Текст книги "Небесное испытание"

Автор книги: Ольга Погодина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Жаль, он-то планировал после официальной части продолжить беседу с гостем здесь, даже припас для этого певицу и флейтиста. Пришлось приказать им удалиться и убраться самому, так как господин Хэ выказывал все большее нетерпение остаться одному.

Расстроенный, господин Хаги вернулся в пиршественную залу, наблюдая горы несъеденной снеди. Он остановил знаками слугу, убиравшего удивительно полный кувшин вина с того места, где сидел судья. Это цветочное было воистину дивным, и он чуть не разорился, купив его в таком количестве к такому случаю, так почему бы не насладиться? Ведь цветочное вино такое нежное, что долго не живет и быстро выдыхается, в отличие от сливового с его более насыщенным и грубым ароматом.

Налив себе полную пиалу по примеру судьи Хэ, господин Хаги осушил ее залпом, доставив себе несказанное удовольствие от такого транжирства. С хрустом опустив в рот пирожок, он принялся размышлять, что же ему удалось узнать полезного о судье Хэ. К сожалению, оказалось, что почти ничего, и это сильно настораживало, поскольку все известные господину Хаги люди как-то да обнаруживали себя и свои чувства. Судья Хэ не попался ни в одну из расставленных ему за этот вечер многочисленных ловушек. Он не отреагировал на лесть мельчайшими подрагиваниями ноздрей, не впал в гнев от нескольких двусмысленных фраз, произнесенных по приказу Хаги его заместителем, не принял намеки на возможность неплохо провести время с лучшей из квартала танцовщиц, – короче, не выказал никаких человеческих слабостей.

А это было воистину странно в подлунном мире, где век человеческий короток и полон печалей.

Господин Хаги осушил до дна еще одну пиалу и все-таки позвал певицу. Он в конце концов уже заплатил вперед. Правда, он не дал ей даже настроить инструмент. Выгнав из залы немало удивленного флейтиста, он совершенно неизящно задрал на певице ее платье модного оранжевого цвета, завязанное зеленым поясом, и овладел ею прямо на столе. Испуганная, растерянная, она пыталась сопротивляться, растеряв всю свою манерность. Под гримом проступило вовсе немолодое лицо, что напомнило господину Хаги последний визит жены. Он закончил быстрыми, резкими движениями и знаком велел женщине убираться. В конце концов, ей за это платят, и свое время она отработала быстрее, чем сама ожидала.

Ы-ни решительно проткнула тело маленькой серой ящерицы, которая только что копошилась на дне маленькой плетеной корзины. Для заклинания требовались сердца двух ящериц, двух змей и двух птиц, истолченная в порошок жемчужина, девять капель менструальной крови девственницы и серебряная ладанка. Заклинание следовало совершать в первую ночь новолуния, и сегодня как раз была такая ночь.

Ы-ни торопилась: ей не хотелось ничего объяснять матери, и тем более отцу, если слуги донесут. Потому что заклинание из «Календаря таинственных примет», которое она тайком выписала из книги матери, ни о чем ей при этом не сказав, называлось «Слива и персик» и, судя по комментарию, обладало сильнейшим свойством соединять разлученных возлюбленных. И – о чудо! – помимо всего прочего, Ы-ни смогла добыть самый сложный из совместимых с новолунием предметов – девять капель собственной крови.

Она уже несколько месяцев высчитывала свои дни с изрядным разочарованием. Но два дня назад она поняла, что время совпадает, и решила действовать немедленно. Заказ лягушек, ящериц, змей и прочей живности в их дом уже никого не удивлял ни в определенных кругах, ни на женской половине. Служанки получали каллиграфически написанную записочку, отдавали у дверей одного дома в старом квартале, и старуха с обвязанной красной тряпкой головой, ухмылясь щербатым ртом, выносила им необходимое в глиняных чашках или плетеных корзинах. Служанки в знатные дома обычно набирались из простонародья, и, будучи суеверными, они боялись заглянуть в содержимое таинственных шуршащих корзин. К своему счастью, надо сказать.

