры. Так и называемся – Командирский партизанский отряд.

Помолчав, Рощин поднял со стола алюминиевую ложку.

– Погляди-ка! – сказал он Чернокнижному. – Знаешь, из чего сделана эта ложка? Из дюраля сбитых над Сещей наших самолетов! Ты летчик, ты поймешь меня – я не могу есть такой ложкой.

– На ней кровь наших товарищей, – прошептал Чернокнижный.

Рощин встал, прошелся по скрипучим половицам.

– Нельзя подобраться к аэродрому с воздуха, подберемся с земли. Наша разведка всюду имеет своих людей – вот таких людей, как Бугаевы. Правда, Сеща и вся территория вокруг нее в радиусе пяти – семи километров находятся на особом режиме – полиция безопасности и СД точно крепостной стеной окружили авиабазу, блокировали все подступы к Сеще. Они хотят создать «мертвую зону» вокруг авиабазы.

Рощин задумался. Да, Сещинский аэродром – крепкий орешек!…

Глава первая.
В ГЛУБОКОМ ПОДПОЛЬЕ

В ДОМЕ РЯДОМ С ГЕСТАПО

К аэродрому пронесся, обдав Аню черным дымом и запахом сгоревшей солярки, восьмитонный дизель с ящиками пива. Уголками глаз Аня привычно «сфотографировала» эмблему на его борту – силуэт гончей. Там, в лесу, разберутся, что за часть снабжает аэродром.

Воздух дрожал от неумолчного рокота немецких самолетов. Вот пролетел над поселком, идя на посадку, новенький «Юнкерс-88», желтобрюхий, с серебристо-голубыми крыльями. Аня ясно увидела черные кресты с желтыми обводами на плоскостях, такие же черно-желтые кресты на борту и косую свастику на хвосте.

Навстречу Ане шли два франтоватых немца в летной форме с желтыми шевронами на рукавах и желтыми птичками в петлицах. То ли подвыпили они после вылета, то ли прекрасное весеннее утро привело их в веселое расположение духа – они добродушно пересмеивались, помахивая ветками сирени, а когда Аня попыталась, съежившись, незаметно проскользнуть мимо, один из немцев толкнул другого на Аню. Звякнув крестом, немец облапил девушку, прижал ее к хлипкому забору, обдал запахом винного перегара. Аня рванулась, но, высвободившись, тут же попыталась улыбнуться немцу, погасив вспышку ненависти в серо-голубых глазах.

Да, теперь ей надо улыбаться им, теперь Аня должна стать совсем другой.

Унтер едва удержался на ногах. Однако он не обиделся. Он расхохотался, галантно преподнес девушке помятую ветку сирени и, обнявшись с приятелем, пошел к аэродрому. Какие-то летчики в небесно-синих комбинезонах что-то весело крикнули ей, заржали.

Аня с отвращением глянула на сирень, заметила тут же, что ладонь руки поцарапана о занозистую доску забора. До чего довела она свои руки! Руки прачки! Ей бы, комсомолке, сестре красноармейца, снайпером быть на фронте или подрывником в отряде, взрывать гитлеровцев, убивать их. А приходится стирать их грязные подштанники! Уж сколько месяцев занимается она этой постыдной работой! А в лесу говорят: нужно. В лесу и слышать не хотят о ее просьбе – принять ее в партизанский отряд.

Аня подошла к большому деревянному дому на Железнодорожной улице, бывшему детскому саду, в котором теперь жили семья Морозовых, семья полицейского, еще четыре семьи и – нелегально – человек, за которым давно и упорно охотились немцы.

В темном захламленном коридоре Аня швырнула ветку сирени на кучу мусора. В коридоре пахло печным дымом и кошками.

А в комнате у Морозовых вкусно пахло жареной картошкой. Мать орудовала у печи ухватами. Она встретила старшую дочь долгим тревожным взглядом. Евдокия Федотьевна о многом догадывалась, понимала,»что дочь рискует жизнью всей семьи, но молчала, не расспрашивала Аню, ни в чем не упрекала ее. Смолчала даже тогда, когда Аня посылала считать самолеты на летное поле с лукошком яиц сестер-малолеток – Таню и Машу. И зачем в начале августа вернулась Аня в Сещу? Ведь у нее была хорошая работа – до войны Аня, окончив восемь классов, работала «делопутом» – заведующим делопроизводством в штабе летной части на 49-й (Сещинской) авиабазе, потом эвакуировалась на восток вместе с этой частью. И вдруг вернулась и сказала, что эту ее часть отрезали немцы и ей пришлось возвращаться домой. Пришла Аня 6 августа, а 8-го немцы заняли и Сещу. А вдруг немцы дознаются, что Аня была активной комсомолкой или что ее брат Сергей ушел добровольцем на фронт, воюет радистом-разведчиком! Ни Евдокия Федотьевна, мать, ни отец Ани, портной Афанасий Калистратович, долго не понимали, почему Аня заставила всю семью, уехавшую из Сещи в деревню Коханово, переправиться обратно в Сещу под бомбы и пулеметы.

