Текст книги "Беда по вызову"

Автор книги: Ольга Степнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Я покойник, Петька. Качки Борисова решат, что я специально сдал информацию прессе, чтобы отмазаться от аренды. Они знают, что у меня трудности с Дорой. Думают, деньги взял, а сдавать нечего – сраного завуча не уломал. Я им сначала хотел ту мастерскую сдать, где сейчас джип стоит, но она оказалась мала. Потом предложил спортзал – физкультуру можно и на улице проводить, но Дора так взвилась, что пришлось замять. И тут меня осенило – подвал здоровый! Их устроило. Вот, думал, ремонт сделаем, и расквитаемся. А тут – статеечка. Точно решат, что отмазаться хочу и грохнут.

– Как же отмазаться, если вы тут главный отрицательный герой, взятки берете.

– Какие взятки? – взвизгнул Ильич. – Написать можно все что угодно, это недоказуемо. На иномарку десять лет копил, а доллары кто видел, кто считал? Это лажа, такое про кого угодно написать можно, посудачат и забудут. А вот Борисову теперь в школы не сунуться. Грохнут меня, Петька! – он забылся и стал говорить громче, чем можно на такие темы. Официант опасливо на меня покосился, решив, видно, что грохать буду я, здесь, и сейчас. Я приклеил добрую улыбку:

– Ильич, давай домой.

Ильич расплатился и долго сползал с высокого стула, ища короткими ногами опору. Все-таки он оказался пьянее, чем я думал. Я подхватил его под локоток и развернул к выходу.

– Петька, – заорал он, – не трогай меня! Ты меня замочишь!

Я ускорился, потому что официант, сделав круглые глаза, кажется, уже нащупывал тревожную кнопку.

В машине Ильич плюхнулся на заднее сиденье и сразу повалился плашмя. Вроде как спать захотел. Но я ему не дал.

– Кто знал о взятках и условиях договора? Дора?

– Никто не знал! – подлетел Ильич. – Только я и борисовцы. В том то и дело! Погиб я. Петька, сволочь, ты почему мне зонт не вынес? Я весь промок как цуцик! – Он был уверен, что его вот-вот грохнут, но нервничал из-за того, что попал под дождь.

– У меня нет зонта. У меня нет даже ботинок.

– А это что? – Он ткнул мне в плечо тупым предметом, – Неделю сзади валяется.

Я оглянулся и увидел электрошокер.

– Это, – почему-то обрадовался я, – это фаллоимитатор!

Ильич надолго замолчал, вертя в руках продолговатый предмет, и забыв пригнуться.

Я решил отвезти его к себе. Он слабо посопротивлялся, но согласился, что так лучше для его безопасности. В сарае я показал ему, где кофе и как справиться с печкой. Когда я сказал, что уезжаю, он испугался и заартачился, но потом смирился и заквохтал над своей промокшей кожаной курткой. Я позвал Рона в машину, и, буксанув в снежной каше, рванул с места. Домой я сегодня не вернусь. Я перночую у Беды и меня не интересует, хочет она этого или нет. Надо же когда-нибудь проделать это на трезвую голову.

* * *

Я запутался в похожих как близнецы четырехэтажных домах. Наконец, один мне показался похож. Дверь открыл бородатый мужик. Такого поворота я не предвидел. Мужик сильно смахивал на геолога, для полноты имиджа ему не хватало костра, луны, и гитары. Он грустно посмотрел на меня и грустно сказал:

– Элла, к тебе пришли.

Я облегченно вздохнул, поняв, что не туда попал, но в коридоре появилась Беда в шортах и с сигаретой в руке. Совсем забыл, что она Элла. Рон подскочил на высоту ее роста и лизнул в очки. До меня дошло, что я жалкий мокрый идиот с грязной собакой, нарушивший идиллию тихого семейного вечера. Беда смотрела на меня, как на беженца из Таджикистана, пришедшего попросить милостыню.

– Ты забыла у меня электрошокер.

– А говорил – очки. – Она забрала предмет, похожий на зонт.

Тут я подумал, что плевать на геолога, и в обуви прошагал на кухню.

– Чем мы будем ужинать? – спросил я, обшарив пустой холодильник.

От возмущения у нее вспотели даже очки.

– Ты что, ничего не купил? – заорала она.

Геолог жалобно заморгал, понимая, что назревает не менее семейный скандал.

– Эллочка, я ухожу, – засуетился он, поцеловал ей ручку, втиснулся в грязные кроссовки и хлопнул дверью. Значит, не муж.

– Ты осталась должна мне за бампер.

– В смысле?

Я бросил на стол газету.

– Вышло так, что дело твоего депутата и мое дело – одно и то же. Как говорит Сазон: « Тот же хрен, только в другой руке».

– Ну, извини, – пожала она плечами, взяла газету и пробежала статью глазами.

– Ты что, не читаешь издание, в котором работаешь?

– Я взяла отпуск, продала компьютер и лечу в твой город. Говори, как он называется.

Я прыжком оказался в комнате. Компьютера на столе не было, на полу валялся кожаный баул. Я порылся в нем, обнаружил пару пакетов с кешью и черное белье.

– Тревожный чемоданчик?! Запас еды и белья на два дня, карандаш, линейка, зажигалка или спички, фонарик или свечка, бутылка коньяка и презервативы.

Она вырвала у меня из рук черные трусы и запихнула поглубже в баул.

– В твоей голове хаос. Если берешь карандаш и линейку, то презервативы уже не пригодятся. Так как называется твой город?

– А что ты собираешься там делать?

– Найду, кто убил Грача.

Я совершенно искренне покатился со смеху.

– Которого из них?

– Обоих. – Она сунула в баул толстую вязаную кофту.

– В моем городе сейчас +20.

Она поменяла кофту на линялую футболочку.

– А Колька, что? Будет доканывать меня в твоем городе?

– Ой, разбирайся с этим сам. Колька, Троцкий, Борисов, качки. С этим ты справишься.

– Да этот болван вот-вот нароет, кто такой на самом деле добрый дядя Петя Дроздов, правая рука Ильича. И потом, третий депутат для меня – это слишком.

– Вот пока он нароет, я разберусь с твоим делом.

– Ну, нет! – я схватил ее за плечи, а Рон меня за штанину.

– А как поживает Сазон? – спокойно спросила она, и моя злость превратилась в тоску. – Ладно, подожди меня.

Она села на диван, взяла зеркало и стала красить губы. Никогда не видел ее с малиновыми губами. Зрелище оказалось не для слабонервных. По-моему, такие вызывающе полные губы не стоит красить малиновым. Или это называется «стильная бабень»?

– Мы в кабак?

– К Кольке. Он снимает квартиру в соседнем доме. Телефона нет.

– Он же меня узнает.

– Но ты же будешь со мной. Пошли, это единственный способ угомонить его хоть на время. Попрошу его больше в этом не ковыряться, скажу – новые обстоятельства.

– Ты же сама подсунула ему качков Борисова, – проворчал я, натягивая куртку.

– Я подсунула не качков, а Борисова. Остальное он накопал сам. Быстро и качественно. Далеко пойдет. Кто сдал ему информацию про взятки и залы?

– В том-то и дело, получается, Ильич деньги взял, сам себя оговорил и Борисова обломал. Дальше что?..

– Убийство Троцкого, – хмыкнула она.

– Или Серова, – хмыкнул я.

– Рокки, гулять!

– Рон, дома! На работу с собакой?

– У меня творческий отпуск.

На улице я пошел к машине, но Беда потянула меня за рукав.

– Эй, это соседний дом.

Не напоминать же ей про драные ботинки, в которых скопились все осадки сегодняшнего вечера. Дождь не кончился, он просто сбавил обороты, и поливал город размеренно и неторопливо. Беда сняла очки и шла, подставив стихии лицо с малиновыми губами. Взять зонт ей не пришло в голову. А может, его у нее и не было.

До соседнего дома оказалось пятнадцать минут ходьбы. Я проклял Беду с ее любовью к пешим прогулкам.

* * *

В дверь Беда звонила, звонила, а потом по своей милой привычке, пнула ее ногой. Она, конечно же, оказалась не заперта.

– Пойдем отсюда, – потянул я ее за руку. – Пойдем, а то узнаешь, откуда берутся дрянные, избитые сюжеты.

Но она с любопытством проворной молодой кошки нырнула в черное пространство.

– Колька, – крикнула она, – у тебя дверь нараспашку!

Мы прошли через темный коридор на кухню, где горел свет.

– Колька!

И тут мы увидели Кольку.

Кольку пытали, от Кольки хотели что-то узнать. Его физиономия напоминала фарш, а руки были туго связаны за спинкой стула. Двое недружелюбного вида парней уставились на нас с Бедой так, будто мы были парой тараканов, по глупости выползшие перекусить рядом с хозяином.

Но Колька решил еще поиграть в героя и крикнул:

– Элка, беги!

Элка и побежала. Она ломанулась к широкой лампе-тарелке, низко свисающей над кухонным столом, и так дернула шнур-выключатель, что, судя по звуку, лампа рухнула вместе с куском потолка. Стало темно, нервы у парней не выдержали, и они стали палить. Никто не ожидал такой прыти от бабы. Может, в их планы вообще не входила стрельба, и они хотели просто поговорить. Не убили же они до сих пор Кольку. Секунды замешательства мне хватило, чтобы толкнуть Беду на пол и наугад преодолеть метры, отделяющие меня от Колькиных гостей. Я мог иметь преимущества только в ближнем бою.

– А... – раздался сбоку полухрип-полувой, и, кажется, это был Колька.

Мне хватило двух ударов, чтобы тот, кто был правее, перестал стрелять и двигаться. А с другим я переборщил. Просто очень торопился. Когда он наскочил сзади, я с разворота не рассчитал силу удара, и он, пробив мощным телом окно, с воплем вылетел наружу. Внизу раздался нехороший стук, и настала тишина.

Потом послышались звуки открываемых балконов.

– Эй, что там? Эй, вызовите милицию! Человек упал. Ему же больно!

– Стреляют, что ли? Или выхлоп?

– Ага, выхлоп с мордобоем! – переговаривались между собою соседи.

– Ну, нет никакого покоя! Уже и дома стреляют!

– Пожар!!! – заорал кто-то.

– Не пожар, а самоубийство! Труповозку нужно вызвать.

– Может, живой?

– Тогда скорую.

– Если самоубийство, тогда психиатрическую!

– Вызывайте всех, кто-нибудь приедет!

– Эй, жива? – крикнул я Беде. В темноте ее не было видно.

– Кретин. Ты зачем наделал столько шума?

– Жива. Наделала ты.

– Если бы не я, в твой разинутый рот залетела бы пуля.

Она ползала где-то внизу, и я ее не очень хорошо видел.

– Колька, Колька, – забормотала она. – Черт, он, кажется, ранен.

Я нагнулся. Колька, привязанный к стулу, лежал на боку. Я нащупал шейную артерию, пульса не было, а рука оказалась вся в крови.

– Уходим. Он убит.

Но в дверь уже стучали. Беда ее, слава богу, захлопнула. На полу зашевелился второй счастливчик, но я пнул его в живот, чтоб не мешал думать. Этаж был третий и я, не раздумывая, сиганул бы с балкона, но предложить это сделать девушке я не мог.

– На балкон, кретин! – шепотом крикнула девушка и вытолкнула меня из кухни. Мы выскочили на балкон.

Над нами был этаж, под нами – три. Учитывая, что внизу скапливался народ, я предпочел бы побегать по крыше. Только Беду мое мнение не интересовало. В дверь стучали все настойчивее. Внизу, на асфальте, неестественно вывернув ноги, лежал мой обидчик. Скорее мертв, чем жив, а если жив, то вряд ли будет бегать. Нас уже заприметили с соседнего балкона и я собрался подтянуться на четвертый, а оттуда на крышу, но Беда вдруг светским тоном громко произнесла:

– Что случилось? Что за шум?

– Кто-то выпал из окна, – вежливо ответили ей слева. – Стреляли.

– Уже всем позвонили, – сообщили справа. – Сейчас приедут. Кстати, окно-то ваше разбито! Эй, это ваш выпал!

– Мой вот, – ткнула в меня Беда. Я стоял кулем и чувствовал себя олигофреном.

– Уходим, – шепнул я ей и сиганул с третьего этажа вниз.

– Второй грохнулся! – заорали с балкона.

– Теперь мой, – услышал я сверху.

Я приземлился в грязную жижу газона и, поднимаясь, увидел, что Беда быстро и элегантно спускается по противопожарной лестнице, которая, оказывается, находилась на расстоянии вытянутой руки от Колькиного балкона.

– Держите их, это они! – догадался кто-то наверху. Народ, толпившийся у тела, не шелохнувшись, заворожено уставился на нас. Двор освещался только светом из окон, и вряд ли они успели нас разглядеть.

Бегала она хорошо. Лучше, чем я со своей армейской подготовкой. Скоро я почувствовал боль в правом боку. Как бы не пришлось попросить ее сбавить ход. Она бежала странным, запутанным маршрутом: дворами, помойками, и пару раз, не задумываясь, перелетела через забор. Наконец, как вкопанная, остановилась у какой-то машины. Я тоже, с трудом затормозив. Оказалось, что это моя машина, припаркованная у ее дома.

– Ключи, – крикнула она. Моя рука беспрекословно протянула единственные ключи, которые были у меня в кармане – от машины.

Я глазом не успел моргнуть, как Беда оказалась за рулем.

– Закрой рот, – сказала она, – и садись в машину.

Мне стало интересно и я сел на пассажирское сиденье. Она стартанула как баллистическая ракета, закусив малиновую губу.

– Мы играем в Никиту? – поинтересовался я.

– Возись тут с тобой.

– Вообще-то, это я с тобой вожусь, – обиделся я.

Она летела по ночному городу, поднимая колесами фонтаны брызг. Дождь опять усилился, и я подумал, что она будет делать, если дворники опять заклинит.

– Я сильно обрадуюсь, если узнаю, куда мы едем.

– Спасать Ильича.

– Слушай, ты одного уже спасла. Если бы не твой прыжок пантеры, ему, может, не продырявили бы башку.

От злости она бортанула бордюр и газанула на повороте.

– Продырявили бы всех по очереди. Учи законы жанра, герой. Люди, которые не прячут лица, свидетелей не оставляют. Борисовцы переговоров не ведут, в дебаты не вступают. Если им что-то непонятно, объяснить можно только одним способом – деньгами и полным подчинением.

– Это и была твоя «тема»?

– Можно по-разному трогать проблему. Кольке захотелось всего и сразу. Он называл вещи своими именами и вставлял спицы в колеса. Такого не прощают.

– Ты слишком быстро ездишь.

– А ты тащишься, как описторхозный судак по Енисею.

Она затормозили у сарая. Ильич долго и испуганно выспрашивал из-за двери, кто мы такие, и, наконец, открыл.

– Живой, – облегченно вздохнула Беда.

На нем красовались семейные трусы в грибочек, вид у него был милый, домашний, и совсем немафиозный. Он тер кулаком заспанные глаза.

– Кольку убили, – сообщил я.

– Это кто? – удивленно уставился Ильич на меня.

– Журналист, который написал про вас статью, – объяснила Беда.

– Это не я!! – в ужасе заорал Ильич.

– Да мы знаем, – успокоила его Беда. – Хотя мысль интересная. Собирайтесь, поедем ко мне. Здесь не так, чтобы очень безопасно.

– А у тебя просто зашибись! – хохотнул я.

– У меня многоквартирный дом, никаких веревок с этим делом, последний этаж, и лестница на чердак.

– Лестница на чердак? – обалдел я.

Ильич оделся как в армии, за сорок секунд. За руль Беду я решил больше не пускать.

– Ладно, садись, – сказала она, – мы больше так не торопимся.

Странною гурьбою мы вошли в ее квартиру. Рон встретил нас обиженным лаем. Ильич разделся и по-хозяйски плюхнулся на диван, натянув до подбородка пушистый плед.

– Грохнут меня, – сказал он, и сладко заснул.

Беда влезла в свои домашние шорты, и принялась мыть пол в коридоре. Грязи мы натащили много. Я попялился на ее ноги и решил, что они мне неинтересны.

На кухне я скормил Рону засохший хлеб, который нашел в пакете на подоконнике. Зашла Беда и с заговорщицким видом положила на стол ...ствол.

– Это что?! – выпучил я глаза.

– Прихватила.

Эта дура сцапала в темноте пистолет и все это время носилась с ним в кармане. Если бы нас поймали, орудие убийства Кольки Серова менты получили бы на блюдечке.

– Я подумала, тебе пригодиться. Мало ли.

– Ты идиотка. Зачем ты мне суешь паленый ствол?

Тихое торжество в ее глазах сменилось злостью.

– Я думала, ты знаешь, что с этим делать.

– От этого нужно как можно скорее избавиться.

И сунул ствол в карман джинсовки. В ее глазах опять мелькнуло превосходство.

– Избавиться от меня у тебя есть только один способ.

– Какой?

– Назвать свой город.

Я чуть не завыл.

– Ну?

– Думаю, хочу ли я от тебя избавиться.

– Тогда давай поженимся и поставим слоников на комод.

– Я не в этом смысле, – испугался я.

– Вы поживете пока здесь. Твою машину знают, можешь пользоваться моей. Она на стоянке у дома. Починишь, ты же – автомеханик.

Я вдруг подумал, что такая дура и впрямь может узнать, кто убил Грача, и почему меня сделали главным героем в этой истории. И я назвал свой город.

Всю ночь мы курили на кухне, и пили термоядерный кофе. Я рассказывал ей про свой город. Я ходил с ней по его улицам, показывал море, знакомил с друзьями и Сазоном. Она внимательно слушала, не придиралась к словам, и я почти забыл, что действует она на меня как чересчур острая приправа, с которой еда невозможна, а без нее – безвкусна. Она сказала, что будет звонить мне на этот, домашний телефон, что ей нужно недели две – как раз столько, сколько нужно мне, чтобы закончить ремонт подвала.

Утром я отвез ее в аэропорт. В кассе билет оказался последним. Мы встали в очередь на регистрацию.

– Мой город курортный, он очень дорогой. Твоего компьютера не хватит, чтобы проявить там все свои таланты.

Я вытащил пачку денег, собранных с родителей, на новую программу. Я забрал ее, когда мы заезжали за Ильичом.

– Держи, – я дал половину.

– Купи себе башмаки, – засмеялась она.

– У меня есть! – Я запихнул пачку ей за пазуху. – Слушай, где ты берешь Житан и абсент? Их не продают в этом городе.

Она засмеялась:

– У тебя есть другая баба.

– Есть!

И я сожрал с ее губ дурацкую помаду.

Беда

Женщины, глупо посмеиваясь, совершают дела, которые мужики делают с умным видом, играя мышцами, и пыжась от своего суперменства.

В тот день у меня сломался каблук. Прямо в машине. Те, кто говорят, что машину удобно водить босиком, сами никогда не водили. Поэтому на правую ногу я надела старую, мятую тапку. Эти тапки я держу в машине, чтобы от стоянки доходить до дома и обратно.

Я задумалась на светофоре над сюжетом своей новой книги, и стартанула раньше, чем заторможенный кретин на задрипанной «аудюхе» нажал на газ. С этого момента моя жизнь сильно изменилась.

Парень оказался не в моем вкусе, да и я ему не понравилась. Сначала я хотела заплатить, но он так нервничал и не хотел привлекать к себе внимание, так прятал морду под козырьком и боялся визита ГАИ, что я решила этого не делать. Мне показалось, что у парня проблемы, и стало интересно – какие. В ближайшие десять дней денег у меня не предвиделось, и отдавать последние за слегка подрихтованную мною задницу автомобиля 80-х годов выпуска, было обидно. Хуже от этого автомобилю не стало. Я отдала ему свою визитку, зная, что его проблемы гораздо серьезнее, чем гнутый бампер.

Так и получилось. Вся редакция потом выспрашивала у меня, что за громила шляется по кабинетам в женских очках-блюдцах с розовыми стеклами, образца 70го года, и не вызвать ли милицию. Я сказала, что это мой братец-раздолбай и свое он уже отсидел.

Сначала я его проверила своим фирменным кофейком, но он сделал вид, что не подавился и спер у меня напоследок две сигареты Житана. Тогда настала очередь абсента. Он заглючил и словил кайф быстрее, чем я ожидала, потому что постоянно курил, а дым усиливает действие туйона.

В постели он оказался нежный как теленок и не очень умелый. Он всю ночь называл меня Кариной, а когда заснул, пустил слюни на подушку, чем вызвал незнакомые мне материнские чувства. Я утерла его рот и закутала в одеяло.

Его история мне понравилась. Я решила, что в ней не хватает эксцентричного героя – дерзкой, сумасбродной, умной, и главное, непредсказуемой женщины. Такой как я. Только женщины с глупой улыбкой совершают дела, об которые сильные мужики с умными лицами ломают зубы.

* * *

Перед посадкой стюардесса объявила, что за бортом +22 градуса. Народ с блаженными лицами стал стягивать с себя куртки, кофты и плащи. Раздевшись, обалдевшие от счастья встречи с летом люди, толкаясь, бросились к выходу.

– Уважаемые пассажиры, – послышался в динамике панический голос, – большая просьба всем оставаться на своих местах до приземления самолета и полной остановки двигателя. Ведь не автобус же! – растерянно добавил голос. Народ нехотя потащился на свои места.

Когда самолет приземлился, я уже имела примерный план действий, с поправкой на ту сумму денег, которую Глеб сунул мне запазуху перед вылетом. Но первая мысль, пришедшая в голову, когда я сошла с трапа самолета – плюнуть на все и проваляться две недели на берегу моря в свое удовольствие. Тепло и солнце развращают, в голову лезут мысли о красивой жизни, безделье и легких деньгах. Это в Сибири природа бодрит, хочется действовать, самосовершенствоваться и самоутверждаться.

Две проблемы, которые предстояло решить – это квартира и машина, без которых мне не обойтись в эти трудные две недели.

В этом городе везде играла музыка: открытые кафе, шашлычные, стихийные рынки теснились, отвоевывая друг у друга каждый сантиметр. Запахи витали такие, что желудок сошел с ума. Я купила палку шашлыка, и сев на баул, сожрала его с первобытной страстью. Потом выкурила сигарету, и поняла, что могу жить дальше. Хотя завтра все равно брошу курить и стану вегетарианкой. Я каждый день клянусь выполнить обещание, данное бабке. Она пыталась приучить меня питаться кабачками и морковкой, и говорила, что курящая женщина – это вонючая пепельница. Я клялась, что не притрагиваюсь к мертвым животным, а сигарету курю последнюю. Бабулька померла с уверенностью, что ее девочка ведет здоровый образ жизни, и я каждую секунду чувствую себя виноватой. Правда, после ее смерти я нашла в ее личных вещах трубку, дорогой табак, специальную зажигалку и приспособление для чистки. Полный боекомплект. А также, интересный снимочек, где бабулька в интерьере дорогого ресторана, в обществе хорошо сохранного полковника, жадно впилась зубами в кусок, сильно похожий на отлично приготовленное мясо. В общем, нужно бросать. Или переходить на трубку. Трубка – не курение, эскалоп – не мясо.

Квартира мне нужна была в определенном районе города. Я взяла такси и домчалась до частного сектора. Воздух здесь был такой, что опять захотелось плюнуть на дела. Домов с надписью «сдам комнату», оказалось несколько. Когда первая хозяйка озвучила цену, я поняла, что две недели буду жить на вокзале. Я обошла все дома, пыталась торговаться, но наглые хозяйки мыслили только сутками и долларами, и мои усилия перевести счет на недели и рубли провалились. Они не уступали ни цента, заверяя, что от желающих отбоя нет, и давать скидку за две недели нет никакого смысла.

Я потеряла надежду, бросила баул на пыльную дорогу, села сверху и закурила.

– Танечка! – послышалось из-за забора. – Ой! Ой! Танечка! Не умирай! Помогите, Танька помирает!

Я подошла к низкому забору и увидела, что во дворе бегает бабка в цветастом переднике, с пуходеркой в руке, а у ее ног валяется кулем бездыханная коза. Бабка была маленькая, сухонькая, а коза большая, жирная, и судя по всему, наглая. Видимо, бабка решила надрать пуха, а коза симулировать обморок.

У моей подруги, была собака – колли. Когда ее начинали расчесывать, она тут же, закатив глаза, теряла сознание. Подруга с мамашей начинали причитать, бежали за нашатырным спиртом, и только отец знал способ оживить собаку.

– Эй, бабка! Я ветеринар! Хочешь, вылечу твою козу?

Бабка бросилась открывать калитку. Метод был прост, стар как мир, и помогал абсолютно всем симулянтам. Я сильно пнула козу под ребра. Коза с визгом подлетела на метр, и, приземлившись, вылупила на меня круглые, глупые глаза.

– Убивают! – завопила бабка.

– Спокойно, бабка. Я ветеринар. У твоей козы падучая, у коз это бывает. Надо знать куда бить.

Я забрала у бабки пуходерку, и минут за десять надрала ворох белого, отменного пуха. Коза стояла по стойке смирно, и старалась не дышать.

– Ой, деточка, тебя бог послал, – прослезилась бабка. – Танька – моя кормилица. Козы бывают или дойные, или пуховые. А она у меня и пуховая, и молоко дает. Я платки вяжу, продаю, и молоком торгую. Тем и живу. Доится-то она с удовольствием, а на пух у нее с детства болячка. А теперь, вишь, как лечат! Специалист-то и ударить, как правильно, знает. Давай, я тебе носочки свяжу!

– Пустите лучше на квартиру, я заплачу.

– Ой, я не сдаю, детка. У меня комната одна манюсенькая, ты там и ноги не вытянешь, из двери торчать будут.

Домик, действительно, был крохотный, но у него была застекленная веранда, где стоял стол, кресло, холодильник, висели гирлянды чеснока и лука.

– Пусти, бабка. Я на веранде поживу. И, потом, твоей козе уход нужен, а то помрет неровен час.

– Ой, деточка, живи бесплатно, только за свет плати.

Я затащила баул на веранду. Там меня ожидал сюрприз – старый, дисковый телефон. На таких условиях я была согласна лечить козу по несколько раз в день.

– А удобства у меня на улице.

За такие деньги и при такой погоде, можно и на улице.

Успех мероприятия я отметила, выкурив очередную сигарету. Окурок бросила в помойное ведро у крыльца. Прибежала Танька, порылась в ведре, и сожрала его. Странно, я думала, козы щиплют травку.

По дороге я купила несколько рекламных газет, и теперь, не рассчитывая ни на что хорошее, обзвонила несколько фирм, предлагавших в аренду автомобили. Результат превзошел все мои ожидания: машину оказалось дешевле купить.

Когда я пошла знакомиться с удобствами, во дворе обнаружилась конура с собакой. Огромный, беспородный кобель со времени моего появления ни разу не гавкнул, даже когда бабка оглашала воем окрестности. Надо будет им заняться.

В огороде, кроме шаткого сортира, где вместо туалетной бумаги штабелями стояло собрание сочинений Ленина, обнаружился старый, облезлый топчан. Я решила, что пара часов сна в тенечке, на свежем воздухе, мне не помешают. Тем более, что на занятой мною жилплощади спального места не было.

Проснулась я оттого, что Танька жевала мою штанину. Я встала, выкурила сигарету, скормила окурок всеядной скотине, и сообщила бабке, что ухожу до вечера. Сначала я обследовала частный сектор. Интересующий меня дом я обнаружила на соседней улице и поняла, что его должно быть видно с моего огорода, если продраться через заросли тутовника. Потом я взяла такси и поехала в город.

Редакция единственной информационной газеты находилась в центре. Другие издания были рекламные, и меня не интересовали. Я пошлялась по длинным коридорам, не встретив ни одного живого существа, и, наконец, обнаружила комнату с надписью «редактор». Я пинком отрыла дверь, ожидая увидеть безлюдный, пыльный кабинет, но декорация была другая.

Я увидела потрясающий галстук. С тканого изделия, золотом по серебру, тициановских размеров баба в позе рака являла миру свои голые ягодицы. Над галстуком нависала шикарная, дымящая трубка. На столе красовалась рекламных размеров 10-литровая бутылка Хэннеси, лимончик, и величиной с поросенка модель автомобиля Руссо-Балт. К антуражу прилагался хозяин – молодой, чернявый, со слегка безумным взглядом. На нем был пронзительно-белый костюм. От удивления я не устояла на ногах, и, споткнувшись обо что-то, приняла позу золотистой галстучной дамы.

– Осторожно, сударыня! – вскричал редактор. – Вы уроните моих девочек!

Я задрала голову и увидела, что все свободное пространство кабинета заставлено игрушечными моделями машин. Их было так много, что в глазах зарябило.

– Они же бьются!

– Ваши девки – дешевки! – заявила я, поднимаясь с колен. – У меня есть модель «Изотты Фраскини 8А» с кузовом от Кастанья 29-го года.

Он перестал моргать и дышать.

– Сколько?

– У вас столько нет.

– Глубокоуважаемая, неужели мы не договоримся?

– Договоримся. Мне нужно удостоверение корреспондента вашей газеты, аккредитация в УВД вашего города, доступ к компьютеру, подключенному к сети, и подшивка издания за год.

Он выпучил черные глаза, изо рта у него с грохотом вывалилась трубка.

– Гарик, – вдруг представился он, и я поняла, что фокус удался.

– Элла, – я сделала книксен.

Он начал манипуляции с трубкой.

– А... это... ничего криминального?

«Сплошной криминал», чуть не брякнула я, но вслух сказала, протянув редакционное удостоверение:

– Я ваша коллега. Мне кое-что нужно разузнать в вашем городе. Готовлю материал.

Он облегченно выдохнул и потащил меня по пустому коридору.

– Вы, что, здесь один работаете?

– Да козлы! Уроды! Бездельники! – взорвался он. – Типа все на задании! Завтра номер сдавать – никого нет. Вечером прибегут, вылупив глаза, начнут строчить и опохмеляться. Опохмеляться и строчить.

– Во всех редакциях так, – успокоила я его.

– Да? – он внезапно остановился, и я носом больно ткнулась в его затылок.

Он показал кабинет и компьютер, за которым я могу работать, сделал звонок-заявку на аккредитацию в УВД, и тут же, сам, сляпал редакционное удостоверение.

– Подшивка в любой комнате. Этого добра не жалко. А... когда?..

– Через две недели. Позвоню в свой город, скажу, чтоб выслали.

Он кивнул, умчался, но вернулся.

– А это... сударыня, может, того, материальчик нам сварганите? Сами знаете, как не хватает.

– Знаю, как не хватает. Настрочу.

Он стрельнул из моей пачки сигарету Житана и упорхнул.

Первым делом я засела за подшивку. Газетка оказалась так себе. Все-таки, здесь слишком тепло, чтобы хорошо работать. Криминальная хроника в «Южном Вестнике» никуда не годилась. Готовили ее время от времени, информация подавалась так, что за зловещим описанием деталей и демонстрацией собственного интеллекта было трудно понять, кто кого, где и когда. Похоже, все репортеры были махровыми филологами, ни один не имел ни журналистского образования, ни таланта. Ничего нового из скудных заметок я не узнала.

Дерзкое убийство Грача в собственных апартаментах. Глеб Сазонов объявлен в розыск. В интервью с неким Камилем Козловым, начальником пресс-службы УВД – слезы и сопли по поводу заказных убийств, ставших веянием нашего времени. Никакой хронологии, никаких подробностей. Да и фактов-то немного. Единственное открытие, которое я сделала – это то, что Карина Юрьевна – не дочь Грача, как решил Бизя, а его жена. Это кое-что меняло.

Немного лучше обстояли в «Вестнике» дела с обзором ощественно-политической жизни. Во всяком случае, из многочисленных статей и интервью я смогла составить примерный портрет Грача, и узнать о его деятельности.

Юрий Юрьевич Грач был человек «от сохи», и этим гордился. Он даже этим бравировал. О своем сельском прошлом он упоминал в каждом интервью. Он возглавлял крупнейшую на топливном рынке нефтяную компанию, и странно, что Бизя не знал, что почти все автозаправки в городе принадлежали ему.

Его любимыми репликами для прессы во время предвыборной компании были:" Я простой крестьянский парень", «Я привык работать и работать. Пахать и пахать». И добавлял: «Я ни разу не был в отпуске». Очень симпатичный получался герой. Оказывается, он – организатор многих социальных проектов, он – за положительный опыт прошлого, он – за политиков, которые не обещают, а делают. Ведь депутат – посланник народа. И ни одной разоблачительной статьи, ни одного критического материала. Хорошего человека замочил Бизя.

В разделе светской хроники попалось несколько фотографий Грача с Кариной. Похоже, они любили тусовки, и с удовольствием их посещали.

Карина мне не понравилась. У нее была слащавая, конфетно-оберточная внешность, и, видимо, достаточно ума, чтобы это понимать. Во всяком случае ее туалеты были вычурно просты, украшений она не носила, и это был не стиль – это был выпендреж. В глазах – порок, который не манил, а отталкивал. Волосы, пришлось признать – роскошные. Фигура... Обычная у нее была фигура. Только такой теленок, как Бизя, мог влюбиться в такую дешевую куклу.