Текст книги "Вселенский стриптиз"

Автор книги: Ольга Степнова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Потом пришлось путано объяснять происхождение синяков на всех мужских лицах, порванную одежду и разбитое балконное стекло в квартире, где произошло преступление. Пришлось рассказать о предыдущем эпизоде затопления, о бритом налысо соседе, о поджоге двери, о странном храпе и пропаже мелких вещей из квартиры. Умолчали только об исчезнувших ирисах и вазе с красной водой. Следователь взмок и запутался. Он готов был унести ноги от странной компании, наплевав на служебное рвение, но Дина вдруг витиевато и вдохновенно начала рассказывать ему о том, что видела утром в кустах подозрительную машину, из багажника которой торчал кусок ткани, очень похожий на подол платья погибшей.

Титов и Левин схватились за голову. Андрейкин поморщился. Нора, в упор глядя на Дину и не стесняясь следователя, выразительно постучала себя пальцем по лбу, давая понять подруге, что она полная дура.

Разговоры под протокол продлились еще полчаса.

За окном уже брезжил рассвет, и следователь откровенно клевал носом в свои бумаги.

– Алес, – сказал Титов и выразительно помотал на пальце ключами от «Навигатора».

Откуда-то выполз беременный Пантагрюэль и вздумал лаять на всех присутствующих.

Когда очумевшего от тяжелой работы следователя наконец выпроводили из квартиры, на площадке все увидели Филиппа Филипповича.

Портнягин стоял перед белобрысым парнем в милицейской форме и громко вопрошал, строго заглядывая ему в лицо:

– Я вам сигнализировал, товарищ Каюкин?!

– Сигнализировал, – пряча глаза, отвечал парень.

– А вы проигнорировали, товарищ Каюкин?!

– Проигнорировал, – покраснел парень.

– А что получилось?! Труп знаменитости получился!!! – затряс пальцем Портнягин перед носом несчастного участкового.

– Отстань, без тебя тошно. – Каюкин вдруг щелчком треснул по пальцу Портнягина и побежал вниз.

Филипп Филиппович с удивлением уставился на свой палец.

– Дожили! – пробормотал он и поплелся наверх, держа на отлете указательный палец. – Етитская сила, до-жи-ли! Рукоприкладство в органах процветает! Буду президенту писать!

– Вы хотели мне сказать что-то важное, – напомнил Левин Андрейкину, который уже надел шляпу и сделал попытку откланяться.

– Ах да! – спохватился Андрейкин, снял шляпу и зашел в квартиру, прикрыв за собой дверь. – Совсем забыл, зачем пришел. У вас тут такая кипучая жизнь! Я выяснил, что агентство недвижимости, через которое вы покупали квартиру, принадлежало Егодиной Евдокии Петровне. Она была единоличной владелицей этой фирмы и единственным ее работником. Все дела в фирме вела она. Прописана Егодина по адресу Духовской переулок, 14, но уже несколько месяцев соседи по коммуналке ее не видели. Выглядит Егодина непрезентабельно, одевается немодно, косметикой не пользуется. Не замужем, детей нет. Об этом рассказала ее соседка по коммуналке. Она же сказала, что Егодина никак не могла открыть свою фирму, потому что у нее никогда не было денег, и перебивалась она случайными заработками.

– Вам что-то говорит это имя? – Андрейкин посмотрел на Левина потом на Дину.

– Нет, – пожал Левин плечами. – Мне ничего не говорит это имя.

– И мне не говорит, – раздраженно сказала Дина. – Со мной работала Лариса Борисовна! Блондинка в черном берете, надвинутом на глаза.

– И со мной работала Лариса Борисовна, – подтвердил Левин. – Но брюнетка, ярко накрашенная, букву «р» не выговаривала.

– Ага, ага, интересненько, – закивал маг. – Две Ларисы Борисовны совершенно разной наружности! Отлично! Кстати, знаете, в вашем ЖЭКе тетки в паспортном столе ведут себя очень странно! Когда речь заходит о вашей квартире, они переглядываются и хихикают! Хихикают и переглядываются! То же самое происходит в милиции, когда речь заходит о том, что ваша квартира продана дважды! И даже прокурорские работники улыбаются! По-моему, по вашему делу никто не работает! Никто в ус не дует и не чешется. Вы не знаете, что бы это могло означать?!

– Это вы должны знать, вы же маг, – буркнул Левин. – Что говорит ваш шар?

– Шар на профилактике. И потом, он же не вездесущий!

– Я думаю, после того, что произошло здесь сегодня, все будут не хихикать, а громко ржать, когда речь начнет заходить об этой квартире, – сказал Титов, крутя на пальце ключи. Он широко три раза подряд зевнул, бесстыдно продемонстрировав молодую зубастую пасть.

– Ну хорошо, буду дальше работать, – Андрейкин надел шляпу, откланялся, но вдруг замер и вопросительно посмотрел на Левина. – Неплохо бы на разъезды валюты добавить, – неуверенно сказал маг. – У меня машина, сволочь, жрет пятнадцать литров на сотню. Старая колымага, движок – дрянь…

– Э-э, батенька чародей, нужно вам машину менять! – подтолкнул его Клим к двери. – Нужно менять такой прожорливый агрегат на велосипед. У вас с голеностопными суставами как, порядок?! Так крутите педали, мой друг, крутите! Свежий воздух, физическая нагрузочка и никакого бензина!

– Эх, зря я тебя пивом в сортире поил, жмот, – вздохнул Андрейкин. – Я ж за дело взялся, а дело расходов требует!

– Держите, – Левин протянул ему несколько сотен рублей, все, что болталось без кошелька в кармане кашемирового пальто, которое висело на вешалке. – Держите и, пожалуйста, разузнайте, почему над делом нашей квартиры все ухохатываются и никто им не занимается.

Андрейкин приподнял шляпу, послал воздушный поцелуй Норе, помахал рукой Дине и исчез.

– Алес, – вздохнул Титов. – До чего докатился! Дерусь с магом в подъезде, пью с ним в туалете пиво, а потом бесплатно консультирую его по здоровому образу жизни! Только бы пресса не узнала!

Левин застонал, схватился за голову и пошел в свою комнату.

– Не могу больше… – пробормотал он. – Не могу больше жить в этой гребаной, дикой стране!

Титов был пьян. Он был пьян, как никогда в жизни, и не столько от спиртного, сколько от предчувствия счастья. Он, правда, родился с этим предчувствием и жил с ним уже тридцать три года, и ничего необычного в этом застрявшем в нем кайфе не было, но сегодня гормоны как-то очень уж бурно себя вели, чересчур как-то сигнализировали…

Предчувствия его никогда не обманывали, поэтому Клим совсем не расстроился, когда приятный праздничный вечер приобрел мрачные криминальные краски.

Садиться за руль в таком приподнятом настроении Титов не рискнул и благоразумно вызвал своего водителя Владлена – пожилого дядьку, верой и правдой служившего ему много лет.

И заставил его тащиться через весь город за Норой, которая ездила на своем «цыпленке» – страшно сказать! – сорок километров в час по пустой дороге.

Владлен матерился под нос, стараясь не сорваться на привычный ему гоночный стиль вождения.

– епрст! – бормотал он, едва не втыкаясь в зад желтого «Фольксвагена». – Ну, епрст, епа мама!!!

Зато Клим узнал, где живет Нора.

Заходя в свой подъезд, она показала Титову фигу и демонстративно погладила плоский живот.

Оказалось, что Евдокия жить без работы не может.

Оказалось, она так привыкла с утра до вечера драить, стирать, готовить, бегать по магазинам, трясти ковры и пылесосить, что, оставшись без привычной работы, она заболела.

Может, конечно, это была обычная простуда – ведь бегала же она на морозе без шапки и без пуховика, – но Дуська отчего-то уверилась, что хворь к ней пришла от безделья.

Каждый день в особняк приходила женщина, которая делала всю ту работу, которую обычно делала Дуська. Разговорить эту женщину не удавалось, наверное, она была немая, а может, просто не знала русского языка. Широкие скулы, плоский нос, смуглая кожа и приземистая фигура выдавали в служанке даже не гастарбайтершу из ближнего зарубежья, а аборигенку с каких-нибудь островов.

Папуа Новая Гвинея, например.

Логично было предположить, что баба с такой внешностью владела русским языком не лучше, чем Дуська «новогвинейским» лепетом.

От того, что не с кем было поболтать, у Дуськи еще больше болела голова, закладывало уши, ломило суставы и слезились глаза.

– Алекс, ну расскажи, что происходит! Чей это дом? Долго нам тут сидеть?!

Алекс тоже молчал. Он лежал на диване перед огромным телевизором и играл в «Денди». Он не пил спиртного, не предлагал больше Дуське покурить травы, а главное – не спал с ней.

И молчал.

Евдокия поняла, что скоро сойдет с ума. От неизвестности, от страха, от непонимания, от дурацкой болезни, от тоски по телу любимого, от этой гнетущей роскоши, а главное – от молчания…

Когда становилось совсем тошно, Дуська вынимала из лифчика расписку и в сотый раз, беззвучно шевеля губами, перечитывала: «Я, Томас Ревазов, продал свои душу, сердце и тело Евдокии за восемьсот девяносто тысяч долларов».

– Своей жене Евдокии, – шепотом повторяла она, с горечью понимая, что никакой свадьбы, несмотря на заявление в загсе, не будет.

Какая тут, к черту, свадьба, если он с ней не разговаривает и не спит, если он ведет себя в этом особняке по-свойски, как полноправный хозяин, если ему прислуживает островитянка и если Дуська уже отдала ему кучу денег.

От скуки Евдокия начала обследовать дом.

Все было безлико и очень стерильно. Никаких фотографий, портретов, квитанций и писем. Ничего, указывающего на то, кому этот дом принадлежит. Словно особняк всего лишь шикарная декорация на сцене театра, которую после спектакля обязательно демонтируют.

От всего этого Дуське стало совсем худо. Поднялась температура, по ночам появилось желание поговорить вслух с собой.

И тут Дуська наткнулась на гардеробную.

Чего только в ней не было!

Женские шмотки висели в ряд, и еще в один ряд, и еще…

Столько халявы, да не из «секонда», а первосортной, хай-класса, от кутюр, от лучших производителей, Дуська в жизни не видывала. Большая часть вещей оказалась новая, с бирками, другая – источала нежнейший аромат чудесных духов. То, что среди многочисленных шмоток совсем не было мужской одежды, Дуську почему-то не озадачило. Дня три она самозабвенно мерила шмотки, крутясь перед зеркалом. Размерчик был подходящий, только длинновато немножко, но подвернуть где надо для Дуськи не являлось проблемой.

Алекс не обращал на ее переодевания никакого внимания. Из его комнаты почти круглосуточно доносился треск и завывания детской игры «Денди». Евдокия развлекалась переодеваниями ровно три дня, потом ей это надоело. Напялив свою одежду, она в очередной раз попробовала разговорить Алекса.

– Может, сходим куда-нибудь? – робко спросила она.

– Ты совсем дура, рыжая?! – не отрывая взгляда от телевизора, удивился Алекс. – Мы же скрываемся! Причем ты даже в большей степени, чем я.

– Вовсе даже не обязательно мне здесь скрываться, – тихо пробормотала Дуська.

– Что?!

– Нет, ничего. Голова болит…

– О стенку побейся, пройдет.

Его разговорчивость не принесла облегчения Дуське. Она закрылась в своем будуаре и громко пела до вечера высоким голосом: «Девочкой своею ты меня назови, а потом обмани, а потом обними…»

А с утра она снова начала обследовать дом. Теперь самые потаенные его места – чердак и подвал.

Чердак оказался ничем не примечательным, здесь не было ни пыли, которая обязательно должна изобиловать на чердаке, ни старой мебели, ни чемоданов со старыми вещами и фотографиями.

Едва не воя от обиды и безысходности, чувствуя себя серым воробьем в золотой клетке, Евдокия спустилась в подвал. Где включается свет, она не знала и подсвечивала себе мобильником на крутой лестнице. Лестница была долгая, страшная, со сбитыми бетонными ступеньками и привела наконец в просторное помещение, под потолком которого светила тусклая лампа.

Большую часть этого помещения занимала… клетка.

В клетке сидел человек. Длинный, худой, в лохмотьях – классический узник классического подвала… Длинная черная борода скрывала большую часть лица, огромные темные глаза блестели безумием. Увидев Дуську, человек затрясся в мелком ознобе и отскочил к противоположной стене клетки.

Дуська не испугалась. Пожалуй, она даже обрадовалась. Наконец-то хоть что-то человеческое в этом бесчеловечном доме. Пусть даже пленник. Пусть даже сумасшедший и страшный, зато в его глазах бьются хоть какие-то эмоции.

В центре клетки валялась куча тряпья, рядом, в тазике, стояла вода, в другом тазике – что-то похожее на сухой собачий корм.

– Ты кто? – прижалась Дуська к холодным прутьям.

Человек замычал, замахал руками и забился в угол, присев на корточки.

Пленник был молод, это выдавали глаза, руки и тонкая полоска щек, которую не скрывала борода.

– Тихо, тихо, – пробормотала Дуська. – Не бойся меня, я тебе зла не сделаю. Жалко, что ты тоже не разговариваешь! Иди сюда, – похлопала она по прутьям клетки. – Иди!

– Квз, квз… – словно давясь, замычал пленник, двумя пальцами указывая себе на горло.

– Жрать хочешь, бедненький! – по-своему поняла его Дуська. – Это кто ж тебя кормом собачьим догадался кормить?

Евдокия вдруг почувствовала к этому полузверю такую острую жалость, что в горле запершило, а на глаза навернулись слезы. Никто никогда не был настолько несчастнее, некрасивее, беднее и беспомощнее, чем сама Дуська. Никто не стоял настолько ниже ее на социальной лестнице, чтобы сидеть в клетке и питаться собачьим кормом.

– Тебя как зовут? – шепотом спросила она.

– Квз…

– Ясненько. Буду звать тебя Томом Крузом, хочешь?! Не все ему в красавчиках числиться и миллионы грести.

– Квз! – У пленника блеснули глаза, страх ушел из них, и он на два шага приблизился к Дуське.

– А хочешь, я тебе мяса принесу, молока, сыра? Тут этого добра в холодильнике сколько хочешь, мы с Алексом не успеваем съедать!

– Квз! – Пленник схватил из миски несколько шариков сухого корма и с хрустом начал жевать.

– Ужас, – покачала головой Дуська и вдруг впервые за долгие дни почувствовала себя хорошо.

Наконец-то у нее появилось дело – кормить сумасшедшего.

О том, чтобы попытаться выпустить его на волю, и речи не шло, слишком уж безумным был его взгляд. Но накормить, поухаживать… Да она на порог не пустит сюда папуасскую тетку! Это ее сумасшедший.

Дуськина забота.

Евдокия побежала наверх, подсвечивая себе мобильником на высоких ступеньках. Сказать или нет Алексу о своей находке?!

– Алекс! – закричала она, врываясь к нему. – Алекс, там…

Что-то не так было в комнате, что-то не так, хотя телевизор работал, а Алекс неподвижно лежал на диване с пультом. Дуська проследила за его взглядом и замерла, раскрыв рот.

Трое парней, одинаковых, словно клоны, с непроницаемыми жесткими лицами, в черной одежде, стояли вдоль противоположной стены и держали Алекса на прицеле трех автоматов.

– Рот закрой, – приказал один из них Дуське и тут же ткнул стволом автомата Алексу в грудь. – Что, думал, мы тебя здесь не найдем?!

– Ничего я не думал, – процедил Алекс.

– А раз не думал, деньги гони, – просто сформулировал клон свое требование. Два других клона подтвердили его слова выразительным движением пальцев на спусковых крючках.

Алекс отбросил пульт, нехотя сунул руку под диван, на котором лежал, и вытащил Дуськину тряпичную сумку, набитую долларами.

– Здесь двухсот баксов не хватает, – холодно сказал он парням и бросил сумку тому, который был ближе к нему.

– Батюшки мои, грабят! Средь бела дня, на Рублевке, где охраны как грязи! – прошептала Дуська и в прыжке попыталась догнать свою сумку. – Не-е-е-т! Не-ет!

Тяжелый приклад автомата обрушился ей на затылок, в глазах вспыхнуло, потом потемнело, сознание поплыло, отчего-то вызывая мутные картинки из детства.

– Дура ты, рыжая, – где-то далеко сказал Алекс. – Лучше б двести баксов достала.

«Не успела покормить Тома Круза…» – уплыла последняя Дуськина мысль.

Глава 7
Портрет

– Привет! Ты газеты читала?

– А как ты думаешь?! Вся пресса пишет одно и то же. Покровскую зарезали три дня назад, а нашли вчера вечером, в переполненной ванной, где марганцовки было как грязи, а синие ирисы плавали, словно утки в пруду. Дуська опять нас надула! Подставила по полной программе! Вместо себя в гриме трупа она подсунула мегазвезду! Скажи, где она взяла ее, где?! Да еще с перерезанным горлом?!

– Кларунь, у тебя сердце уже не шалит?

– Нет! Твою мать…

– Ты за рулем?

– А то ты не слышишь!

– Такая ты мне нравишься больше. Скажи, где ты сейчас?

– Черт его знает. Ага, вон впереди Живописный мост, значит, у меня есть все шансы попасть на МКАД. А ты где, подруга?

– А я еду по Ленинградке. Если на Волоколамском шоссе не будет пробок, я окажусь на МКАДе даже раньше тебя. Как ты думаешь, мы успеем удрать?

– Уже успели. Ни одна милицейская сволочь не раскопает, где у меня дача. Я оформила ее на имя сестры брата моего двоюродного племянника.

– Разве мы удираем на твою дачу?!

– А на чью?! Мое ранчо в Приозерье может скрыть толпу беглых преступников!

– Но… я еду к себе и думала, ты едешь туда же.

– Знаешь, что нас погубит?!

– Догадываюсь. Старческий маразм. Он нас уже погубил!

– Да иди ты в задницу со своим маразмом! Нас погубит нескоординированность! Я десять раз повторила тебе, что мы едем скрываться НА МОЮ дачу. В Приозерье! А ты куда прешься?

– В Павловский лес я прусь. Мне кажется, мы миллион раз договорились о том, что едем ко мне.

– Тьфу! Немедленно меняй курс на Приозерье!

– Нет, это ты рули в Павловский лес. У меня отличный домик, печка и погреб с запасами консервированных грибочков.

– Щитовая хибара у тебя, а не домик! Вместо печки – буржуйка, вместо погреба – подпол, а грибочки урожая семьдесят первого года! Коз-зел!

– Я?!

– Это я не тебе. Подрезал тут один урод. Так вот, а у меня, дорогая, хоромы из кирпича, огромный камин и уютненький погребок, где вина и консервов хватит не на один месяц.

– Ты думаешь, нам придется скрываться не один месяц?

– Может быть, даже не один год. Не забывай, чей труп нашли в ванной. Рули немедленно в Приозерье!

– Ну уж нет, едем в Павловский лес. У тебя вино кислое, огурцы не хрустят, варенье горчит. А в моем подполе капуста божественная, вино обалденное, а рыжики я собирала нынешним летом, а не в семьдесят первом году! На моих запасах мы продержимся несколько лет!

– Ну и сволочь же ты, подруженька! Стерва.

– Ты тоже, милая, не подарочек.

– В Приозерье!

– В Павловс… а-а-а-а-а!

– Эй, что стряслось?! Эй, почему такой грохот?! Я согласна ехать хоть в Мухосранск, Верунь! Что значит «а-а-а»?! Эй… Эй, кто-нибудь!

– Алло, с кем я говорю?

– Это я, я, подруга Веруни! А вы кто?! Что с ней случилось?

– Она попала в аварию. Я свидетель, Игорь Петрович. Здравствуйте! Ваша подруга на полном ходу врезалась в мусоровоз.

– А-а-а!

– Да не орите вы так! У нее этого ходу было-то всего километров тридцать! Да и подушка безопасности в ее «Тойоте» сработала.

– Она жива? Ы-ы-ы-ы…

– Да жива, жива! Прическу помяла, палец на руке сломала и, кажется, пару ребер.

– Ы-ы-ы-ы!

– Да не ревите! Все обойдется. Вот и «Скорая» уже подоспела, сирену слышите?

– Я слышу голос Веруни! Что она говорит?

– Требует священника, обязательно симпатичного и не старше пятидесяти лет.

– Ы-ы-ы-ы!

– Не ревите! Месяц в больнице – и ваша подруга будет как новенькая.

– Передайте ей…

– Что?!

– Передайте ей обязательно, что вино у нее отличное, огурцы хрустящие, а варенье самое сладкое в мире, ы-ы-ы-ы!

Кто-то сунул в почтовый ящик целую пачку газет.

Дина забрала их, выгуляв Пантагрюэля, и теперь раздраженно перебирала, бегло прочитывая статьи о вчерашнем кошмаре.

«Мокрый» подарок к Восьмому марта», «Кто утопил и зарезал звезду?», «На Арбате, на Арбате Инночка гуляла…» – заголовки были бездарные, «желтые», впрочем, и тексты тоже. Из них следовало, что в последнее время у Покровской в личной жизни намечались крупные неприятности. Муж Инны, Андрей Гнедулин, собирался подать на развод, причиной которого стали якобы слишком близкие отношения Инны с ее подопечным Игорем Григом. Григ был молодым, подающим надежды талантом. Вернее, надежды Григ уже оправдал, победив на нескольких международных песенных конкурсах и собирая на свои концерты огромные толпы. Он обладал слащавой внешностью и таким же слащавым тенорком, которые беспроигрышно котируются у девочек до семнадцати и у дам после пятидесяти. Инна сделала ставку на вечную любовь неустроенных женщин к «маленьким принцам» и не проиграла. Для Гнедулина, который просто из некоторого шутовства давал ей первоначальные деньги на раскрутку певца, это стало неожиданностью. Он вовсе не собирался делать из жены бизнес-леди, да еще в шоу-бизнесе. Когда Инна начала сама зарабатывать огромные деньги, когда ее известность и популярность перестали уступать популярности шоу-звезд, Гнедулин забил тревогу, но было уже поздно… Примерной жены, место которой на кухне, в спальне и в церкви, – не получилось. У Инны было столько дел и забот, столько тусовок, конкурсов, фотосессий, теле– и радиоэфиров, что Гнедулин чаще видел жену на телеэкране и на страницах глянца, чем дома. Рожать наследников, в которых немолодой олигарх очень нуждался, Инне Покровской было катастрофически некогда. Муж схватился за голову, но было поздно. Откуда Гнедулину было знать, что простая маникюрша, которую он пять лет назад привез из провинциального сибирского городка, окажется такой хваткой, дерзкой и хитрой. Откуда ему было знать, что у девочки с пилочкой для ногтей появятся железная хватка, стальные нервы, умение плести блестящие интриги и талант выбивать деньги.

Гнедулин терпел полгода, год, полтора… Он успел миллион раз пожалеть, что дал Покровской первоначальные деньги на раскрутку молодого хлыща. Гнедулин раздраженно просматривал прессу, смотрел телевизор, не успевая отслеживать события и тусовки, где его благоверная неизменно появлялась в обществе субтильного, холеного, наглого Грига. И хоть внешность и данные мальчика были скорее во вкусе старых педерастических сластолюбцев, Андрей Андреевич стал ревновать жену к зажженной ею звезде.

Гнедулин поставил условие: или он, дом и дети, которых она родит, или вся эта тусня, неизбежно связанная с ее работой. Одним словом – или он, или Григ.

Инна не приняла всерьез это условие. Она продолжала жить с мужем и заниматься тем, чем занималась. Говорят, Гнедулин в бешенстве перекрыл ей доступ к своим деньгам, но Инну это не очень расстроило, потому что ее доходы почти сравнялись с доходами мужа. Популярность Игоря Грига росла. Да так росла, что им заинтересовались в Европе, Японии и Штатах. Феномен «принца» работал, бил в цель. И таланта певца в этом гениальном проекте было гораздо меньше, чем продюсерского таланта Инны Покровской…

Далее в газетах, которые с отвращением просматривала Дина, с особым вдохновением обмусоливались версии убийства Покровской. Их было немного. Первая и основная – Инну заказал муж. А отчего б ему не заказать ее, если она ослушалась и пренебрегла нежными чувствами господина Гнедулина?

Вот только обстоятельства преступления никак не вязались с его высоким статусом «гостиничного короля». Зачем перерезать жертве горло, словно это тупая месть злого чечена?.. Зачем подбрасывать несвежий труп в ванну бог весть чьей квартиры?.. За какой надобностью намеренно топить соседей, наглухо заткнув все сливные отверстия?.. К чему злостно подмешивать в воду марганцевый калий?.. Зачем посыпать весь этот ужас цветами?..

Нет, олигархи убивают красиво. Незаметно и не своими руками. Инна просто попала бы в автоаварию. Или отравилась черной икрой. Или…

Журналисты знали миллион вариантов, как погибла бы Инна, если бы ее заказал влиятельный муж. Все способы были хороши и разумны, кроме того, который осуществили в действительности. Он никак не вязался ни со статусом, ни с деньгами, ни с умственными способностями Гнедулина. Более того, новость о погибшей жене довела Гнедулина до инфаркта. Ранним утром, на больничной койке, Андрей Андреевич сделал сенсационное заявление о том, что тому, кто сообщит достоверную информацию об убийце его жены, он заплатит пять миллионов долларов. Так что Гнедулин был практически вне подозрений.

Здесь попахивало первобытной страстью, безумством любви, внезапным порывом, дешевым театром, показухой и еще чем-то, на что не нужны большие затраты. Из этого следовала вторая версия: Григ?!

Парень зарвался, сошел с ума от свалившейся на него славы, приревновал Инну… Но к кому? Тут было множество вариантов, один из которых имел под собой почву – Инна собиралась взять под свою опеку еще одного молодого певца. Никто пока не знал его имени, как он выглядит, но слухи об этом роились последние несколько месяцев, перекочевывая с тусни на тусню. Впрочем, вторая версия тоже никуда не годилась. Перерезав горло своей «старушке», Григ быстро и навсегда лишался того, чего так стремительно и звездно достиг. Нет, Григ не тянул на убийцу. Марганцовка ему не шла, да и ирисы были не в его вкусе.

Скорее, он придушил бы Инну в постели, а потом долго визжал, доказывая, что она сама так неудачно уткнулась в подушку.

Версия третья и скучная – конкуренты?! Но опять возникал умный вопрос: зачем столько сложностей, показухи и устрашающей атрибутики? Тюкнули бы ее в закуточке чем-нибудь тяжелым по голове и сказали бы, что так и было. Разберись потом…

Присутствовали в статьях длинные абзацы о том, кто и как обнаружил труп, были даже фотографии Дины и Левина, но она не стала это читать.

Дина в раздражении отбросила кипу газет. Интересно, кто их подкинул? Наверное, старший по подъезду – псих в валенках – не поленился притащить для нее и Левина всю печатную информацию о последствиях их безобразного поведения в образцовом доме.

Размышляя о своей нелепой и неустроенной судьбе, Дина покормила собаку.

Левин не крутился отчего-то на кухне, не варганил свою яичницу, не путался под ногами и не пел очень плохо и нудно английские песни.

Дина выпила кофе и выкурила сигарету, сбрасывая пепел прямо в блюдце.

Благодать!

Когда на кухне никто не крутится. Не морщится от твоего дыма. Не смотрит осуждающе на крошки и пепел.

Благодать…

В коридоре послышался грохот, потом энергичные шаги.

Дина выскочила в холл и замерла.

Левин в пальто стоял перед дверью. В руках он держал чемодан. Вид у него был смущенный, но отчего-то довольный.

– Утро доброе, – сказал он.

– Доброе! – фыркнула Дина.

Вот уж чего не было заведено в их вынужденно-совместной жизни, так это желать друг другу доброго утра.

– Я ухожу, – буднично сообщил Левин, кивнув на свой чемодан.

– Что значит «ухожу»? – севшим голосом, спросила Дина. – Что значит «ухожу»?! – заорала она.

Ужас, схвативший ее за горло, пихнувший под дых, сжавший сердце, был ни с чем не сравним. Лучше бы она увидела еще парочку звезд шоу-бизнеса с перерезанным горлом, чем Левина с чемоданом.

– Я переезжаю в гостиницу, чтобы тебе не мешать, – открывая дверь, спокойно сообщил Левин.

– Бежишь, значит?! – задохнулась от гнева Дина. – Сбегаешь, как трусливая крыса с тонущего корабля?!

– Почему крыса? С какого еще корабля? – Левин прикрыл дверь и в упор уставился Дине в глаза. – Ты же сама хотела, чтобы я ушел! Ты требовала, чтобы я покинул эту квартиру до выяснения всех обстоятельств с ее продажей! Ну вот я и ухожу! Видишь, собрал чемодан и переезжаю в гостиницу! – Левин потряс чемоданом у нее перед носом.

– Останься, – вдруг пискляво попросила Левина Дина. – Останься, пожалуйста! Я очень боюсь жить тут одна…

– Это единственная причина, по которой ты не хочешь, чтобы я уходил? – деловито осведомился Левин.

– Да! Нет… – Дина почувствовала, что ее грубо и в извращенной форме… шантажируют. – Гостиница – это очень дорого, – пробормотала она.

– Ничего, я не разорюсь, – усмехнулся Левин.

– Туда не пускают с московской пропиской.

– У тебя устаревшие сведения. За деньги сейчас пускают кого угодно и куда угодно.

– Там тараканы!

– Я их не боюсь.

– А горничные воруют личные вещи!

– У меня нет вещей, которые представляли бы интерес для горничных.

– Тогда… Тогда проваливай! – Дина распахнула входную дверь и широким жестом указала в подъезд. – Проваливай!

Левин замешкался.

– Тут… это… – Он пошарил глазами по холлу и, натолкнувшись взглядом на собаку, обрадовался. – Я должен предупредить тебя, что Пантагрюэль беременный. У него скоро будут щенки.

Дина закрыла дверь.

– Этого не может быть, – сказала она. – Он кобель.

– Он сука. То есть она – сука. Кстати, одного щенка я уже пристроил. Его заберет Титов.

– Я этого не переживу. – Слезы набежали Дине на глаза, и она стала часто моргать.

– Того, что щенка заберет Титов? – удивился Левин.

– Того, что мой кобель – сука! Беременная! От меня это скрыли в приюте! Слушай, может быть, твой Титов заберет сразу всего Пантагрюэля?! Целиком?! А не одного щенка?

– Ну уж нет! Собака – это твоя затея. Ты с ней и разбирайся. Прощай! – Левин открыл дверь и решительно шагнул за порог.

– Стой! – Дина втащила его в квартиру и захлопнула дверь. – А как же твоя… мебель! Посуда? Шторы? Ковры? Всякие милые безделушки?! А хочешь, я разрешу тебе поставить в ванную зеленую раковину?

– Нет, не хочу. Я разбил ее.

– Жаль.

– А мне нет. Она действительно была слишком мрачной.

– Ну, хочешь, я не буду ставить свою? Персиковый цвет, если честно, слишком гламурный, пошлый, невнятный…

– Ставь что хочешь. Мне плевать на дизайн твоей квартиры.

– Моей?

– Ну да. Ты купила ее на день раньше и заплатила на пять тысяч дороже.

– Ну что ж, тогда прощай!

– Прощай! – Он наклонился и стал перевязывать безупречно завязанный шнурок на своем ботинке.

– Послушай, – Дина наклонилась к его уху и доверительно спросила: – Послушай, там, в ванной, на той квартире, ты вчера сказал: «Стой! Не ходи сюда, не надо!» Почему? Почему ты так говорил?

– Не хотел, чтобы ты визжала как резаная. – Не разгибаясь, Левин из неудобного положения заглянул ей в глаза.

– Мне показалось, ты хотел поберечь меня.

– С чего ради?

– С того, что я женщина! Слабая, нервная, впечатлительная!

Он наконец разогнулся, взял ее за подбородок и захохотал:

– Это ты слабая? Ты нервная и впечатлительная?! Да я рядом с тобой чувствую себя хрупкой и нежной европейской безделушкой. А ты… ты вчера была просто великолепна! Во-первых, даже не пикнула, увидев обезображенный труп. Во-вторых, четко и по-деловому опознала изъеденную марганцовкой звезду. В-третьих, абсолютно со всех – с соседей, с оперативников, с криминалистов, со следователей прокуратуры и даже с журналистов – пыталась стрясти деньги на ремонт своей комнаты!

В-четвертых…

Дина открыла дверь.

– До свидания! – четко выговорила она и зачем-то по-военному отдала Левину честь.

– Пока, – поклонился Левин и взял чемодан. – Пока! – Он шагнул за порог.

– А ты читал утренние газеты? – хмуро спросила Дина, глядя ему в спину.

– Мне нет дела, что пишут местные борзописцы. – Левин остановился и обернулся. – А ты что, с утра носилась в киоск?

– Нет, кто-то сунул пачку газет в наш ящик.

– Опять привидение?

– Я думаю, газеты купил и принес Филипп Филиппович.

Левин пожал плечами.