А в Сеще, уже занятой немцами, Ане надо быть обязательно…

В Сеще Морозовы поселились в бывшем помещении детсада на улице Крупской, переименованной немцами в Айзенбанштрассе (Железнодорожную), за вокзалом станции Сещинская, ближе к авиабазе, напротив дома гестапо. Не теряя времени, Аня приступила к выполнению задания. На Большой земле ей сказали: «Устройтесь на работу у немцев, подбирайте надежных людей и ждите новых указаний – с вами будет установлена связь». Аня работала по наряду – ходила на кухню, стирала белье. Это было необходимо – во-первых, надо было зарабатывать себе и родным на жизнь, во-вторых, прачкам и судомойкам комендатура выдавала пропуска на авиабазу.

Поздоровавшись с матерью, Аня подошла к двери боковушки.

– Печку в боковушке ты не топила, мама? – громко спросила Аня, устало опускаясь на лавку.

– Нет еще, – так же громко ответила Евдокия Федотьевна. – Топи сама, дочка, отец вон дровишек принес.

Все еще волнуясь после столкновения с немцами, Аня сделала вид, что разглядывает себя в зеркальце с тусклой подводкой. И чего этот фриц к ней привязался? Слава богу, она была не какая-нибудь писаная красавица, а то и вовсе отбоя от них не было бы!…

Ане было двадцать лет. Простое русское лицо, простая прическа. Только в глазах таится сдержанная сила, они строги, глубоки, пытливы. А крупноватый рот еще недавно был очерчен по-девичьи мягко.

Аня открыла дверь в маленькую боковушку, где едва умещались узкая кровать и кухонный стол. Заперла дверь на крючок, обмотала крючок завязкой, прислушалась. За тонкой дощатой стеной гремела чугунами соседка. Аня опустилась на колени у кровати, тихо сказала:

– Вылезай, Женя! Это я. Топи печь!

Под кроватью за спускавшимся до пола одеялом, скорчившись, лежала девушка. Черные волосы, блестящие и гладкие. На мертвенно-бледном, измученном лице – огромные черные глаза.

– А я думала, кто чужой… – хрипло прошептала Женя. Она встала, разминая затекшие руки и ноги. Длинные черные косы спускались до пояса.

– Уж больше пяти месяцев, как я скрываюсь у вас, – едва слышно проговорила Женя, выводя Аню из оцепенения. И добавила: – Семья – шестеро душ. Сами на одной мерзлой картошке и муке сидите, спину ради пайки хлеба гнете, а меня кормите… Может, мне надо было бы все-таки поехать со всеми евреями, когда их отправляли…

– Завтра мы переправим тебя наконец в лес, – пообещала Аня, – к партизанам. А про картошку не беспокойся…

Дверь дернулась. Женя сразу же упала на колени у кровати.

– Это ты, Тася? – спросила Аня.

– Я… пусти меня… – пропищала восьмилетняя Анина сестренка.

– Тут холодно, – ответила Аня. – Вот натоплю печь…

За дверью зашлепали босые ножки. Евдокия Федотьевна подхватила младшую дочку на руки.

Ане давно уже пришлось провести совещание с сестрами – с четырнадцатилетней смышленой, отчаянной Таней и двенадцатилетней, не по годам серьезной Машей:

– Вот вам, девчонки, мой приказ! Женю от этой проныры Таськи очень трудно скрыть. Надо вам теперь обеим следить за этим несмышленышем, не оставлять одну с другими детьми, не дать ей проболтаться.

Женя стала топить печку, а Аня, достав из-за лифчика «малютку» (так назывались листовки, выпускавшиеся Смоленским обкомом партии для оккупированных районов), читала «Вести с любимой родины».

Время от времени она громко переговаривалась с матерью – ведь соседка должна была думать, что это Аня топит печь.

…Женя (настоящее ее имя было Аня Пшестеленец), восемнадцатилетняя студентка-медичка, пришла в Сещу прошлой осенью с попутчицей, бывшей продавщицей Верой (Аней Молочниковой), из смоленского гетто, откуда девушкам чудом удалось вырваться.

Беженки скрывали свои настоящие имена, выдавали себя за русских. Аня Морозова поселила незнакомых в боковушке, рядом со своей комнатой.

Женя и Вера тоже устроились на работу – сначала прачками, затем судомойками на кухне в столовой немецких летчиков.

Эти три Ани были не простыми судомойками, не простыми прачками. «Все, что узнаете о немцах, – сказала девушкам Аня Морозова, – рассказывайте мне». Немецкая кухня располагалась в самом центре авиабазы, рядом с главными штабами, недалеко от аэродрома. Там многое можно было узнать, услышать, увидеть. Добытые в военном городке и на аэродроме сведения Аня кому-то передавала, кому – ни Женя, ни Вера не знали.

Женя, девушка горячая, порывистая, как-то вступила в политический спор с переводчиком начальника СД авиабазы Отто Геллером. При этом она неосторожно заговорила, вспылив, на немецком языке.

Поведение девушки да и ее акцент заставили фашиста Геллера призадуматься.

Распознать еврея или еврейку обязан был каждый правоверный немец. Он долго приглядывался. Да, строение уха вполне еврейское!… Он сообщил о своих подозрениях и выводах в СД.

Женю спас от гибели работавший в аэродромной комендатуре чех, по имени Венделин Робличка. «Утром, – как-то в декабре с глазу на глаз сказал ей этот чех, – Геллер видел подписанный оберштурмфюрером Вернером приказ о вашем аресте! Уходите немедленно!»

Женя стала скрываться у Морозовых, в боковушке Веры Молочниковой. Целыми днями сидела она взаперти, не смея шевельнуться, не смея кашлянуть. Когда к Морозовым кто-либо приходил, она пряталась под кроватью. Почти полгода говорила она с людьми редко, да и то только шепотом. Полгода в доме рядом с гестапо, в комнате рядом с комнатой полицейского…

Все соседи, кроме Морозовых, думали, что в боковушке живет одна только беженка Вера, подруга скрывшейся неизвестно куда Жени. Прошел слух, что Женю давно расстреляли немцы.

Вера весь день, раздевшись, в одной нижней рубашке, стирала белье в своей каморке, заперев дверь. Если к ней стучался кто-либо из соседей, она говорила:

– Минутку! Сейчас открою, я совсем раздета. Фу, как жарко!…

И, подождав, пока Женя спрячется под койку, разматывала завязку на дверном крючке.

Одно время к Вере зачастил с подозрительными визитами переводчик Отто Геллер из комендатуры, как бы между прочим выпытывал, где Женя, интересовался строением Вериных ушей и то предлагал помочь скрывшейся Жене, то сулил мешок муки за ее выдачу.

Как-то поздно вечером Геллер, сидя на Вериной кровати, уронил свой серебряный портсигар с дворянским гербом. Он уже нагнулся было, чтобы поднять его. Женя лежала ни жива ни мертва. Портсигар подхватила с пола Вера, подала фашисту.

– Скажите, Отто Августович! А что это за герб на портсигаре? Неужто ваш?

– А как же! – важно ответил Геллер, изрядный болтун. – Мой фамильный герб. Моему истинно немецкому роду русский царь пожаловал потомственное дворянство. Евреи и комиссары у меня все в России отняли – за то и ненавижу их. Мы состояли в родстве с Бенкендорфом. Слышали, разумеется, эту фамилию?

– В школе проходили! – ответила Вера.

В другой раз, когда зашел Геллер, Женя кашлянула под кроватью, и тогда Вера тоже стала громко кашлять и греметь ведрами…

– Ой, Анечка! Верочка! – плача, жаловалась Женя после ухода Геллера – Ей-богу, за эти полгода, что вы прячете меня, я постарела на сто лет!

Несколько раз Геллер забирал Веру и Аню в комендатуру, запугивал, топал ногами, кричал, требуя выдачи Жени: «Она знала немецкий язык, она шпионила на аэродроме!»

Ночью сон девушек часто прерывался дробным стуком кованых каблуков в коридоре – опять обыск. Аня спешила на выручку к Вере. Однажды подруги спрятали ее в большую кучу мусора в коридоре. Немцы посветили фонариками, копнули мусор раз-другой носком лакированного сапога и пошли дальше…

– Я за себя не боюсь, – сказала Аня Вере после одного повального обыска. – За сестер страшно, за маму с папой. Ведь всем нам будет расстрел, если Женю найдут!

