Текст книги "Пока Майдан не разлучит нас"

Автор книги: Ольрика Хан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9. Снега Колорадо

На рассвете останавливаемся в Green River. Любопытное местечко – память о том, как заселялся Запад. История расцвета и упадка. Судьба тысяч других заброшенных селений, разбросанных по горам и прериям США. Когда-то важный полустанок, где поезда, везущие переселенцев на Запад, заправлялись водой и углем, теперь это городок – типичное придорожное захолустье с двумя стратегическими заездами с магистрали на единственную городскую улицу. На одном въезде расположена заправка; на другом – несколько мотелей для любителей дальних дорог и ютовских пейзажей. Совсем недалеко от этого места находится знаменитый горный парк Моаб, и, похоже, только его близость не дает Зеленой Речке стать городом-призраком, каких немало на американских просторах.

Все население автобуса сбитой кавалькадой направляется в туалет. Туалеты на дорогах Америки редко стоят отдельно. Они либо на заправках, либо в придорожных кафе. Как правило, где есть одно, есть и другое. Рациональность прежде всего. Зайдя в магазинчик, чтобы пройти к туалету, редко кто удержится, чтобы не купить какую-нибудь муть. Никто из моих попутчиков не удерживается – все выходят кто с кофе, кто с орешками, кто с шоколадкой – и меня это искренне удивляет. Бедные заробитчане с сомнительным легальным статусом, а денег на всякую ерунду не жалеют. Я лично ничего не покупаю. Запах мутного кофейного пойла отталкивает, а съеденный ночью бутерброд еще не переварился.

– Хочешь? – протягивает мне свой бургер моя перуанская соседка.

– Нет-нет, – отрицательно мотаю головой. – Я не хочу!

Улыбаюсь, чтобы не обидеть. Соседка озадачена. Консультируется с родственницами. Те неодобрительно качают головами. «Они же не видели, что я ночью ела», – догадываюсь я. Думают, наверное, что голодаю… Смешно. «Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать», – вспоминаю своих сельских родичей, вырастивших меня. Улыбаюсь. Хоть украинской крови во мне практически нет, повадки прижились: пока соседи спали, я поедала съестные запасы.

Снова едем. Автобус погружается в сладкий рассветный сон, а я принимаюсь за работу. Поглотив еще пару бутербродиков для энергетической зарядки, готовлюсь к тесту. Франкфуртская школа. Диалектика просвещения Хоркхаймера и Адорно и одноразмерный человек Маркузе. Потеря здравого смысла как следствие иррациональной веры в прогресс. Обесчеловечивание человека инструментальной рациональностью. Уничтожение свободы через отрицание сомнения. И все это о западном мире. Отрываюсь от книжки, смотрю в окно. Почему все эти книги я читаю только сейчас? Почему я ничего не знала о них раньше? Почему этих авторов изучают в Штатах, несмотря на то, что именно Штаты они критикуют беспощаднее сего? Сам себя отвечаю на вопрос. Для воспитания элит, способных думать. Принимать нестандартные решения. Запрещать глупо. Тогда почему этих авторов не изучают у нас? Размышляю, глядя в окно на желто-красный горизонт Юты.

Еще одна большая остановка – мы в Glenwood Springs. Это уже Колорадо, и здесь меня снова пытаются накормить. Силы кормильцев укреплены. Помочь сердобольным южанкам берется народный лидер Сомбреро. Его жесты, в отличие от непонятных слов, красноречивы. «Надо кушать», – показывал он руками, и автобусное собрание одобрительно кивает: «Дда!» После съеденных на рассвете бутербродов кушать я решительно не хочу, но объяснить свое нежелание по-испански не умею. Обессиленная давлением противника, на чьей стороне численное и моральное превосходство, сдаюсь. К народной радости, принимаю кусок какого-то гамбургера и под одобрительный гул засовываю его себе внутрь. Как я объясню этим добрым людям, переживающим по поводу моих воображаемых страданий, что ночью я тайком от всех пожирала бутерброды? Представляю на месте моих попутчиков свою родню из деревни. Нет никаких сомнений, что они поступили бы точно так же. Разве что вместо гамбургера накормили бы домашней котлетой или колбасой. Не оставили бы голодной городскую дурочку. То, что я именно так выгляжу в глазах моих новых друзей, я не сомневаюсь. С книгой в руках и неумением изъясняться по-испански, в их представлении я наверняка кажусь недотепой, не умеющей жить.

Отойдя в сторонку от своих сердобольных попутчиков, делюсь наблюдениями с Лешкой. Удача – он позвонил как раз во время остановки. У меня девять – у Лешки восемь. Собирается на работу. Желаю удачи и прошу сразу же позвонить. Наверное, нужно сказать, что переживаю, но не могу. Ощущение, что все получится. К тому же по мере приближения к Денверу краски калифорнийских эмоций тускнеют. В фокус возвращается моя жизнь: учеба, профессора, друзья, книги. Переключаюсь на другую волну.

По моим подсчетам, перевал мы должны были бы проехать в полдень. Но на подъеме нас неожиданно накрывает снежная буря. Дороги практически не видно. Моя соседка сжимается, тревожно всматриваясь в непроницательную пелену. В автобусе уже не так холодно, как ночью, но девчушку трясет, как на зимнем ветру. Снова накрываю ее пледом. Мне невыносимо жаль этого ребенка. Найдут ли она в Каролине то, что ищет? А мы? Какая длинная дорога… Какие тяжелые мысли…

* * *

Чтобы выбраться из Денвера, нужно перескочить с одного автовокзала на другой. Спрашиваю у прохожих, как лучше добраться в Болдер и вижу, что люди шарахаются от меня. Возвращаюсь в здание автовокзала – здесь, слава Богу, он не под охраной – направляюсь в туалет. Господи! Ну и видок у меня! Не удивительно, что я вызываю брезгливые чувства у добропорядочных буржуинов. Жвачки нет, но есть остатки бутерброда. Запихиваю себе в рот, жую – все же запаха меньше. Впрочем, вонь не только изо рта. Снимаю пропитанную потом футболку. Хорошо, что есть чем сменить. Переодеваюсь. Рубашка мятая, но чистая. Хорошо. Смотрю на свое помятое отражение в зеркале. Волосы перехватываю резинкой, приглаживаю ладонями, намоченными водой. Умываюсь. Уже не так плохо. Можно в путь. Снова выхожу на улицу, снова к прохожим. Оказывается, до следующего вокзала совсем недалеко. Три квартала пешком, потом пару остановок на бесплатном трамвае, курсирующем вокруг огромного торгового центра, раскинувшегося вдоль главного авеню Денвера.

Смотрю в окно трамвая, с трудом сдерживая слезы умиления. Я снова в моем любимом Колорадо. И пусть у меня нет денег. Пусть я не знаю, чего ждать от завтрашнего дня. Но я вырвалась из потусторонности, из которой, как мне казалось, выхода нет. Я вижу солнце, опускающееся за горы. Оно завтра снова взойдет. И будет новый день. Со свежим горным воздухом, а не затхлостью лас-вегасских подвалов. Все еще будет. Я верю.

Чистый вокзал. Люди в костюмах, возвращающиеся с офисов в свои съемные апартаменты в окрестностях Денвера. Мало кто из молодых специалистов, рассаживающихся вокруг меня, имеют свои дома – пусть даже купленные в кредит. Многие отдают займы, взятые на учебу. Тысячи тысяч. Только один семестр обучения в моем университете с учетом проживания и прочих расходов обойдется не менее пяти десятков тысяч. А сколько их, этих семестров? Правда, если ты резидент штата, оплата за учебу будет значительно дешевле, но ведь еда и проживание в цене никак не упадут.

К окончанию университета большинство студентов в огромных долгах. А еще нужно найти работу. О высокооплачиваемой должности, которой хватит и на долги, и на выплату процентов по кредиту за собственное жилище, свежеиспеченный выпускник можно только мечтать. Если ты, конечно, не учился на экономического факультете какого-нибудь престижного вуза. За такими гоняется работодатель. Есть и другие привилегированные секты – врачи, юристы. Но подавляющему обладателей свежих дипломов долго придется приспосабливаться к взрослой жизни – с долгами, безработицей и прочими прелестями эпохи глобальных сетей. Золотое время беби-бума в прошлом. Что бы там ни говорили иноземные революционеры, рассказывающие о бессмертном величии США, рассуждения на эту тему местных жителей имеют гораздо большую ценность. Родину они свою, конечно, очень любят, но степень их раздражения по поводу уровня жизни растет пропорционально снижению последнего.

До Болдера добираюсь около десяти. До своего апартамента иду пешком – благо одна из сумок на колесах. Во-первых, недалеко. Во-вторых, безопасно. В-третьих, на полпути есть магазинчик, и он закрывается только в одиннадцать. Ухватив бутылочку М., бреду по направлению к студенческим жилищам. Смотрю на окна Паоло – не спит. Улыбаюсь, предвкушая завтрашнюю встречу. Хорошо было бы прямо сейчас, но не могу – сеанс скайп-связи с Лешкой.

Наша первая скайп-сешн Калифорния-Колорадо. Впереди их будет сотни, а пока, бросив у порога пожитки, несусь подключать к интернет-проводу свой ни разу не открытый в автобусе лэптоп. Есть контакт! Звонок. Лешка берет трубку сразу. Ждал.

– Ну, как ты?? – одновременно спрашиваем мы и смеемся этой скайп-толкучке.

– Ты первый! – командую я.

– Ладно, – не сопротивляется Лешка.

– Судя о тому, что ты в комнате, а не на улице, тебя не выгнали, да? – возбужденно хихикаю. – Как прошла встреча с менеджером?

– Да нормально. Она сказала, что, поскольку главный квартиросъемщик Ади, то это его проблемы. За квартиру отвечает он.

– Ади? А что это за имя такое? Он откуда?

– Из Индонезии. В Штатах давно, уже гражданин. От него ушла жена, она была домохозяйкой, и по американским законам он ее теперь должен содержать. А там еще дети. Короче, денег бедняге не хватает, вот и приходится комнаты сдавать.

– Ну, и хорошо, что приходится, – смеюсь. – Нам это на руку. До сих пор не могу поверить в это чудо – что мы так быстро и так хорошо сняли жилье. Так как вы с ним договорились по деньгам? Сколько он взял денег в залог?

– Семьсот. Стоимость комнаты. В общем, стандартно.

– А как второй сосед?

– Да я с этим Дереком толком и не пообщался. «Хай!» – «Хай!», на этом и закончили – убежал на работу. Ади сказал, что Дерек очень много работает, часто внеурочные, поэтому видеться мы будем редко, причем наверняка в туалете – мы делим ванную.

Лешка усмехается.

– Ты же говорил, что он дизайнер? Почему внеурочные?

Лешка не знает. Пока не знает. Потому как работает в этой системе всего один день. Не пройдет и недели, как он поймет: Голливуд – это сплошные сверхурочные. Бесконечные сдачи проектов и жесткие дедлайны.

– Ну, ладно, хватит уже о квартире! – командую я. – Давай вываливай о главном! Как там в студии? – Спрашиваю и чувствую, как замирает сердце.

– Тяжеловато, – неуверенно сообщает Лешка, и сердце мое летит камнем вниз.

– Как тяжеловато? Чего?

– Они работают в других программах. Делают то же, что делаю я, но в другой программе. Я когда по телефону разговаривал, сказал, что в ней работал. Но на самом деле не работал никогда – ночью перед поездкой разбирался. В принципе, сложного ничего нет, но надо набить руку. А когда идет проект, то руку набивать некогда – нужно давать результат. Пока я вроде справляюсь, но Майкл говорит, что на следующей неделе начнется жара… – Лешка замолкает, морщась. Нервничает.

– Да ладно тебе! Никуда ты не денешься. Сможешь! – командую я и неожиданно наталкиваюсь на сопротивление.

– Белка! – обрывает меня Лешка, превращаясь в угрюмого Медведя. – Это дело случая. Могу не смочь. Все может быть.

Он подавлен, и меня это злит.

– Слушай, прекрати. Мы ехали-ехали, доехали, и теперь все будет хорошо! – Всем видом даю понять, что возражений не принимаю. Лешка качает головой. Он тоже дает понять…

– Ладно, посмотрим. Сегодня не уволили, и ладно. Значит, день не зря прожит. А там видно будет. Как ты? Как доехала?

Голос Лешки смягчается. Свирепый Медведь превращается в ласкового Мишутку.

– Ой… – тоже смягчаюсь я. – Да доехала как-то, и слава Богу. Как ты говоришь, день прожит…

– Ну, хорошо, что все хорошо, – закругляет разговор Лешка. – Давай, ложись спать, а я еще поколдую в компьютере. Поразбираюсь с программой.

– Ладно, – не упорствую я. – Удачи тебе. Позвони завтра, как проснешься – я уже не буду спать. У меня же время на час вперед.

– Хорошо, позвоню. Спи спокойно.

Вспышка черного поля, Лешки в кадре больше нет. Странное ощущение. Вот он есть, и вот его нет. Есть и нет. Так есть или нет? Отгоняю ненужные мысли…

Принимаю душ, откупориваю вино. Не включая свет, усаживаюсь на диван под окно и смотрю в окно – на горы. Они совсем рядом – полчаса ходьбы. Время от времени оттуда приходят медведи и горные львы. А на оленей вообще редко кто обернется, встретив на улице. Райское место. Повезло, что приняли в эту программу. Документы я подавала в четыре университета, но полную финансовую поддержку – стипендию и возможность на полставки преподавать – предложили только здесь. Соглашаясь, я не понимала, насколько будет чудесно. Теперь понимаю. Смотрю в окно и радуюсь возвращению. Это очень странно. Лешка остался там, а мне все равно неплохо… Наверное, потому, что все как-то утряслось и концы сошлись с концами. Кто мог поверить в это еще неделю назад? Блаженно улыбаюсь. Над горами горят звезды, но они здесь совсем другие – не такие, как в пустыне. Далекие и холодные. Среди них ярким светом выделяется только одна. Та самая, которой я загадывала, чтобы Лешка нашел работу. «Спасибо, звездочка, – шепчу я ей, поднося к стеклу бокал. – Спасибо! Все будет хорошо, правда?»

Глава 10. Амира

Утро другой жизни. Без Лешки и Калифорнии с ее смрадной потусторонностью в виде воришек, попрошаек и нелегальных мигрантов. Как Беверли-Хиллз отличается от даунтауна ЛА, так Болдер отличается от всей колорадской округи. Под горой черепичными крышами краснеет университет. По летоисчислению Дикого Запада, университет чуть ли не старинный – основан в 1876 году переселенцами, жаждущих не только колорадского золота, но и знаний. Первый набор насчитывал сорок четыре человека; обучали их три инструктора. Сейчас здесь обучается двадцать пять тысяч студентов, и университет входит в элитный клуб так называемых исследовательских вузов: здесь не только учат, но и делают науку. Работа в таком университете считается престижной: меньше преподавательской нагрузки и больше времени заниматься написаниями статей, публикациями, посещением конференций и семинаров. В общем, всем тем, что может принести славу и, соответственно, деньги.

Студентов Болдер привлекает еще и другим – горнолыжным курортом, кемпингами, трейлами, велосипедными дорожками и, конечно же, тем, что здесь легализована марихуана. Каждый год 20 апреля в четыре часа двадцать минут студенты и им сочувствующие собираются на главном университетском поле перед библиотекой и закуривают траву. В народе этот праздник непослушания так и зовется – 4:20. Четвертый месяц, двадцатое число, 4:20 горное время. Студентов охраняет полиция и без надобности никого не обижает.

Через дорогу от кампуса, рядом с огромным количеством студенческих апартаментов, расположены клубы и бары. В 2011 году, по версии журнала «Плейбой», болдерский кампус стал лидером среди американских университетов по количеству и качеству вечеринок. Университетские власти, борющиеся за имидж передового научного учреждения, так огорчились этой дурной славе, что уже в 2013 году в этом рейтинге кампус опустился на две позиции и стал третьим. Как по мне, так ничего за эти два года не изменилось – как гуляли студенты, так и продолжали гулять. На денежки добросердечных родителей или одолженные у всяческих заемных компаний под проценты.

13 апреля 2013 года, ровно через неделю после того, как Лешке позвонили из Голливуда, я снова на родном кампусе. Сижу у фонтанов за круглым каменным столом, ожидая Амиру. Моя подружка родом из Алжира, ведущего священную войну с неоколониализмом. От Амиры я узнаю о страданиях алжирцев от колониальной оккупации Франции, об их борьбе за освобождение, о пытках и концлагерях – зверствах, чинимых в Африке белым человеком. Я ей в свою очередь рассказываю о Мозамбике, о национально-освободительной армии ФРЕЛИМО, в которой сражался мой пропавший без вести отец, увлекший за собой в неизвестность и маму. С Амирой мы бесконечно спорим по поводу Франца Фанона с его оправданием жестокости тех, кто сражается за свободу. Амира жестокость оправдывает, я – нет. Но при этом мы обе любим Эдварда Саида, Пьера Бордью, Мишеля Фуко, Теодора Адорно и множество других критических мыслителей – всех тех, кто помог нам понять внутреннюю логику тоталитарности европейского образа мысли.

Я люблю Амиру и боюсь за нее. Бескомпромиссная и злая в своем желании вернуть миру справедливость, она использует любой случай для того, чтобы напомнить «европеоидной расе»: богатства белого человека – это богатства колонизированных земель. Результат грабежей и насилий над коренными жителями Азии, Африки и Американских континентов. Не то чтобы это была запретная тема – напротив, ни один из университетских курсов не обходится без изучения радикальных критических теорий – но Амира часто переступает черту.

Болдерский университет считается одним из самых интеллектуально свободных. Здесь поощряется критика. Но критика толерантная, взлелеянная на почве западной академической культуры, а не страстный протест, рвущийся из пылающей Амиры. Страсть, а не суть того, о чем она говорит, выдает в ней «чужую». Студенты и профессора к Амире снисходительно великодушны. Что возьмешь с нецивилизованного человека, не умеющего держать себя в рамках общепринятых приличий? Споров с ней предпочитают избегать, взглядами тоже стараются не встречаться. Если что и может довести Амиру до полного бешенства, то это именно это отношение отстраненного превосходства.

А вот и она – миниатюрная худышка, с развевающимися на ветру блестящими черными волосами. Бежит, размахивая руками над головой и всем видом давая понять: ей стыдно за то, что опоздала. Я смеюсь ее смешному размахиванию руками. Амира опаздывает всегда – даже тут она не американка. Но при этом так очаровательно просит прощения, так щебечет, так радуется встрече, так приветливо душит в объятиях, что я легко прощаю. Сама-то я никогда не бываю опоздавшей.

Ахая и всплескивая руками, Амира слушает мой незамысловатый рассказ. Ей интересно все: дороги, фуры, мотели, пальмы, океан. Но особенно впечатляет повествование о бедных мигрантах, делящихся со мной едой. Огромные черные глаза Амиры наполняются слезами, она смахивает их рукой и тут же смеется моему рассказу о том, как в Денвере от меня шарахались буржуины.

– Всех этих чистюль нужно принудительно заставлять ездить на таких вот автобусах – с простыми людьми. Тогда и жизнь станет лучше! – безапелляционно резюмирует Амира, и мы обе смеется. Представляем зажатый от запахов нос нашей однокурсницы Адель, и взрываемся новым приступом веселости.

– Вам бы только похохотать! – слышим голос Паоло. Маленького, кругленького, но чертовски обаятельного Паоло с лицом Нерона и задиристым умом Диогена – того самого, любившего «топтать спесь».

– Hi! What’sup? – швыряет он свою видавшую сумку на стол. – Как Калифорния? Все получилось?

– Да, все нормально. Оставила Лешку там. Работает.

– Круто, – кивает головой Паоло, но мне совершенно ясно, что дела ему нет ни до Калифорнии, ни до Лешки. Пялясь на грудь Амиры, пышность которой не скрывают традиционные одежды – она их не носит – Паоло интересуется: – Ну, что, Амира? Что там у тебя с Линдой? Выяснили отношения?

– С Линдой? – переспрашиваю я. – А что у тебя с Линдой?

– А, не стоит разговора, – отмахивается Амира, краснея, но Паоло настойчив.

– Амира назвала Линду расисткой, и теперь Энтони и Крис будут решать, что с этим делать.

Продолжая показательно улыбаться, Паоло переводит взгляд с груди Амиры на ее пунцовое лицо, и Амира вспыхивает: «Shut up, Paolo!» Амира предпочла бы, чтобы я не знала о происшедшем.

– Да что случилось-то? – расстраиваюсь я.

– Ничего особенного, – досадливо морщится Амира. – Паоло не было в классе, и Линда решила пошутить. То есть сказать глупость, как всегда. Заявила, что рада отсутствию Паоло, потому что на семинаре, как правило, говорит один он, и все, что он говорит, ей непонятно. Ну, я и сказала, что она расистка.

– Почему расистка? – изумляюсь я.

– Потому что она, видите ли, не понимает итальянского акцента. Так что́ теперь, отказать Паоло в праве говорить? Только потому, что он не американец? Это расизм!

– Shit! Амира, во-первых, это не расизм, – мотая головой, как тюлень, и цокая языком, перебивает пламенную речь Амиры Паоло. – Во-вторых, мне вообще до одного места, что там эта Линда про меня говорит – понимает она мой английский или нет. В-третьих, ты же знаешь американцев. Теперь у тебя будет репутация скандалистки, и они никогда не напишут тебе хорошее рекомендательное письмо!

– Ну, и плевала я на их письма! – упирается Амира. Ее лицо пылает, а грудь рвется из тесного блузочного каркаса.

– Как это плевала? Ты что, не будешь искать работу? И как же ты ее без рекомендательных писем найдешь? – Паоло снова цокает языком, всем своим видом давая понять – Амира глупая девчонка.

Амира нравится Паоло. Видно, что он искренне расстроен.

При всех склонностях Паоло к авантюризму – а именно на это я списываю его мелкую магазинную клептоманию – наш итальянский друг прагматик. Насмехаясь над всеми и вся – а с его знаниями и интеллектом это можно себе позволить – он никогда не переходит невидимую грань, отделяющих «своих» европеоидов от «чужих» варваров. Паоло в прекрасных отношениях с профессорами, и те, конечно же, будут рады дать ему хорошие рекомендации. Без них работу действительно не найти. Ее и с ними найти трудно – за одно место профессора в исследовательском университете сражаются до трехсот аппликантов и даже больше – смотря что за университет и что он предлагает. Без рекомендательных писем твою кандидатуру даже к рассмотрению не примут. Такая вот «Уловка-22». Хочешь свободы? Пожалуйста, говори! Выкладывай все как на духу. Но только знай – заплатить за это все равно придется.

Уж кто-кто, а я это точно знаю. Под Новый год поругалась с Энтони, нашим с Паоло научным боссом. На новогодней факультетской вечеринке, когда уже все изрядно разговелись, хорошо пьяненький Паоло гнойненько сообщил мне о том, что Энтони передумал делать со мной исследование в следующем семестре, потому что решил поработать с ним. Я расстроилась. По большому счету мне было все равно, с кем работать: с Энтони или с кем-нибудь другим из профессоров. Но проблема была в том, что Энтони, объявляя мне о своем решении, мотивировал это необходимостью курировать студентов-новичков. Паоло новичком не был. Зачем Энтони было от меня скрывать, что делать исследование он собирается с ним?

Расстроенная, я ушла с вечеринки, но по дороге домой зашла в ликерс-стор, и дома продолжила погружение в обиду. Лешка в тот вечер дежурил на горе, и погружение удалось на славу. Напившись в дупель, я написала Энтони письмо, состоящее из двух фраз: «Как же ты задолбал меня своим бесконечным враньем!» и «Как же вся ваша прогнившая Alma mater меня достала!» Удовлетворенная мыслью о реванше, свалилась спать. Проснулась от кошмара. Я летела в самолете, радуясь облакам и солнцу, как вдруг воздушный аппарат резко вошел в пике и понесся к земле что было мочи. Взрыв. Сижу на кровати, пытаясь сообразить: во время удара об землю я была на борту или мне как-то удалось спастись?

В висках стучит, сердце вырывается наружу. Иду на кухню, шумно глотаю воду. По дороге обратно вижу лэптоп. Замедляюсь. Сажусь на диван… Вспоминаю. Энтони. Письмо. В надежде, что это тоже был сон, открываю компьютер. Вижу месседж от босса. Типичная писулька типичного карьериста, не оставляющего следов: «Не принимаю обвинений». За окном становится светлее, а внутри у меня темно. Зачем было так мучиться с этой учебой, чтобы в один момент все растерять? Не видать мне хороших рекомендательных писем, не видать хороших работ…

Программу я не бросила тогда только потому, что верила в Лешкин Голливуд. Я не могла лишить нас этих жизненно важных фантазий. Переступив через свое раздутое до невероятности Эго, я сделала все, чтобы снова подружиться с Энтони. Унижения и смиренная, я пришла к нему в офис и рассказала историю об академической любви к нему и ревности к Паоло. Энтони предпочел поверить. Во-первых, он нарцисс. Нарциссы убеждены в своей неотразимости, и этим их легко можно купить. Во-вторых, Энтони интриган. Поскольку мы с Паоло посвящены в некоторые его факультетские интрижки, Энтони, возможно, боялся, что в случае усиления конфронтации я могу его сдать. В-третьих, Энтони боялся моей дружбы с Амирой и ее священной борьбы с европеоидной расой – я могла к ней окончательно примкнуть, и тогда Энтони уж точно бы пришлось несладко. В-четвертых, Энтони, как и Паоло, был итальянец. Они прекрасно ладили, частенько выпивали вместе в окрестных барах, очаровывая молоденьких студенток. Во все их взрослые игры я тоже была посвящена и могла использовать это посвящение в своих интересах.

Так или иначе, но мы оба сыграли в поддавки, пойдя на попятную. Энтони заверил меня, что понимает мои эмоции, я заверила его, что осознаю глупость своего письма. Оба мы не врали, но вкладывали в свои заверения только часть того смысла, который они реально несли. Энтони действительно понимал мои эмоции, но вынужден был их принять только с учетом репутационных рисков; я действительно осознавала глупость содеянного, но только в смысле риска получить плохое рекомендательное письмо. Соответственно, я только частично сожалела, а Энтони только частично принимал. Все эти маленькие недомолвки и большое недоверие, которое они порождали, как мне казалось, навсегда останутся между нами. Мне было трудно поверить в то, что письма, которые Энтони будет писать и отправлять в запечатанных конвертах, будут действительно хорошими.

Отмахиваюсь от воспоминаний. Качаю головой, возвращаясь к рассказу Амиры. Паоло прав. Ее положение куда как печальнее – страстную пассионарию и до этого на факультете не очень-то жаловали. Теперь ей нужно серьезно подумать, как быть. Как минимум сменить руководителя диссертации на такого, которому будет все равно. Есть один такой – Ларри. У самого репутация не очень: одна из студенток пожаловалась в специальные органы на то, что он ее sexually harassed – сексуально домогался. Официальное разбирательство вины Ларри не установило, но широкая общественность не сомневалась: нет дыма без огня. Ларри на эту общественность было начхать, поскольку он давно уже был «в законе» – то есть отслужил в университете много лет и получил tenure, бессрочный контракт. Просто так его уволить не могли – должны быть очень жесткие основания. Раз расследование ничего не показало, Ларри мог на общественное мнение плевать вполне демонстративно. Что он и делал.

Кандидатура для Амиры превосходная. Есть только одно «но». Если самому Ларри на свою репутацию было уже действительно начхать, то для Амиры она все же имела значение. Личность подающего рекомендательное письмо важна. Взвешенную характеристику уважаемого всеми профессора оценят гораздо выше, чем письмо профессора-авантюриста, который будет превозносить тебя до небес. Все серьезно – как допуск в средневековую гильдию. Но Амире не из чего выбирать. Теперь Ларри – ее единственная надежда. К тому же нужно найти еще трех человек комиссии с такими же расплывчатыми моральными установками. В общем, это не так уж сложно – начинающие профессора жаждут записать себе в резюме, что руководили диссертацией в качестве консультантов. Но в случае с Амирой все простое становится сложным – придется хорошо поискать. С этим выводом, целуясь, расстаемся.

Вечером снова сеанс скайп-связи с Лешкой – к этому теперь придется привыкать. Еще утром мне казалось, что его проблемы отошли на второй план, но к вечеру мне уже очень одиноко. Мне так не хватает Медведя!

Лешка появляется в «эфире» как по часам – ровно в восемь. Он уже закончил работать, съездил в продуктовый магазин, приготовил ужин, поел. Втягивается в холостяцкую жизнь.

– Что ел-то? – спрашиваю.

– Макароны.

– А на обед?

– Готовый суп. Удобно – заехал в перерыв домой, разогрел, и готово.

– Здорово как! – выражаю я притворное восхищение. Готовый суп – не то, что, по-нашему представлению, люди едят в Голливуде. Наверняка ходят в кафе. Но об этом пока не приходится мечтать. Все будет. Потом.

– Ну, а как работа? Легче было сегодня? – осторожно спрашиваю я о главном.

– Да нет, не легче. Все время в напряжении. Белка, так долго будет. Если не выгонят, конечно. Нужно привыкать.

– Не выгонят, – как мантру, повторяю я и снова отпускаю Лешку в компьютерные лабиринты – выуживать из их сетей недостающие знания. «Целую». – «Целую». «Люблю». – «Люблю». Это все. Такая теперь формальность перед тем, как погрузиться в ночь.

Впрочем, полное погружение не получается – мешают думы. «Готовый суп» – это символ. Символ того, что денег нет. Питаться так можно, но недолго. А с зарплатой Лешки – той, о которой он договорился, чтобы попасть в систему – еще долго придется жить на искусственных супах. Да и у меня ситуация не такая уж радостная. Все деньги ушли на поездку и Лешкино жилье. Новый чек со стипендией придет только 1 мая – еще две недели. Прожить, конечно, можно – спасибо кредиткам – но этот больничный долг… И что будет, когда у Лешки закончится проект? Будет ли новый? Понятно, что он будет питаться сомнительного происхождения супом – чтобы не тратить ни одного лишнего цента. Но все же долго так жить нельзя. Что делать?

Ворочаясь, засыпаю на рассвете. Еще одна бессонная ночь. Утром в бассейн. Посещение университетского спортивного комплекса покрывается стипендией, и это для меня истинное благо. Плавая, прихожу в себя. Настраиваюсь на работу. До окончания семестра двадцать дней. Три курсовые, две статьи – нужно брать себя в руки.

Брать себя в руки легче всего в университетской библиотеке. Я обожествляю ее. Прохладные библиотечные залы с тысячами книг – каждая на своем месте – воспринимаю как внутренности огромного божества, спустившегося зачем-то с небес на землю. В этом чреве мне так хорошо, что наружу я бы могла никогда и не выходить. Это – другая потусторонность, которую, так же как и социальное дно, видит мало кто из туристов. Но это прекрасная потусторонность, где я прячусь от повседневщины. Здесь я не помню о плохом супе, скудной стипендии и боязни завтрашнего дня. Здесь нет лживости Энтони, циничности Ларри и высокомерия Паоло. Здесь только положительные стороны умных людей – их мысли, оторванные от бессмысленной матрицы тщеславия. Здесь я провожу большую часть своей университетской жизни – бродя между полками в поиске очередной книги, укладываясь на диванчике и делая карандашные пометки на книжных полях, усевшись в позе лотоса в каком-нибудь углу и набрасывая в компьютер то, что позже обретет форму эссе – для университетских экзаменов и академически журналов.