Ы-ни решительно подавила нахлынувшее отвращение и, сузив красивые глаза, достала из тельца крошечное сердце. Затем второе. Змей ей передали уже умерщвленными, как она и просила в записке, и не очень большого размера. Конечно, приворот на встречу с Сыном Неба (а был и такой) требовал бьющегося (!) сердца королевской кобры не менее чем пяти локтей в длину, но ведь она не хочет так много!

Ы-ни быстро сложила все, что требовалось, в маленькую ладанку – слава Девятке, у нее нашлась одна серебряная. На минуту ей стало ее жаль: ладанка была прелестной старинной работы и изображала двух летящих друг другу навстречу птиц. Но потом девушка решительно сдвинула брови, защелкнула крошечный замочек и повесила ладанку себе на шею. И быстро смыла с инкрустированного перламутром стола следы крови. То, что осталось от ее занятий, Ы-ни плотно завернула в кусок грубой бумаги и сунула за зеркало: попозже она найдет, куда это выкинуть, не привлекая внимания.

Наконец, перестав бояться, что ее кто-нибудь застанет за препарированием змей, Ы-ни медленно выдохнула и на ее щеки начал возвращаться румянец. Часть операции, представлявшаяся ей самой трудной, выполнена. Теперь оставалось дождаться ночи и выскользнуть в сад.

Ладанку надлежало надеть на шею до заката, а в полночь, девять раз прочитав заклинание, зарыть под одиноко стоящим деревом. Возможно, в заклинании имелось в виду растущее само по себе дерево, но в саду господина Хаги имелся прекрасный старый гинкго, посаженный еще его дедом, и его с полным основанием можно было считать отдельно стоящим.

Поскольку на месте скорее всего будет темно, Ы-ни выучила девять слов, из которых состояло заклинание, наизусть, тем более что ни одно из них не обладало привычным для нее смыслом.

Оставалось ждать. Сквозь духи она чувствовала слабый запах крови, идущий из ладанки. Надо надеяться, что кровь не вытечет, запачкав ее платье, – это может привести к ненужным расспросам. Поэтому она заранее отослала служанок и сказалась матери больной. Это поможет ей избежать общего ужина и мать скорее всего сегодня вечером не будет ее беспокоить.

Ы-ни села к своему любимому столику перед зеркалом и принялась смотреть сама себе в глаза, в их таинственную темноту.

«Как хорошо, что в глазах нельзя прочитать мысли человека, – подумала девушка. – Иначе в мире все бы было устроено иначе. Я думаю, ничуть не лучше, но только люди не позволяли бы себе еще и думать о чем-то запретном. А так, как сейчас, я могу не беспокоиться и сколько влезет думать о нем. О Юэ.

«Конечно, меня могут выдать замуж. Но разве мало в наши дни историй о женщинах, имеющих любовника? Странно было бы выдавать женщин замуж за незнакомцев – и ожидать от них по этому поводу верности, тем более что многие мужья могут оказаться стары и уродливы». Это несправедливо, и она, Ы-ни, не будет глупой клушей, покорно склонившей голову перед корыстью собственного отца. Нет, она хочет сама делать выбор, кому ей отдать свое тело, – быть может, муж будет иметь право на ее девственность, но позднее, если они будут умны, ее с большим трудом смогут в чем-либо обвинить.

Конечно, сын писаря не сможет дать ей ту жизнь, к которой она привыкла. Кроме того, даже заикнуться об этом родителям немыслимо. Так что замуж выйти придется так или иначе. Но выйти замуж и любить – это две очень разные вещи. Ей нужно выйти замуж за какого-нибудь невзрачного, покладистого и богатого человека. Желательно еще бессильного по мужской части и подслеповатого. Как жаль, что отец так не вовремя прекратил все ухаживания со стороны ее поклонников! К моменту возвращения Юэ она была бы уже замужем, и уже сейчас бы устраивала все так, как этому следует быть. Потому что она не хочет ждать.

«Юэ, Юэ, Юэ, – мысленно пропела Ы-ни его имя и, приподняв ладанку большим пальцем, поцеловала ее. – Никто не сможет встать у меня на пути, на пути между мной и тобой. Ты будешь моим, Юэ. Ты будешь любить меня, только меня – и не позднее этой осени мы встретимся. Ты будешь смотреть на меня так, как смотрел из той лодки, – всегда. И я тоже буду всегда любить тебя. Пока дышу!»

– Ы-ни, девочка моя, – из-за ширмы, где она прилегла, притворяясь больной на тот случай, если кто-то войдет, послышался голос матери. После того случая госпожа У-цы сделалась со всеми домочадцами удивительно ласковой. Она сняла свои темные балахоны, убрала с глаз все свои склянки и снадобья и перестала говорить сиплым загадочным голосом. Однако она не перестала печально улыбаться, словно знала точно, что с ее собеседником вот-вот случится что-нибудь совершенно ужасное. Пожалуй, это пугало служанок еще сильнее, но господин Хаги сменил гнев на милость. Он уже дважды после той размолвки вызывал к себе жену и одаривал ее своим вниманием. Госпожа У-цы возвращалась от него без прежнего сияния в глазах, но вслух своих мыслей не высказывала.

– Да, матушка, – слабым голосом произнесла Ы-ни. Она положила руку на грудь, словно ненароком прикрывая ладанку. – Я здесь.

Госпожа У-цы проскользнула за ширму и собралась было потрогать лоб дочери, но Ы-ни, как бы не заметив этого, приподнялась и оживленно заговорила:

– Мне, право, уже намного лучше. Только очень хочется спать, а так совсем ничего не болит! Правда, правда!

– Должно быть, подействовало то питье, что я прислала тебе, – непререкаемым тоном сказала госпожа У-цы. Почтительная дочь чуть не хмыкнула вслух: все, чем мать пыталась ее пичкать, Ы-ни предусмотрительно выливала в ночной горшок.

– Да, матушка, конечно, – опустив глаза, чтобы мать не заметила в них смешинки, проговорила она.

– Мы с твоим многоуважаемым отцом только что обсуждали нечто важное, – заговорщицким тоном произнесла госпожа У-цы и девушка поняла, что мать пришла посплетничать.

– И что же это, матушка? – с преувеличенным любопытством задала она ожидаемый вопрос.

– Через три дня мы устраиваем чаепитие в саду по случаю цветения пионов, – еле скрывая радость, сообщила госпожа У-цы. Подумать только, еще в том году такое чаепитие было бы для обеих совершенно заурядным событием! Но сейчас и Ы-ни, несмотря ни на что, почувствовала, как у нее заколотилось сердце.

– Как чудесно, мама! – искренне улыбнулась она. – Значит, к нам придет этот важный гость, о котором говорил отец?

– Да, из самой столицы! – благоговейно закатив глаза, прошептала госпожа У-цы.

– Мама… А какого он возраста? – осторожно спросила девушка.

Госпожа У-цы тонко улыбнулась.

– Ему не больше тридцати на вид, как утверждает твой отец. Не слишком худой, не слишком толстый. Совсем не седой. И он не женат.

– О! – только и сказала Ы-ни. Предстоящее мероприятие становилось все более интересным.

– Твой многоуважаемый отец выделил мне сто сунов, – тут У-цы торжественно подняла палец, – чтобы подготовить высокому гостью достойную встречу. Ах, я думаю, что все эти оставшиеся дни я совсем не смогу спать от забот!

Госпожа У-цы приняла усталый вид, словно все заботы мира уже омрачили ее чело.

– Я буду помогать вам в меру своих скромных возможностей, матушка, – почтительно проговорила Ы-ни.

– Я очень надеюсь на тебя, моя дорогая, – причитающим тоном сказала госпожа У-цы, все более вживаясь в новую роль. – Ума не приложу, как мы сможем подготовить действительно изысканную встречу за столь короткий срок!

– Я полагаю, нам обеим действительно стоит выспаться, – решительно сказала Ы-ни. – С утра боги будут милостивы, и мы посмотрим на все другими глазами.

– У меня выросла мудрая девочка, – засмеялась госпожа У-цы и поцеловала дочь в щеку (у той сердце екнуло, но мать вроде бы ничего не различила).

– И попроси служанок приготовить тебе ванну из цветочных лепестков. – Ы-ни заботливо нахмурила брови. – Я бы тоже попросила, но уже совсем засыпаю. – Она притворно зевнула.