Аня рассказала о невыносимых мучениях Жени, которая всю зиму провела, лежа под кроватью, соседке по поселку Варваре Афанасьевне Киршиной; ей можно было верить – жена капитана Красной Армии, она сама скрывала у себя парнишку-еврея, Иосифа Арановича, выдавшего себя за Васю Сенютина.

– И дом-то ведь самый неподходящий! – говорила Аня тете Варе. – Нас там шесть семей живет. С общим коридором. За стенкой полицейский! А рядом – через улицу – гестапо! Ну, просто кошмар!

В те весенние дни Аня потеряла ту связь с партизанами, о которой она никому из своих подруг не рассказывала. На востоке, за Десной, за Рогнедино, немцы дрались с кавкорпусом Белова и партизанами. Туда не пройти. А если попытаться найти партизан на юго-западе, в Клетнянских лесах, где, по слухам, действует отряд Рощина? Дважды, рискуя жизнью, ходила Аня вместе с Верой в те леса искать партизан. И оба раза неудачно.

Бесконечные лесные кварталы казались пустыми, нелюдимыми. Зарастали травой прошлогодние окопы. В опрокинутой простреленной каске со звездой свила себе гнездо какая-то пичужка…

Тем временем Варвара Киршина, боясь за жизнь незнакомой еврейской девушки, переговорила со своей давней подругой Марусей Иванютиной, тоже сещинской жительницей и солдаткой, чей муж до мобилизации работал мастером слесарно-механического цеха. После начала войны Мария перебралась с двумя маленькими дочками из Сещи к матери, в родную деревню Сердечкино. По слухам, дошедшим до Киршиной, партизанские разведчики не раз наведывались по ночам в эту деревню.

– Надо девчонку в лес отправить! – решили подруги.

И вот однажды ночью Мария Иванютина встретилась с разведчиком Сергеем Корпусовым, бывшим слесарем со станции Сещинской, который свел ее с Шурой Гарбузовой, разведчицей из группы лейтенанта Аркадия Виницкого, незадолго до того присланного штабом 10-й армии в отряд Рощина.

С приходом из-за Десны радиста и командира разведгруппы Виницкого оживилась разведка отряда Рощина. Ведь теперь между Клетнянским лесом и Большой землей возник невидимый, но прочный радиомост. Разведотдел требовал данных о Сещинской авиабазе. Рощин прикомандировал к Виницкому Шуру Гарбузову и лучших разведчиков.

Шуре шел двадцать четвертый год, но выглядела она совсем девчонкой. В феврале сорок второго штаб Западного фронта выбросил ее в оккупированную Белоруссию. Пережив много злоключений, разведчица отбилась от группы и пришла в Клетнянский лес, стала основным связником Виницкого, по «кусту» Сеща – Рославль. В Сердечкино она пошла на явку, уже имея за плечами большой опыт по связи с рославльскими подпольщиками.

– Возьмем Женю в лес, – решили разведчики.

А десантница Шура Гарбузова прямо сказала:

– Нам до зарезу нужны верные люди в Сеще! Найдутся?

– Найдутся! – ответила Мария Иванютина.

Так установила группа Ани Морозовой связь с разведчиками Аркадия Виницкого и с Командирским партизанским отрядом Рощина. Встретившись через несколько дней с Шурой Гарбузовой в Сердечкине, Аня договорилась, как и когда выведет Женю из Сещи. Тут же она получила первые задания от Аркадия.

– Но кому же Аня раньше, зимой, передавала сведения? – удивлялись в те дни Женя и Вера. – Если другим партизанам, то зачем надо было искать Рощина?

Но подруги молчали, ни о чем не спрашивали Аню.

Вечером в коридоре послышались шаги. Аня прислушалась. Может быть, это Вера? Нет, она дежурит на кухне…

В комнату Морозовых без стука вошел рыжий немец с рослой эльзасской овчаркой. Аня похолодела, услышав, как звякнуло что-то в боковушке.

– Где юда? – спросил немец, скаля ослепительно белые зубы. – У вас живет юдише фрейлейн?

Он посветил фонариком на кровать, где спали сестры Морозовы, – Аня с Тасей головой в одну сторону, Таня с Машей в другую.

– Да, – замерев у стола с керосиновой лампой, с портняжными ножницами в руках, ответил отец Ани, – Она жила у нас. Это было давно. Мы не знали, что она еврейка. Она ушла к родным в Смоленск.

Таня нагнулась, подхватила кошку, выгнувшую спину горбом и зашипевшую на собаку.

– В Шмоленгс? – расхохотался немец, обнажив не только зубы, но и розовые десны. – В гетто? Колоссаль!

Собака ткнулась было к боковушке. До отказа натянулся поводок. Жизнь всей семьи Морозовых висела на волоске, но тут за окном послышался звон – в поселке били по рельсу, звали солдат авиабазы на ужин. Овчарка заскулила, облизываясь и оглядываясь на хозяина. А тут Таня еще, Анина сестра, сбросила с кровати свою любимую кошку.

– Эссен! Эссен! – сказал немец собаке и, посмеиваясь, оттащил своего пса от кошки и вышел вон.

– Ты счастливая, Женя, – прошептала Аня подруге, зайдя в боковушку. – Ты, верно, в рубашке родилась. Ведь ты завтра будешь в лесу, у партизан! А мне здесь надо оставаться, среди немцев, стирать на них, улыбаться им, терпеть унижения…

…Четырнадцатого мая Женю переодели в Анино платье. Женя накинула на черные косы Анин платочек, надела Анины туфли. Сестры Ани – Таня и Маша – вывели ее из дома, средь бела дня провели по поселку, называя ее Аней… Каждый шаг давался Жене с огромным трудом – ноги ее сильно опухли. На краю Сещи их поджидала настоящая Аня. Она проводила Женю в деревню Новое Колышкино. Там их ожидали четверо советских военнопленных во главе с Тимом Поздняковым, бежавших от гитлеровцев, которые заставляли их работать на Сещинской авиабазе ремонтниками, – политрук Василий Прохоров, Анатолий Тарасов и Иосиф Аранович. Вместе с этой четверкой Аня и Женя пришли в Клетнянский лес, к партизанам Рощина, где она перестала наконец быть Женей, а стала снова Аней Пшестеленец.

В землянке с Аней долго, с час или два, разговаривали партизанские разведчики.

В отряде Рощина Аня договорилась об установлении регулярной связи с разведчиками отряда. Когда Женя хотела отдать Ане ее красный шарф, Тим Поздняков предложил использовать этот шарф как предметный пароль.

– Мы еще не знаем, Аня, кто именно придет к тебе от нас в Сещу. Может, и Женя, когда поправится, а может, и не Женя. Так вот, наш связной придет к тебе в этом шарфе. И ты сразу узнаешь, что это наш человек. Договорились?

Аня вернулась в Сещу усталая и задумчивая – разведчики дали ей новое и очень трудное задание. Аня не знала, удастся ли ей выполнить его.

Через несколько дней к Ане – она стирала дома белье – постучалась незнакомая девушка с Аниным красным шарфом на шее. Это была связная Рощина – Маруся Кортелева из Шушерова.

– У вас не найдется соли сменять на муку?

Маруся, получив у Ани разведсводку, отнесла ее в «почтовый ящик», в тайник на болоте Сутоки, за сосняком около деревни Будвинец. Туда по ночам из лесу приходили за разведсводкой Тим Поздняков, Андрей Тарасов или Шура Гарбузова.

Вскоре Маруся подключила к этой работе своего брата Ивана Кортелева. Встречались чаще всего на явочной квартире Сенчилиных, реже в домике Варвары Киршиной. Встречались так часто, что связные совсем с ног сбились, и рощинцам пришлось выделить Кортелевым коня с повозкой. На этой повозке Иван один или с меньшим братом Петей возил будто бы родичам в Сещу то дрова, то ячмень, а под дровами или в мешке ячменя провозил и письма подпольщикам. Не раз в обратный путь он прихватывал вместе с разведсводками оружие и патроны для партизан.

Поначалу связисты попробовали пробираться в «мертвую зону» без пропусков – по кустикам да овражкам, по межам да жнивьям. Но таких почти всегда вылавливали патрули и охранники. Вскоре, однако, Аня многих снабдила пропусками из сещинской полиции с печатями и подписями начальников, все честь честью, как полагалось при «новом порядке». Откуда такая благодать, такая манна небесная, никто, конечно, у Ани не спрашивал. И так связники ходили и ездили летом, ходили и ездили зимой, в мороз и пургу. Причем не за деньги делали они эту самую трудную и опасную в своей жизни работу.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю