Текст книги "Щит и меч Венеры"

Автор книги: Ольга Степнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Чему?

– Что для нас, девушек после четырнадцати и моложе ста двух, нет ничего невозможного!

– И что? – не поняла я.

– А ты думаешь, чего это мы на лавочке так тихонько сидим, да носки как старые дуры вяжем?

– И чего?

– А то! Видишь, машинка черенькая стоит?!

– Вижу.

Недалеко от подъезда жилого дома стоял черный огромный «Хаммер». К нему быстрой походкой подходил крепкий лысый мужик лет пятидесяти.

– И что?! – снова не поняла я.

– А то, что мужчина больно прикольный. Он нам давно нравится. Живет в этом доме, холостой, при деньгах, и жуть симпотный какой! А главное – не импотент. К нему женщины знаешь, какие ходят?! И все, все выходят довольные!

– Ну и?.. – Я никак не могла понять, к чему клонит Хася.

– Чему ты нас в своем шоу учила?!

– Что если девушке нравится парень, она должна, она просто обязана, обратить на себя внимание, – обреченно продекламировала я подводку из своей передачи.

– Обратить так, чтобы ему некуда было деваться, чтобы он немедленно понял, что она и только она – его судьба! Чтобы он увидел, запомнил и сдался! – повторила наизусть Хася слова, которые неизменно звучали в начале каждой моей программы. – Девушки, на абордаж!!! – вдруг во весь голос заорала она.

Одновременно с этим «Хаммер» взревел движком и рванул с места. Я вдруг увидела, что между Хасиным инвалидным креслом и задним бампером джипа стремительно натягивается веревка, до этого змейкой вившаяся по газонной траве и оттого мной не замеченная. Веревка вмиг натянулась, тихонько хрястнула и, не успела я рта раскрыть, как Хася на коляске понеслась за джипом, рыхля газонную землю, перескакивая через бордюры и заставляя жирных голубей неумело взлетать.

Пластиковые контейнеры и недовязанный носок полетели на землю.

Маня зааплодировала, прокомментировав зрелище: «Получилось!»

Дети в песочнице закричали, захохотали и отчего-то даже заплакали.

– Давай! Давай! – хлопала Маня сухонькими ручонками по коленкам.

От ужаса я даже не смогла заорать. Ведь если водитель заметит, что за его джипом мчится какая-то бабка на инвалидной коляске, скорее всего, он даст по тормозам и тогда Хася по инерции влетит ему в зад.

Но водитель, ничего не замечая, увеличивал скорость, коляска уносилась все дальше и дальше, рискуя вылететь вслед за «Хаммером» на проспект с оживленным движением.

От полной беспомощности что-либо предпринять, я побежала за «Хаммером» и за коляской.

– Стойте! Прошу вас, остановитесь, то есть нет, ни в коем случае резко не тормозите! – попыталась докричаться я до водителя. – Умоляю, плавно притормозите, к вам там девушка, то есть бабушка, на абордаж... прицепилась... – Я неслась как угорелая, летела, не касаясь ногами дороги, и понимала, что если с Хасей что-то случится, я никогда себе не прощу это дурацкое шоу, которым забивала мозги девушек и, оказывается, даже бабушек.

Неожиданно веревка лопнула, Хася медленно, но верно начала останавливаться, «Хаммер» скрылся за поворотом, так и не заметив случившегося, а я... я первый раз в жизни громко и нецензурно выругалась.

– Ну и сука же ты, Манюнь, драная! Калоша обосраная! Ну кто ж так привязывает?! – заорала Хася, ухватившись рукой за дерево и благополучно затормозив. – Из какого отверстия у тебя руки растут?!

– Сама ты калоша такая, Хасечка! Кто говорил, вяжи бантиком? Кто?! Дрындень ты парализованная!

– Морским узлом, я тебе говорила, вяжи, а не бантиком! Кошелка глухая! Татаро-монгольская баба-яга!

– А я морским не умею! Я тебе что – капитанша дальнего плаванья, чтоб морские узлы вязать?! Я барышня хорошего воспитания, я бантиками всегда все завязываю! А ты чумичка в памперсоне вонючем! Морские узлы ей тут подавай! Упустила пацана на та-аком танке! А я... а ты...

Из подъезда жилого дома стали выбегать мамаши в халатиках, хватать своих малолетних детей и уносить домой. Из служебного входа во двор выскочила Анжела и с тревогой начала озирать окрестности. Бабки привычно и не зло переругивались на всю округу, не стесняясь в выражениях.

Я махнула Анжеле рукой и, огибая дом, побежала к тому месту, где меня в машине ждал Нарайян. Я бежала и чувствовала, что сил моих больше нет бегать сегодня на шпильках, что лицо горит, душа болит, а сердце ноет от неизвестности. А еще я подумала, что правильно сделала, что ушла с телевидения, положив конец популярному шоу «Девушки, на абордаж!». Концепция шоу была весьма спорная, о чем я всегда говорила начальству.

– Поехали! – сказала я Наре, ввалившись в машину. – Плохие новости.

Я вкратце рассказала о том, что мне удалось узнать про Лавочкина.

– Не такие уж и плохие, – не согласился Нара со мной. – Лавочкин, жив, здоров, процветает и, – что немаловажно, не очень-то и скрывается. Это довольно странно, если он причастен к ограблению банка.

* * *

В офисе царил идеальный порядок. От безжалостного разгрома и следа не осталось. Ковролин был чистый, мебель стояла на своих местах, цветок пересажен в новый горшок и водружен на подоконник, стены отмыты, оконные стекла сияли прозрачной, сверкающей чистотой. Вот только ни факса, ни ксерокса, ни компьютеров на столах еще не было – видимо, новую оргтехнику не успели подвезти.

Зато, у меня на столе в высокой красивой керамической вазе стоял огромный букет желтых роз. Неужели...

– Уютненько, – усмехнулся Нара и деликатно постучал в кабинет шефа.

– Зайдите! – раздался усталый голос Константина Жуля.

Жуль сидел за своим столом с мученическим выражением лица, а напротив него, в глубоком, кожаном кресле, предназначенном для клиентов, восседал Тимофей Педоренко. Сегодня он выглядел гораздо лучше: его не терзал насморк, а глаза не слезились. Шея не была обмотана нелепым шарфом, на руках не было жутких перчаток, а вместо прокурорского мундира на следователе была одета голубая рубашечка в веселенькую полосочку и синие, весьма новые джинсы, о чем свидетельствовала неоторванная магазинная этикетка, болтавшаяся на левом кармане. О напасти, преследовавшей прокурорского работника, напоминал только красный, шелушащийся кончик носа.

– Как хорошо, что вы пришли! – Педоренко молитвенно сложил ручки под подбородком. – А я вот решил не вызывать вас в прокуратуру. Неформальная обстановка больше располагает к доверительной беседе!

Жуль растянул губы в вымученной улыбке. Судя по его виду, «доверительная беседа» длилась давно, и никаких тенденций к ее завершению не намечалось.

– Присаживайтесь! – гостеприимно указал Педоренко на подоконник.

Мы с Нарой переглянулись и синхронно залезли на узкий приступок перед окном. Я с наслаждением скинула босоножки.

– А мы тут с Константином Эдуардовичем подробно восстанавливаем картину всего, что произошло пятнадцатого июня! Константин Эдуардович рассказал мне много чего интересного! Милда оказалась не Милдой! Юноша по фамилии Лавочкин после ограбления как в воду канул! Кстати, друзья мои, для полноты событий, хочу сообщить вам, что тело настоящего клоуна со следами огнестрельных ранений было обнаружено сегодня утром на берегу реки Радунки. По заявлению экспертов он был убит не менее трех суток назад, то есть на момент ограбления, клоун был уже мертв!

– Как тело?! – прошептала я. – Почему тело?!

– Так, милая барышня! Кстати, что такое у вас с лицом? В костер упали?

– Аллергия...

– У вас очень тяжелый случай, сочувствую! Советую попробовать дыхательную гимнастику, хотя ни черта она не помогает! Так вот, рыбаки, приехавшие утром на рыбалку, обнаружили тело, лицом лежащее в уже погасшем костре. Зрелище было ужасным, они сразу же вызвали милицию. От лица, конечно, ничего не осталось, но на человеке был клоунский наряд! Он был убит выстрелом в грудь и брошен лицом в тлеющие угли. Эксперты сказали, что выстрелы были произведены из того же оружия, из которого убили инкассатора и охранников банка. Никаких документов, денег и ценностей при трупе не обнаружено. Его личность пока не установлена. Это был мужчина лет шестидесяти, среднего роста, седой, с залысинами, впрочем, вот фотография с места происшествия... – Он выхватил из своего портфельчика фото и сунул мне под нос.

Я отвернулась и заревела. В голос, никого не стесняясь.

Жуль подскочил, отпихнул от меня руку следователя со страшным снимком и устало, раздраженно сказал:

– Ну, зачем вы так! Уберите немедленно.

Он обнял меня за плечи, притянул к себе и неловко погладил по голове:

– Ась, ну не плачь! Не плачь, пожалуйста! Ну, чего ты рыдаешь, будто этот клоун был твоим родственником?!

– Он был... больше, чем родственник! Бубон – это часть моей жизни, символ всего доброго, счастливого, вечного... Он символ моего детства и юности, олицетворение улицы, на которой я прожила почти всю свою жизнь!

– Так уж и символ, – усомнился Жуль и погладил меня по плечу. – Ты пойми, Ася, он был живой человек, со своими грешками, причудами, недостатками. Может, он был занудой, а может – жадиной или неряхой. И потом, ты ведь сама догадывалась, что его убили, ну догадывалась же! Никто не поверил, что это он грабил банк, поэтому было сразу понятно, что ряженого убили! Кстати, – обратился он к Педоренко, – повозку и коня так и не обнаружили?

– Пока нет, – вежливо сообщил Тимофей Федорович. – Ищем, и я думаю, скоро найдем. Повозка – это вам не ... – Он замялся, подыскивая определение.

– Вы сказали, – пробормотала я, утирая слезы, – что Бубон был в своем костюме. Скажите... а нос на нем был? Красный клоунский нос?

– Н-не знаю, вроде бы не было, – замялся следователь и предположил: – Может, нос сгорел? Ведь, скорее всего, он был из картона и...

– Вот, возьмите, – Нара вытащил из кармана пакет с носом и протянул его Педоренко. – Я думаю, это поможет следствию.

– Что это?! – в ужасе отшатнулся Тимофей Федорович от пакета.

– Нос. Ася утверждает, что это нос Бубона. Она нашла его в мусорном баке во внутреннем дворике Дворца Спорта.

Нара вкратце рассказал Педоренко, при каких обстоятельствах мы обнаружили нос.

– Очень, очень занимательная история получается! – воскликнул Тимофей Федорович и все же чихнул. И замер, ожидая аллергическую атаку, но не дождался и продолжил: – Значит, Лавочкин на бой не пришел! Очень интересное обстоятельство! Обязательно отработаю эту версию!

Я вопросительно переглянулась с Нарой, глазами спрашивая, рассказать ли следователю о том, что Лавочкин вдруг разбогател. Нара еле заметно пожал плечом, мол, – делай, как знаешь! – и я не стала ничего говорить. Хватит на Анжелкину голову неприятностей. Пусть этот Педоренко сам копает, сам расследует, анализирует, разыскивает и вынюхивает. На минуту у меня возник огромный соблазн рассказать, где прячется наш первый клиент, но я соблазну не поддалась. В конце концов, в злоключениях Яши, действительно, виновата я, поэтому напускать на него следствие несправедливо.

– Так, так, значит, вы не сидите, сложа руки, а проводите самостоятельное расследование? – весело спросил Педоренко.

– Не расследование, а восстановление доброго имени нашего агентства! – сказал резко Жуль, встал и вышел из кабинета. Не успел Педоренко и рта раскрыть, как шеф вернулся с вазой, в которой стояли розы.

– Вот, Ася, – с наигранной веселостью Жуль показал на цветы и поставил их на свой стол. – Представляешь, сегодня утром приходил вчерашний ревнивец и бурно извинялся за свое хулиганское поведение. Выдал мне приличную сумму денег за причиненный ущерб и даже зачем-то притащил букет роз! И вазон подарил! Дорогой вазон, я в «Тысяче мелочей» такой видел! Жена-то его и вправду в филармонию каждый вечер ходила, причем вместе с мамой ревнивца! Мама показала ему точно такие же абонементы с дырочками, как и у жены. – Шеф огладил цветы руками и отошел на шаг, словно любуясь ими.

Значит, эти розы предназначены вовсе не мне...

Значит, это просто извинение за вчерашний скандал.

Слезы опять навернулись на глаза.

– А-апчхи! – звонко чихнул Педоренко. – А-апчхи! Да что же это такое, Тимофей Федорович?! Неужели опять... Чхи! – Нас его покраснел, лицо пошло алыми пятнами, из глаз ручьем полились слезы. – Господи, ну зачем, зачем вы притащили сюда эти жуткие, вонючие розы! Я с утра лекарств наглотался, гимнастику сделал, подышал правильно, все было так замечательно... – Он выхватил из портфеля бумажный платок, закрыл им лицо и ринулся вон из кабинета, успев гундосо прокричать: – Обязательно вызову вас повесткой в прокуратуру! Все показания должны быть запротоколированы!!

– Браво, Константин Эдуардович, – захлопал в ладоши Нарайян. – А то он сегодня уж больно здоровенький, до вечера бы не отстал!

Жуль шутливо нам поклонился и приказал:

– Давайте, подробно рассказывайте, что еще удалось узнать.

– Господи, Аська, ну что у тебя с лицом?! – воскликнул он, когда я закончила рассказ о встрече с Анжелой в «Зажигалке».

– Пилинг. Глубокий.

– Ой, как не вовремя! Я был на церемонии кремации, и мне удалось разговорить ближайшую и, похоже, единственную подругу Милды. Ее зовут Евгения Рябова, она не имеет никакого отношения к театру, работает в школе, учительницей начальных классов. Я уговорил Рябову после церемонии зайти в кафе. Она рассказала, что в жизни Милды в последнее время случилось радостное событие. Она обрела сестру! Не родную, правда, а сводную, по отцу, но для Милды это стало настоящим потрясением. Милду вырастила одна мама, отца своего она никогда не видела. Мать рассказывала ей что-то про первую студенческую любовь, ошибку молодости и так далее. И вот, с месяц назад к Рябовой пришла радостная Милда и сообщила, что у нее нашлась сестра – очаровательная, восхитительная, очень талантливая, на три года моложе ее. А главное – похожа, похожа на Милду, как две капли воды. Сестру звали Катей, фамилия у нее по мужу Самойленко. С мужем, правда, Катя давно развелась. Она нашла Милду через адресный стол, мотивируя свой поступок тем, что ни у нее, ни у Милды на всем белом свете не осталось ни одной родной души, и они должны держаться друг к другу поближе. Матери у них умерли, отец тоже скончался два года назад. Милда была на седьмом небе от счастья. Говорила, что сестра хорошо поет, и собиралась похлопотать, чтобы ту устроили работать в театр музкомедии. Но не успела.

Рябова рассказала, что в тот день, пятнадцатого июня, у Милды был выходной, спектаклей с ее участием не было. Утром Милда позвонила Евгении и сказала, что поедет к сестре на дачу. Баня, речка, природа и все такое... Милда была очень веселая, но пожаловалась, что у нее какие-то нелады с машиной. Рябова обеспокоилась, посоветовала взять такси, но Милда ее заверила, что ничего страшного, сегодня она отъездит, а завтра отгонит машину в сервис. Под конец разговора Милда вдруг сообщила, что очень скоро разбогатеет. И пообещала подробнее рассказать об этом подруге, когда вернется. Все. Вечером Рябова узнала, что Милда разбилась. Ей сообщил об этом молодой человек Милды. Он танцор из театра, очень любил Милду, но та все оттягивала замужество, говорила, что не готова к семейной жизни.

Самое интересное, что эта Катя Самойленко на похороны не явилась. Рябова видела ее фотографию, знала, как она выглядит, поэтому высматривала в толпе, но увы... Как найти эту Катю, неясно, но есть единственная зацепка, друзья мои! Милда как-то обмолвилась, что сестрица ее – страстный игрок и частенько посещает казино под названием «Империал».

– «Империал»! – потрясенно воскликнула я. – Казино, в которое заходил Лавочкин!

– Точно! А я как-то сразу и не сообразил... – уставился на меня шеф. – Неужели, Лавочкин по уши в этой истории?! Ася, давай с тобой сегодня вечером сходим в этот «Империал». Если я прав, и женщина, которая приходила к нам заказывать алиби – Катя Самойленко, я... узнаю ее. Чем черт не шутит, вдруг она появится там? – Жуль повернулся к окну и... кажется в его глазах промелькнула боль.

Отчего-то она промелькнула именно сейчас, когда стало ясно, что женщина, зацепившая его – мошенница, а не тогда, когда он узнал о ее гибели...

– Может быть, вы один туда сходите? – деревянным голосом спросила я шефа.

– Понимаешь, Ася, если я пойду туда один, мне будет труднее незаметно наблюдать за залом. А так – пришла влюбленная парочка развлечься, это выглядит очень естественно. Играть в рулетку мы не будем, просто посидим в ресторане. Да и две пары глаз лучше, чем одна. Жаль, что у тебя такая катастрофа с лицом. Ну как, ты согласна поехать со мной?

– Я у вас работаю, Константин Эдуардович. Что скажете, то и сделаю. Куда скажете, туда и поеду.

Внутри у меня словно образовался кусочек льда, я чувствовала его где-то в районе солнечного сплетения. Говорят, именно там живет у человека душа.

Этот лед холодил, вызывал озноб, и никак не хотел таять, несмотря на тридцатиградусную жару.

– Вот и отлично! – обрадовался Жуль, проигнорировав мою обреченно-безжизненный тон. – Сходи домой, перекуси, переоденься и сделай, сделай что-нибудь со своим лицом, Ася! Оно напоминает бесформенный подгоревший блин! Что обо мне подумают в самом крутом заведении города?

Я соскочила с подоконника так, чтобы коленкой задеть вазу с цветами.

Ваза с грохотом приземлилась на пол, разбилась на множество разнокалиберных, разноцветных осколков, вода мигом впиталась в ковролин, образовав на нем темное большое пятно. Розы желтым веером рассыпались у моих ног.

– Басова! – заорал шеф. – Ну ты и... ну ты и... неосторожная!!! Только порядок в офисе навели!!! Компьютеры вот-вот должны подвезти, а ты... Вазон! В хлам! Вдрызг!! Вдребезги!! Тьфу!!!

– Я уберу, – сухо пообещала я.

– Ой, да иди ты, иди домой! – Жуль замахал на меня руками. – Ешь, одевайся, собирайся и штукатурься! В десять вечера жду тебя у «Империала»!

– Пойду покемарю, пока компы не привезут, – сказал Нара и, переступая через цветы, пошел в свой кабинет, к своему диванчику.

* * *

Есть не хотелось. Ничего не хотелось.

Я побрела к своей машине, еще не зная, как убить время до десяти вечера.

Салон был раскален солнцем. Я плотно закрыла все окна, завела движок и включила кондиционер.

Что делать?

Домой ехать не хотелось. Мысль о том, что пока я буду приводить себя в порядок, по комнатам будет слоняться полуголый, расслабленный Яша, не приводила меня в восторг.

В машине постепенно становилось прохладно. Я попробовала поболтать с бабкой, но она упорно молчала. Такие минуты затишья случались с нею и раньше, всегда совпадая с какими-то моими трудностями и душевными метаниями. Обычно, в таких случаях, я покупала цветы и ехала на могилу бабки. Спустя минут десять после того, как я появлялась на кладбище, голос бабки возвращался и начинал пилить меня, что цветы я купила вовсе не те, которые она бы хотела, что цветов этих вовсе не обязательно было брать четное количество, что я должна понимать, что пока о человеке помнят, пока с ним разговаривают, советуются, нельзя с полной уверенностью сказать, что его нет.

С кладбища я всегда возвращалась просветленная и довольная. Дела налаживались, сомнения проходили, жизнь возвращалась в привычное русло, с привычными комментариями бабки всех моих поступков и мыслей.

Решив, что пришло время навестить бабулю, я купила цветы и поехала к ней.

На кладбище, в кронах высоких деревьев, неприлично весело щебетали птицы. Здесь было прохладно и тихо. Жара, городской шум, смог, суета, остались далеко в стороне, – за забором, ограждающим территорию мертвых.

– Привет, бабуль! – Я положила цветы на могилку. – Соскучилась по тебе! Сейчас подмету здесь, поставлю цветочки в воду и поболтаю с тобой.

– Зачем ты купила бледно-голубые гвоздики? – ожил голос бабки. – Они, наверное, еще и голландские?! Да в них удобрений больше, чем непосредственно самих цветов! Холодные, бездушные, словно пластмассовые! И опять ровно шесть штук!!

– Не ворчи! – засмеялась я. – Тебе не угодишь. Если бы я принесла семь красных роз, ты тоже осталась бы недовольна.

– Но ведь ты не принесла семь красных роз, откуда ты знаешь?!

– Знаю и точка.

– Ну хорошо, ладно, спасибо! – неожиданно смирилась бабка.

Я взяла веник, припрятанный за оградкой, подмела гранитную плиту, протерла портрет на памятнике, выбросила старые цветы и поставила в пластиковую бутылку с водой новые. Потом скинула босоножки и устроилась на скамейке с ногами.

– Асечка, кажется, ты запуталась, – грустно сказала бабка.

– С чего ты взяла?! – возмутилась я.

– Не забывай, я нахожусь в такой форме существования, что скрыть от меня ничего невозможно.

– Тогда ты должна знать, что...

– Что Константин Жуль не твой человек.

– Не смей так говорить!

– Не забывай, я нахожусь в той форме существования, что ты не можешь мне ничего запретить, а я могу говорить все, что вздумается! – Бабка захохотала.

– Давай не будем ссориться, ведь только что помирились!

– Давай. Тебе нужно срочно поехать куда-нибудь и перекусить, иначе испортишь желудок.

– Не хочу есть.

– Хочешь! Не зарабатывать же гастрит из-за того, что в твоем доме поселилось какое-то чмище с матерщинной фамилией!

– Бабуля! Ты не можешь знать слово «чмище»!

– Я теперь тут все знаю, – вздохнула бабка. – И прям не знаю, куда от этих знаний деваться.

Я глянула на часы. Было около восьми – на сборы для похода в самое дорогое заведение в городе оставалось чуть более двух часов.

– Ладно, бабуль, мне пора. У тебя тут теперь полный порядок.

Я помахала портрету рукой, взяла сумку и пошла по дорожке к воротам.

Птицы прекратили свой веселый галдеж, а верхушки деревьев стал трепать внезапно поднявшийся ветер. Вокруг не было ни души, только памятники – старые, покосившиеся, почти падающие кресты и огромные, монументальные постаменты, отсвечивающие мрамором или гранитом. Даже в смерти нет у людей равенства...

И вдруг я услышала чье-то тихое бормотание. Голос был спокойный, мужской, он с кем-то беседовал, но ответа не получал и солировал в негромком шелесте листвы, которую теребил ветер.

Меня одолело жуткое любопытство. Я замедлила шаг, огляделась и заметила, что неподалеку, у скромной могилы с деревянным крестом сидит парень и, размахивая руками, говорит что-то, обращаясь к памятнику. Я улыбнулась. Значит, не одна я, как сумасшедшая, разговариваю со своей умершей три года назад бабкой. Значит, есть еще люди, которые верят, что, закончив земное существование, их близкие не уходят...

Я подошла ближе, прислушалась...

– Я прямо не знаю, как мне выкручиваться, – расслышала я слова.

Парень, сидевший ко мне спиной, показался очень знакомым.

И голос этот я слышала...

– Понятия не имею, батя, что делать! – Парень руками обхватил голову. – Меня подставили так, что от этого дерьма теперь не отмоешься. В милицию что ли идти?! Да не могу я в милицию! – вдруг во весь голос заорал он. – Что ты в этом, бать, понимаешь, что?! У меня спарринги каждый день, тренировочные бои! Я заявлен на претендентский бой! Если я его выиграю, то смогу сразиться в официальном бою за звание чемпиона мира! Батя, я не могу сейчас в милицию, ты пойми! Дело получит большую огласку, меня начнут таскать на допросы, журналисты переврут все факты и обстоятельства, мое имя начнут трепать на каждом углу и чемпионства мне не видать! А самое главное, батя, она, она больше не сможет относиться ко мне хорошо!! Я очень, очень боюсь ее потерять, хотя, в общем-то, у меня ее никогда не было... Я боюсь ее, люблю ее, любуюсь ею издалека, мечтаю о ней, ну ты же все знаешь про это, бать... Только если я стану чемпионом мира, только тогда у меня появится шанс....

Я рассмеялась. Я узнала его.

– Здравствуйте, Щит! – вышла я из-за дерева. – Как странно, что мы с вами здесь встретились!

Он подскочил со скамейки и покраснел так, что его смуглая кожа стала пунцовой. А на шее сильно задергалась какая-то жилка, выдавая бешеный пульс. Вот уж не думала, что такие сильные и тренированные парни способны так испугаться на кладбище. Впрочем, скорее, он смущен тем, что...

– Не волнуйтесь, – успокоила я его. – Пожалуйста, не волнуйтесь! Я сама только что точно так же разговаривала со своей бабушкой, которую похоронила три года назад. Я понимаю! Я вас так понимаю! Поверьте, я не побегу рассказывать журналистам о нашем с вами маленьком сумасшествии! Тут похоронен ваш отец?!

Краска, заливавшая щеки Дьяченко отлила, и он сделался таким бледным, словно собрался грохнуться в обморок. Жилка на шее продолжала пульсировать.

Я почувствовала себя очень неловко.

– Извините, не хотела вас напугать.

– Я не напуган. Я удивлен. – Дьяченко вздернул вверх подбородок. Кажется, он хотел показаться мне выше своего среднего роста. На нем были синие джинсы и черная майка-боксерка, открывавшая смуглые мускулистые плечи. – Действительно, странно, что мы с вами здесь встретились, – пробормотал Щит, подхватывая со скамейки маленькую поясную сумочку, темные очки, ключи от машины с брелком сигнализации и быстро закрывая калитку оградки. – В любом случае рад вас видеть, но, извините, тороплюсь, тороплюсь! – Он сказал это официально-вежливо и оттого очень обидно. И быстрым шагом направился к тропинке, ведущей к воротам.

Я тут перед ним про бабушку, про тайну, про свое понимание, а он: «рад вас видеть, но тороплюсь, тороплюсь!» От возмущения я в горле ощутила комок. Чертов кикбоксер! Говорят же, что спортсмены тупые! Я тут вся из себя Мисс, улыбаюсь ему, сочувствую, а он...

Я посмотрела на его удаляющуюся спину, а потом на памятник, возле которого он сидел. На портрете был изображен дядька средних лет, с небольшими залысинами, приятной улыбкой и лучистыми, смеющимися глазами. «Якушев Григорий Акимович. 1938-2005» – было написано под фотографией.

Якушев!

Я быстро вытащила из сумки свидетельство, найденное в доме Бубона.

Якушев Григорий Акимович!

Так вот почему это имя мне показалось знакомым! Его могила недалеко от бабкиной, я не один раз проходила мимо, фамилия примелькалась!

Но почему Дьяченко называл его батей?.. Почему он так называл человека, свидетельство о смерти которого я нашла в доме Бубона?! Почему Щит так испугался меня? Почему...

Самого Бубона убили три дня назад на берегу реки Радунки. А нос, его накладной нос, я обнаружила на территории Дворца Спорта, где большую часть времени проводит на тренировках Дьяченко.

Мое бедное сердце заколотилось у горла, а несчастная голова готова была развалиться на части от разрозненных, страшных выводов, которые напрашивались сами собой. Да еще ветер разгулялся совсем не на шутку, и верхушки деревьев зашумели уже не умиротворенно, а тревожно и угрожающе.

– Стойте! – крикнула я Дьяченко. – Пожалуйста, подождите, нам надо поговорить!

Дьяченко на мгновение обернулся и вдруг побежал. Я побежала за ним, но он бежал все быстрее и быстрей, у меня не было шансов догнать тренированного спортсмена. Он скрылся за ближайшим кустарником, там, – я знала, – был забор, за котором находилась автостоянка. И точно, через минуту взревел движок, и какая-то машина с пробуксовочным визгом рванула с места. Я остановилась, попыталась отдышаться и собраться с мыслями.

Что он там лопотал у могилы, этот смуглый кикбоксер?..

«Меня подставили так, что от этого дерьма теперь не отмоешься!»

«Да не могу я в милицию! Дело получит большую огласку, меня начнут таскать на допросы...»

«А самое главное, она, она больше не сможет относиться ко мне хорошо... Я боюсь потерять ее...»

Мозги в моей бедной голове медленно закипали. Я чувствовала, что еще немного и сойду с ума. Нет, эти умственные упражнения не для моей блондинистой головы. Нужно все рассказать Жулю. У него крепкие нервы, железная логика, мужские мозги. Он все сопоставит и сделает верные выводы.

Я побрела к машине.

С неба закапали первые капли дождя.

* * *

Чтобы привести себя в порядок и переодеться, я поехала к Кирке.

– Ой! – воскликнула она, увидев меня. – Какая прелесть! Пилинг! Глубокий! Это же дорого! Какая ты молодец, Аська! А я все не могу найти ни денег, ни времени. Это сначала рожа такая красная, а потом нарастет новая кожа – нежная и розовая, как у младенца!

Я вкратце поставила перед Киркой задачу – одеть меня для «Империала» и загримировать так, чтобы этот чертов пилинг не очень бросался в глаза. Не задавая лишних вопросов, Кирка гостеприимно распахнула свой шкаф с одеждой и принесла косметичку, смахивающую на чемоданчик сантехника.

Через полтора часа я выглядела вполне сносно. Лицо мы замазали толстым слоем тонального крема. Из одежды я выбрала шелковый брючный костюм цвета перезревшей малины, он отвлекал внимание от лица, и хорошо сочетался с моей серебряной сумкой и босоножками.

– Ну вот, теперь ни фэйс-контроль, ни дресс-код тебе не грозят, – удовлетворенно засмеялась Кирка.

Я чмокнула ее на прощанье в щечку и сказала:

– Люблю тебя, Кирка. Ты никогда не хочешь знать больше, чем я тебе говорю!

– Счастливо! – помахала она мне рукой.

* * *

«Империал» зазывно светился и переливался всеми огнями мира. У входа, на постаменте, стоял огромный «Лэнд Ровер», перевязанный красной лентой, с огромным бантом на крыше – приз, заманивающий игроков в казино.

Жуль поджидал меня возле этого приза, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу и нервно куря сигарету. На нем был светлый костюм, бежевые ботинки и он опять пренебрег галстуком; расстегнутая сверху рубашка открывала загорелую шею. По-моему, шеф и не думал скрываться, а ведь если Самойленко увидит Жуля у входа, вряд ли она доставит нам удовольствие застать ее в казино.

– Пойдемте скорее, – я вынырнула из пешеходного потока и подхватила шефа под руку.

– Басова, ты опоздала на десять минут!

– Только на пять. Но у меня есть такие сведения, что вы, Константин Эдуардович, простите мне эти минуты. Кстати, я хорошо выгляжу?

Шеф бегло осмотрел меня с головы до ног.

– Довольно сносно, – одобрил он мой внешний вид и повел меня в казино.

Нас встретил высокий швейцар в ливрее, расшитой золотом. Планировка «Империала» была такая, что зал получался двухъярусным. Верхний ярус, куда вела довольно крутая лестница, занимал ресторан, внизу располагались столы с рулетками.

Жуль потянул меня наверх, в ресторан.

С верхнего яруса отлично просматривался первый этаж, при этом, из казино было практически невозможно рассмотреть тех, кто сидит в ресторане: во-первых, из-за приглушенного освещения, во-вторых, для этого было нужно высоко задрать голову.

Каждый столик находился в некотором подобии ниши, одну стену которой украшал огромный портрет царствующих особ. В конце лестницы нас встретила приветливая девушка в униформе официантки и проводила за столик, в нишу, с изображением Екатерины Великой.

– Из ресторана мы будем видеть всех игроков, – шепнул мне на ухо Жуль. – Шик-блеск! – одобрил он обстановку, обводя взглядом тесное маленькое пространство в котором мы оказались. – Никогда не приходилось бывать здесь.