Потратив еще несколько мгновений на пожелания спокойного сна, мать и дочь расстались. Ы-ни снова прилегла и, притворившись спящей, тихо ждала, пока дом погрузится в сон, пока перестанут перешептываться служанки за бумажными ширмами и скрипеть своими башмаками старый Тоси, ежедневно проверяющий, погашены ли все фонари. Наконец дом затих и погрузился в темноту.

Ы-ни бесшумно поднялась и вытянула из-под изголовья приготовленный сверток. В нем была старая темная туника и черные шелковые туфельки, абсолютно бесшумные. Ы-ни натянула тунику прямо поверх прочей одежды, зашнуровала туфельки и снова надолго замерла, сдерживая дыхание. Наконец, глянув на безлунное небо и услышав, как где-то на городской стене отбили Час Дракона – полночь, Ы-ни быстрым движением приподняла занавес своей спальни и перекатилась под ним. Огляделась. Рядом с ее спальней росли широкие низкие кусты гортензий, и увидеть ее за ними со стороны было почти невозможно. Скользнув в тень, она быстро побежала к заветному дереву, не обращая внимания на туфельки, намокшие от влажной земли.

Рядом с деревом она остановилась, перевела дух и раздраженно топнула ногой: в комнате остался приготовленный ею садовый совок. Возвращаться не стоило ни в коем случае – это было бы дурным знаком, и Ы-ни вытащила из волос толстую острую шпильку. Хвала Девятке, земля после недавних дождей была влажной и рыхлой, легко поддавалась под руками, – взрыхлив землю, девушке все же пришлось выкопать углубление руками. Ну вот, наконец!

Ы-ни положила ладанку на землю, закрыла глаза, сосредоточилась и нараспев пропела-прошептала заклинание. Один, два, три, семь, восемь… Пробормотав положенную фразу в девятый раз, Ы-ни торопливо забросала землей ямку, пару раз придавила землю ногой и крадучись заскользила обратно.

Ей удалось вернуться так же бесшумно, и в умывальнике с утра даже осталась вода, чтобы отмыть испачканные руки. Стянув туфельки и тунику, Ы-ни вытерла о нее руки и глубоко и удовлетворенно вздохнула. Год не успеет закончиться, как они встретятся. Обязательно. Иначе не может быть.

Глава 8. Счастливчик

Из дневника Юэ «Записки о буднях войны»

Двенадцатый день месяца Пиона.

«Вчера у меня опять был приступ лихорадки. Я ничего не помню о том, что было, но Су сказал, что я бредил и звал женщину по имени Ы-ни. Как стыдно быть беспомощным и выдавать свои сокровенные мысли! Лекарь господина Бастэ, милосердно присланный ко мне после жалоб господина Сишаня на мою немощь, прописал мне какое-то очень горькое лекарство. Но сегодня я чувствую себя от него намного лучше!

Разведчики донесли о перемещениях бьетов. Мы все еще не нашли их затерянную в джунглях столицу, зато сожгли десяток деревень и один укрепленный город. Истощенные воины убивают женщин и детей, столь сильна их ненависть. Это был приказ господина Сишаня – не щадить никого. Таким образом он надеется вселить ужас в сердца бьетов и повторяет, что Первая Южная война была слишком гуманна. Но я вижу, что Вторая происходит еще хуже. Ведь сказано: «Не бывало еще, чтобы длительная война была выгодна государству».

В моей сотне большие потери, потому что господин Сишань постоянно высылает нас на передовую. Пурех погиб. Удо тоже погиб. Иногда я думаю о его матери – она проводила на войну обоих своих сыновей и оба погибли. Это воистину печально! В других хайбэ моих воинов зовут «Счастливая Сотня», а меня Счастливчиком. Жестокая насмешка! Вероятно, скоро нас останется человек сорок, и господин Сишань велит расформировать нашу сотню и разобрать людей другим военачальникам. Я действительно оказался плохим полководцем, если не смог, в отличие от других, сохранить своих людей. Удивительно, что они до сих пор мне подчиняются.

Господина Мядэ-го и двоих из трех его командующих, включая господина Бастэ, вызвали в столицу. Должно быть, готовится новый план операции. Вместо него армией командует господин Мяо Линь, и он приказал немедленно отступать. Мы отступаем.

По местному календарю, который делится не на месяцы, как у нас, а всего на три сезона, лето уже наступило. Лето здесь знаменуется ужасающей влажной жарой. Каждый день в одно и то же время проходит короткий сильный ливень, а потом снова ударяет жара. Влага испаряется прямо на глазах, над джунглями висит постоянное марево, а внизу, под кронами огромных деревьев, где проходят наши пути, все похоже на баню для изгнания злых духов, когда ставят палатку и бросают в воду раскаленные камни. Быть может, злой дух несчастья выйдет из меня наконец?

Я стараюсь ободрять своих людей как могу. Но я вижу, что их силы не просто истощены – их совсем не осталось. Раньше были ярость, гнев, обида – хоть какие-то чувства. Сейчас не осталось ничего – они пребывают в тоскливой апатии, как, в общем, и остальное войско. Как сказано, «когда воины не охвачены яростью, они не могут убивать». Поэтому продолжают убивать нас.

Бьеты ставят на нашем пути ловушки: замаскированные ямы, наполненные кольями, как для охоты на тигров. Несколько человек провалились в такую яму. Их вытащили оттуда живыми, но через короткое время их раны вспухли и почернели, а потом они умерли в мучениях. Великий Синьмэ, сохрани меня от столь ужасной смерти! Смерть от вражеского меча уже не страшит меня».

Юэ дописал отрывок, аккуратно свернул свиток вместе с остальными и перевязал лентой. Кипа бумаги и тушечница – вот все, что у него осталось на память о цивилизации. Он не мылся уже много дней, его одежда превратилась в неузнаваемые лохмотья и пахла, как у последнего сжигателя падали, из дыры в сапоге высовывался палец. Не лучше выглядела и его поредевшая сотня. Беспомощные маневры командующего Мядэ-го приводили Юэ в ужас: он то приказывал разыскать столицу, то вернуться назад, то ускоренным маршем идти штурмовать горные крепости. Господин Бастэ в те редкие минуты, когда он его видел, выглядел уставшим, постаревшим, оплывшим, словно догорающая свеча. Он сильно похудел, и кожа на посеревшем лице висела складками. Об их поездке в столицу ходили упорные слухи, что она последняя, и их казнят за провал военной кампании. Такие случаи были скорее обыкновением, чем исключением, и Юэ безрадостно прикидывал, что с ним станет, если господина Бастэ казнят. Тогда, пожалуй, действительно стоит геройски погибнуть в каком-нибудь бою: неприязнь его командира после той памятной встречи и еще нескольких совещаний, где господин Бастэ в нарушение субординации спрашивал его мнения, и дважды поступил по его совету, разделяли остальные хайбэ. Вот так: даже то, что приносит благо, может вызывать ненависть… Надо будет записать эту мысль, когда вновь появится возможность…

Юэ без особой охоты развернул свой завернутый в широкие листья паек: немного слипшегося риса и сушеных слив. В этом проклятом климате он давно уже зарекся есть мясо: половина его солдат мучилась от него животом, а один даже умер. Мясо здесь загнивало моментально, отравляя все вокруг, и даже свежее могло нести заразу. От такой диеты он временами чувствовал слабость и головокружение – он был бы ни на что не годен в классических боях древности, где лучшие бойцы двух войск, выкрикивая свои титулы и заслуги, вызывают противников сойтись в схватке один на один. А здесь, если он способен волочить ноги и держать лук, и так сойдет: бьеты большой силой не отличались, большинство были ниже Юэ на голову. Он не раз с удивлением видел в их рядах женщин, вертких, как обезьяна, и яростных, как змея. Стреляли они ничуть не хуже, разве что не лезли в рукопашный бой. Но при взятии одной из деревень ему довелось убить женщину – он просто не понял, кто бросился на него с широким бьетским мечом, одним ударом разрубил противнику плечо так, что меч застрял в кости. Шляпа упала с наполовину отрубленной головы, и из-под нее вывалились длинные черные волосы. Юэ в ужасе отступил, выдернул меч. Тело женщины осело мешком, зубы оскалились в страшной мертвой ухмылке. Мертвая бьетка еще какое-то время снилась ему по ночам.

«Вот так-то, великий стратег Юэ, – горько говорил он сам себе. – О тебе в военной истории так и запишут: Юэ, великий стратег, известен тем, что проигрывал даже войны с женщинами».

– Эй, Счастливчик! – мимо него, злорадно скалясь, прошел сотник их хайбэ Ору – невысокий полноватый крепыш с крепким затылком и широкими сросшимися бровями. – Еще ветром не унесло тебя? Ты смотри держись, не умирай, ты нам тут живой нужен – все наше воинское счастье к себе притягивать!

– Иди себе, – вяло махнул рукой Юэ. У него не было никаких сил препираться.

– Ну, не переживай. Ты слышал – вернулся господин Бастэ, скоро опять пойдем в атаку. Вы, как всегда, впереди! – Ору заржал, не стесняясь.

– Господин Бастэ вернулся? Когда? – оживился Юэ, пропустив шпильку мимо ушей.

– О, да тебе не терпится! – еще больше развеселился Ору. – Если ты глухой и слепой, то специально сообщаю: господин Бастэ теперь наш новый командующий, а старого командующего за наше топтание в грязи подвесили за ребра на площади перед Шафрановым Чертогом!

– А господин Бастэ уже вернулся – или только послал ото-ри? – спросил Юэ. Ору, которому хотелось посплетничать, рад был и такой компании.

– Как, ты ничего не знаешь? – удивился он. – А еще сотник… Ну ладно, так и быть. Господин Бастэ теперь и не вернется – ему по рангу не положено. Он теперь займет ставку командующего в крепости Уюн. Теперь кто-то из его хайбэ скорее всего займет его должность, а кто-то из сотников – должность хайбэ. Ты понимаешь, о чем я толкую? А впрочем, уж тебе-то стать хайбэ точно не грозит. – И Ору снова залился своим похожим на конское ржание хохотом.

Юэ слабо улыбнулся.

– Да псу ее, эту должность хайбэ. Главное, что теперь у нас есть командующий, который не будет бестолково гонять нас по этим смердящим болотам!

– Э-э, не скажи, – хитро прищурился Ору. – Разве ты не затем воевать пошел, чтобы стать сначала хайбэ, а потом главнокомандующим?

– Тот, кто залез на высокую гору, должен знать, что, упав с нее, можно и разбиться, – усмехнулся Юэ. – Я уже забыл, зачем я вообще пошел сдавать на степень сэй. По-моему, я тогда просто начитался умных изречений стратега Фэня и был очарован его словесностью.

– А кто не был? – неожиданно дружелюбно хмыкнул Ору. – «Когда противник покоряется без борьбы, сам собой, это искуснейшая победа», – процитировал он и, помолчав, добавил: – Что-то не похоже, что бьеты сами собой покорились, хоть ему, хоть кому бы то ни было…

– Он говорил об идеальной ситуации, – вздохнул Юэ.

– За что не люблю свитки с письменами, так это за то, что они всегда врут, – в сердцах сказал Ору, – и при этом еще сохраняются! Лживое слово человека вылетит и погаснет, а свитки с письменами переживут нас всех, и еще тысячи таких же желторотых юнцов, раскрыв рты, пойдут умирать. А стратег Фэнь будет попивать чжан в своем роскошном дворце.

– Не будет, – тихо сказал Юэ. – Стратег Фэнь умер в эту осень.

Ему снова вспомнились бессильно волочащиеся за лошадью руки.

– И хорошо, что умер, – убежденно сказал Ору. – Хватит и того, что он успел наплодить. Еще на внуков наших, если успеем их завести, с лихвой хватит!

– Знать истину и следовать ей – две совершенно разные вещи, – сказал Юэ.

– Да ты ко всему еще и умник! – В голосе Ору снова прорезались неприятные, издевательские нотки. – О-очень тебе это помогло, я вижу!

– И я о том же, – невесело усмехнулся Юэ, разглядывая свои руки: все в мелких порезах, с обломанными ногтями, под которыми темнели полоски грязи.

– Ну, я пошел. – Ору счел, что на этой ноте стоит удалиться, и отошел, что-то насвистывая.

«Он ведь на самом деле не злой человек, – думал Юэ, глядя ему вслед. – Просто следует общему настрою, заданному моим хайбэ».

Он еще раз вздохнул и поплелся обратно в свою палатку.

Против обыкновения бьеты напали днем, осыпав не ожидавших этого воинов дождем игл. Несколько человек упали, но куаньлины уже были опытными в такого рода переделках и мгновенно сомкнули над головами плотный ряд щитов, превратившись в длинную бронированную змею. Стрелки отступили, с обезьяньей ловкостью перемещаясь по кронам деревьев. А потом раздались высокие трубные звуки, и Бэ увидел надвигающихся на них серых чудищ на колонноподобных ногах. Огромные животные, которым люди едва доходили до колен, мчались на них, размахивая клыками величиной с руку мужчины. Самое удивительное, что на огромных морщинистых головах чудищ сидели бьеты. Несколько человек упали, вопя от страха и прикрывая руками голову, остальные разбежались кто куда. Юэ увидел, как огромная нога вдавила в грязь человека из его сотни, раздался отвратительный хруст раздавливаемого тела.

Еще секунда – и огромная нога раздавит второго, обезумевшего от ужаса… Выкрикивая что-то нечленораздельное, Юэ бросился наперерез животному, стараясь достать его флагштоком, который обычно нес за его спиной Су и который подвернулся ему под руку. Яркое пятно флажка отвлекло внимание гиганта, и он двинулся прямо на Юэ. Он увидел маленькие черные глаза с неожиданно длинными, воловьими ресницами, морщинистую серую кожу с редкими бесцветными волосами, почувствовал жар и вонь огромного, несущегося на него тела… Махнув флагштоком, Юэ еле успел отскочить за дерево, когда животное пролетело мимо него. Дерево треснуло от удара, острая щепка распорола Юэ руку, он отлетел в грязь, но драгоценное время было выиграно: воины пришли в себя от первого шока и убрались с дороги. Неповоротливые гиганты, а их оказалось всего три, не могли гоняться за рассыпавшимися во все стороны людьми, тем более что Яо удалось ранить одного из поводырей. Юэ услышал команду на языке бьетов, и животные исчезли в глубине леса.

Вся вылазка продлилась совсем недолго – так, что, не отреагируй они столь быстро, десятки людей могли быть затоптаны, не успев даже поднять тревоги. Он дал знак сигнальщику предупредить остальных и хотел было послать погоню, но вдруг обнаружил, что так дрожит, что не может сказать ничего связного, и по лицам воинов понял, что ни один из них не пойдет за чудовищами вслед. Юэ махнул рукой и оставил эту мысль. Ему, пожалуй, стоило промыть рану после таких кувырканий по грязи.

Рана была пустячной, но началось воспаление, а вместе с воспалением вернулась и лихорадка. Юэ метался в бреду, то приходя в себя и равнодушно глядя на возникающие над ним лица, то содрогаясь в своих горячечных видениях: ему чудилось, что он выносит Ы-ни из горящего дома, что бьеты напали на Нижний Утун и мертвая женщина с развевающимися волосами гонится за ним. В какой-то момент он отчетливо понял, что хочет умереть. Он спокойно размышлял о своем желании и своем долге перед родителями, которых было нестерпимо жаль. Но у него есть брат и сестра, и, когда они вырастут, смогут рассказывать, что их брат геройски погиб во Второй Южной, и сверстники, тараща глазенки, будут им завидовать.

Потом ему снова привиделась Ы-ни, она грозила ему пальчиком и кокетливо манила за собой. Все вокруг было каким-то ватным, за спиной распахивалась бархатная тьма, и Юэ очень хотелось обратно, но Ы-ни топнула ножкой, что-то закричала, и он, протягивая руки и спотыкаясь, бежал за ней. Когда он очнулся, ему еще долго чудился ее серебристый смех, прикосновение маленькой ладони, – видение было очень ярким, словно произошло наяву. Снова увидеть протекающую крышу из пальмовых листьем, вдохнуть тошнотворный запах джунглей было нестерпимо. Юэ до боли сжал челюсти и отвернулся к стене.

Потом опять все куда-то провалилось. Новый приступ лихорадки и начавшееся заражение окончательно вымотали его, и он в какой-то из моментов отчетливо слышал, что кто-то рядом с ним говорит, что его состояние безнадежно, и он непременно умрет. По лицу Юэ разлилась блаженная улыбка: наконец-то! Ему снилась длинная дорога, под бледной луной, он стучал в Ворота Предела Печали, обитые человеческими черепами, и черепа – души умерших, что сторожат вход в царство Синьмэ – бога человеческих судеб, Повелителя Царства Мертвых, говорили с ним. Одна из голов была головой стратега Фэня, из ее пустой глазницы выполз червь и загадал ему загадку. Юэ катался по своему ложу, силясь разгадать ее, но так и не смог.

…Однажды он открыл глаза и понял, что умер. Должно быть, он все же разгадал загадку, и Ворота, ведущие в царство Синьмэ, распахнулись. Потому что вместо гниющих пальмовых листьев над ним колыхался шелковый балдахин цвета желтой сливы, и его тело утопало в чем-то восхитительно мягком.

«Я умер, и Синьмэ, взвесив на своих чудовищных весах, где мерой служат отрубленные головы, мои грехи и заслуги, почему-то определил меня на Острова Блаженных. Они существуют!»

Полог отдернулся, и Юэ увидел лицо господина Бастэ.

– О, как жаль видеть вас здесь, – произнес он. – Значит, вас все-таки казнили…

Господин Бастэ сначала озадаченно посмотрел на него, а потом расхохотался. Его смех был каким-то ну очень живым и сочным для призрачного царства.

– Так ты решил, что попал на небеса? – хохотал он, держа себя за колыхающийся живот. – Ну, насмешил ты меня, сотник.

Юэ озадаченно моргал, начиная понимать, что все еще жив каким-то образом.

Отсмеявшись, господин Бастэ утер широким рукавом зеленого халата выступившие слезы:

– Нет, сотник, так просто ты от меня не отделаешься! Еще выдумал – умирать! Ты мне тут нужен!

– Где… мы? – с трудом спросил Юэ. – Мои… люди?

Мысль о том, что его сотня, должно быть, окончательно полегла, обожгла его.

– Хвала Синьмэ, ты уже хоть что-то начал соображать, – одобрительно сказал господин Бастэ. – Я приказал стянуть все войска под Уюном. Необходимо провести смотр и перераспределить силы.

– О! – только и сказал Юэ, но в его голосе было столько облегчения, что Бастэ на это шевельнул пальцами:

– Знаю, знаю, можешь не говорить, как вы все этому рады. Император разрешил мне дать людям месячный отдых. И собрать новый обоз.

Юэ подумал о том, что на месяц избавлен от джунглей и выматывающего ожидания удара со спины, и почувствовал, что снова хочет жить. Должно быть, это отразилось у него на лице, потому что господин Бастэ, внимательно наблюдавший за ним из-под своих тяжелых, будто вечно сонных век, улыбнулся:

– Вот это мне уже больше нравится! Поправляйся! Это приказ!

С этими словами он вышел, а Юэ озадаченно уставился в затянутый шелком потолок. По мере того как к нему возвращалось сознание, возвращался и привычный порядок вещей. И этот порядок был немыслимым образом нарушен тем, что он, простой сотник, лежит в шатре главнокомандующего, и господин главнокомандующий запросто заходит осведомиться о его здоровье.

Все, что он знал о военном деле, противоречило этому. В куаньлинской армии испокон веков культивировалась строжайшая субординация. Так почему он, даже не будучи хайбэ, так интересует господина Бастэ?

Разгадка нашлась через три дня, когда лекарь господина Бастэ заверил его, что основная угроза жизни миновала, и лихорадка не вернется. Юэ действительно чувствовал себя намного лучше. К нему вернулся аппетит, и он снова начинал интересоваться окружающим. К вечеру третьего дня господин Бастэ сам пришел его проведать и на невнятные благодарности Юэ за столь высокую честь попросту отмахнулся: