Текст книги "Воспитанница любви"
Автор книги: Ольга Тартынская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
В довольно широкую щель между занавесками она видела бедно обставленную комнату, освещенную сальной свечой в медном шандале. Возле стола хлопотала кухарка, собирая ужин. Ничего не понимая, княгиня уж было оборотилась к Алексееву с вопросом и возмущением, но в этот момент в комнату вошли двое, мужчина и женщина. Княгиня увидела, как хороша эта женщина. Однако было в ней нечто мещанское, в ее манерах, одежде, в преувеличенных жестах и мимике. «Актриса!» – кольнула княгиню догадка, и она уже не удивилась, когда в мужчине узнала своего мужа. Тот был непривычно разгорячен, будто пьян. Актриса ласкалась к нему, обвивала руками, тянулась губами к его лицу. Они поцеловались, тут вошла прислуга. Браницкий преобразился. Он протянул руки, и в его объятиях оказался хорошенький годовалый ребенок. Князь ласкал младенца, и на его лице рисовалось истинное блаженство. «Это его дитя!» – догадалась бедная княгиня, прежде чем лишиться чувств.
Алексеев насилу справился, подняв несчастную из сугроба и с трудом волоча безжизненное тело до кареты. Там кучер помог ему уложить хозяйку на подушки, и они понеслись назад. Не дожидаясь, когда княгиня придет в себя, но не забыв прихватить перстень, Алексеев трусливо бежал.
Теперь княгиня могла думать только об одном: о мести. Эта мысль спасла ее от попытки наложить на себя руки и помогала выносить страшную душевную боль, пронизывающую все тело. Именно это кровожадное желание причинить ответную боль князю или себе, еще более сильную, помогло ей после визита в Коломну встретиться с мужем нарочито спокойно и ничем не выдать себя. Ее мир рухнул, ребенок, которого она так желала, стал источником муки, нового страдания. Зачем он нужен, если уже есть прелестное существо, которое любимо князем-отцом? Несчастной женщине казалось, что над ней надругались – глумливо, жестоко, бессмысленно. Все нежное, светлое, таящееся в ее душе, было растоптано и оплевано, а главное – ее материнство. Вынашивая план мести, Браницкая удивлялась тому, как легко она сама превратилась в актрису, изображающую заботливую жену. И только ночью, когда муж пришел к ней, она инстинктивно содрогнулась и резко отодвинулась на край кровати. После объяснила это своим положением и недомоганием.
При первой возможности Браницкая послала за Алексеевым. Тот явился испуганный, но готовый исполнять все, о чем она попросит. Княгиня попросила найти женщину из тех, кто тайно помогает избавляться от нежелательных беременностей. Алексеев обомлел, но тут же проявил деловитость:
– Есть у меня кума, но придется заплатить…
– И вы сделали это?! – прошептала бледная Вера, которая слушала рассказ как завороженная.
Княгиня была бледнее полотна. Кивнув, она стиснула руки и продолжила:
– Когда все случилось, я не почувствовала облегчения. Только страшную пустоту – душевную и телесную. Это было непривычно, иногда я ловила себя на том, что берегу живот, стараюсь на него не ложиться…
– Что же вы сказали мужу? – содрогаясь, спросила Вера.
– Сказала, что началось кровотечение и я выкинула. Он позвал доктора, который ничем уже не мог мне помочь… – Она вдруг стала качаться как безумная и со стоном бормотать: – Я сама, своими руками убила моего малыша. Я сама позволила вторгнуться в самое потаенное, надругаться надо мной, еще раз унизить, истребить во мне жизнь и материнство…
Браницкая плакала – жалко, бессильно, и Вера почувствовала, как смягчается к ней, проникается сочувствием. Немного справившись с собой, княгиня продолжала:
– С тех пор я не могла уже забеременеть. Это весьма огорчало моего мужа. Он никак не мог понять, что со мной происходит. Я стала другим человеком. По-прежнему любя его, я искала забвенья в любовных интрижках. Князя весьма огорчали перемены в моем характере, но он относил их за счет потерянного ребенка. Так длилось много лет. Когда мои похождения дошли до высочайших особ, князю посоветовали отправить меня в Москву. Муж попросил меня покинуть Петербург. Он тоже любил меня, поэтому не заводил речи о разводе, однако если бы он узнал, что я сотворила с его ребенком…
– Князь до сих пор ничего не знает? – ужаснулась Вера.
– Нет. Он никогда не простил бы мне это, – всхлипывала бедная женщина. – Теперь ты понимаешь, почему я не могу прогнать Алексеева? Он последовал за мной в Москву, сделал карьеру благодаря моим рекомендациям. Теперь ждет невесту.
– А князь?
– Что князь? Он навещает меня крайне редко и всегда суров и непреклонен. Если бы можно было вернуть все назад!.. Но жизнь моя разбита. Он тоже несчастлив, я знаю: он все еще любит меня…
В дверь постучали, и вошла горничная с докладом:
– Там Иван Иванович привезли билеты в театр.
Княгиня грустно усмехнулась:
– Помяни дурака… Ну, иди к себе, дитя. – Она с особенной нежностью и чувством привлекла к себе Веру и поцеловала в лоб. – Иди, мой ангел.
В полном смятении Вера покинула княгиню, прижимая к груди подаренный портрет. Противоречия раздирали ее душу. С одной стороны – страшный грех, который совершила княгиня. За это она, конечно, наказана, но разве можно искупить такое? С другой стороны, искреннее раскаяние княгини, ее муки и страдания тронули доброе девичье сердце. Она всей душой сочувствовала бедной женщине и мысленно бранила князя за его неумолимость. Однако вспомнилась сцена в кабинете, сплетенные тела. История обольщения юного Вольского…
Девушка вовсе запуталась. Открыв перед сном «Собор Парижской Богоматери», она никак не могла сосредоточиться на чтении. От чтения отвлекал и портрет Вольского, стоящий на туалетном столике, возле постели. Отчаявшись что-либо понять, Вера захлопнула книгу, задула ночник и предалась размышлениям. Нет, жизнь ей вовсе не понятна, в ней столько грязи, страданий. Куда как лучше вернуться в мечту! Что там Матильда и пленный рыцарь? Они счастливы, хотя лежат на соломе и не знают, что ждет их завтра. На миг Вера смутилась, ловя себя на том, что почему-то более всего ее теперь волнует любовная тема. И образ мужчины, вызывающий это чувство. Все остальное быстро уходит из ее памяти и мало занимает воображение…
…Матильда приподнялась на локте и вгляделась в изможденное, но прекрасное лицо рыцаря. Он улыбнулся ей и вдруг резко привлек к себе. Губы их слились в долгом, сладостном поцелуе. Возлегая на его груди, юная послушница чувствует твердость мышц и напрягшееся тело рыцаря. Вере показалось, что она падает в бездну. Голова закружилась, дыхание участилось, и сердце бешено затрепетало.
– Все! – сказала себе мечтательница. – Спать, спать!
«А, верно, чудно устроены мужчины, – думала она, засыпая. – Как они могут желать сразу двух женщин? Нет, я не могу понять этого вовсе. Если я люблю, то желаю только его одного! Если не люблю, то, какой ни будь он красавец, он будет мне противен. Его прикосновения, поцелуи – тьфу! – Она и в самом деле плюнула нечаянно. – А мужчины могут желать без любви, так уж они устроены. Какая гадость!» С этим девица наконец уснула.
Глава 10
Святки
К Рождеству княгиня вышла из добровольного заточения, чему Вера была несказанно рада. Бесконечные уроки, обеды в обществе скучных приживалок, надоевшее чтение и шитье – все позади! В Благородном собрании давался ежегодный новогодний бал, куда съезжалась вся Москва. И теперь появилась забота: приготовить маскарадные костюмы. В доме княгини возобновились вечера, и даже Чаадаев почтил один из них своим присутствием, но Вере было пусто без Евгения и Вольского. Алексеев к Рождеству получил свой вожделенный чин и являлся на вечера в новом мундире, высоко задирая нос. Теперь он настойчивее преследовал Веру, и она боялась всякую минуту услышать прямое предложение.
Это случилось во время гулянья на Пресненских прудах, куда воспитанница прикатила с княгиней на тройке, впряженной в сани. Вера резвилась вовсю в окружении молодежи. Катались на коньках, затем с ледяных гор. Раскрасневшись от мороза и быстрого движения, девушка была чудо как хороша. Тут сердце Алексеева дрогнуло, и он, завалившись в сани и прижав Веру к их кромке, зашептал ей в самое ухо:
– Прелестница, вскружили мне голову-с! Выходите за меня, выходите! Озолочу, подарками засыплю, я ведь богат. Теперь вот и статского получил, чего бы еще?
– Ах, ваше высокородие! – издевательским тоном произнесла Вера. – Куда мне до вас, вы так высоко взлетели!
Алексеев же вовсе сошел с ума. Он тяжело дышал и все более прижимал Веру к саням.
– Врешь, выйдешь! Куда тебе деваться, бесприданнице безродной? Соглашайся, пока не передумал.
Девушка с силой оттолкнула грубого ухажера:
– Вы забываетесь, Иван Иванович! – И добавила уже тише: – Я не сказала вам «нет», но дайте время подумать, нельзя же так вдруг.
Вера испугалась. В тоне Алексеева звучала не только угроза, а скрытая сила и уверенность в своих действиях. Может, они давно уже обо всем уговорились с княгиней, иначе откуда эта наглая уверенность в благополучном исходе сватовства? А вдруг и с опекуном уже снеслись и он дал благословение? От этой мысли Вера похолодела. Она испуганно взглянула на благодетельницу, но та беззаботно глазела по сторонам и кланялась знакомым. Именно это утвердило Веру в ее подозрениях: «Ольга Юрьевна и опекун в заговоре с Алексеевым! Они давно уже решили выдать меня за него и считают, что это выгодная партия!»
Мимо пронеслись сани, набитые цыганами, а в самой середине саней Вера успела разглядеть… Вольского. Она ахнула и схватилась невольно за сердце, которое, казалось, на миг остановилось. Из пролетевших саней донеслись пение, звуки гитары и хохот. Браницкая и бровью не повела, однако после этой встречи о чем-то глубоко задумалась. Веру же душили слезы, но она не могла проявить слабость в присутствии Алексеева. Слава Богу, тот не обращал внимания на проезжающих, иначе не обошлось бы без гнусных намеков…
«Он вовсе не думает обо мне! – молча страдала Вера. – Развлекается со своей цыганкой, а обо мне и не вспоминает. Надежды нет…» Впрочем, оставалась еще одна маленькая надежда – маскарад. Под маской можно приблизиться к Вольскому и что угодно спросить у него. Если же и это ничего не даст, то… Придется принять предложение Алексеева, не век же сидеть на шее княгини. Небось не чает, как сбыть ее с рук. Вере уже восемнадцать, совсем старая, да еще бесприданница, воспитанница…
По возвращении домой их ожидало известие о визите купца Прошкина. На сей раз Малаша не растерялась: она потчевала Егора Власьевича в своей комнатушке чаем из самовара, со сливками да пирогами.
– Благодарствуйте, – отдувался купец, разгоряченный пятью чашками чая, выпитыми с блюдечка через сахарок.
Его пригласили в гостиную обождать, а после туда явилась румяная с мороза Вера. Она опять смутилась, увидев земляка: давненько не писала Свечиным, даже с Рождеством не поздравила, как совестно! Прошкин поднялся со стула и оторопел, увидев расцветшую, нарядную Веру.
– Здравствуйте, Егор Власьевич. С чем пожаловали? – Она по-светски указала купцу на кушетку, и тот сел машинально, во все глаза таращась на Веру.
Прошкин был хорош по-прежнему: здоровый румянец, русые кудри, богатырские плечи и рост. Как-то невольно все это было зорко подмечено девушкой.
– Как поживают маменька, братец и Сергей Васильевич? – светски поинтересовалась Вера.
Прошкин вскочил, доставая из-за пазухи какой-то сверток.
– С письмом прислали. Вот-с. И подарок на Рождество. А это, – он помялся, – от меня. Не побрезгуйте.
Купец протянул Вере бархатную коробочку с бриллиантовыми сережками удивительной красоты, да и цены, должно быть, немалой. Вера смутилась.
– Я не могу это принять, Егор Власьевич. Это очень дорогой подарок.
Прошкин бухнулся на колени:
– Беспременно возьмите, матушка-сударыня! Да к вашей-то красоте, эх!.. Деньги – пустяк. Кабы можно было, все сложил бы к этим чудесным ножкам!
«Не слишком ли много признаний для одного дня?» – подумала Вера. Тут в гостиную вплыла Малаша, неся на подносе кофе, о котором никто не просил. Она взялась разливать кофе по чашкам, однако Прошкин смущенно вскочил и поспешил раскланяться. Вера так и не успела расспросить его о Свечиных, о родном городке. И бархатная коробочка осталась в ее руках.
Не нужно обладать даром предвидения, чтобы угадать последующее. Малаша донесла княгине о подарке, Браницкая призвала Веру к себе и сразила ее вопросом:
– Что у тебя, ma chere, с этим купчишкой?
Вера вскипела, но ответила сколь возможно спокойно:
– Прошкин привез мне письмо от Марьи Степановны и подарок.
Браницкая недовольно поморщилась:
– Однако он дарит тебя, как содержанку! Душенька, при подобном поведении не стоит рассчитывать на хорошую партию и приличное замужество.
Вера покраснела от возмущения и мстительно подумала: «От кого это слышу!» Княгиня тем временем продолжала отповедь:
– Я хлопочу, написала твоему опекуну и жду от него ответа, а ты…
– Я верну подарок при первой возможности, – пробормотала Вера в раскаянии.
– Сделай одолжение, – усмехнулась княгиня и жестом выслала бедную воспитанницу вон.
«Не терпится поскорее пихнуть меня за Алексеева!» – злясь, думала Вера. Она шла к себе, чтобы прочитать письмо, однако взяла в руки портрет и долго сидела, всматриваясь в любимые черты.
– Неужели счастье невозможно? – горько шептала она, глотая слезы. – Ждать столько лет встречи с ним, единственным, встретить и потерять навсегда…
Слезы капали на портрет, и Вере показалось, что Вольский подмигивает ей. «Может, еще не все потеряно? Я встречу его на маскараде и…»
– И что? – вновь заговорила она вслух. – Скажу: «Возьмите меня замуж»? Вот уж подлинная глупость!
Как же нелепо устроено в обществе, что девушка не может выбирать, а ее выбирают. Вот кабы заведено было в обычае самой подыскивать себе жениха и не слыть при этом нарушительницей устоев. Ох уж эти устои!
Однако новогодний бал представлялся ей неким важным рубежом, поворотом судьбы. Княгиня также с подзабытым энтузиазмом готовилась к маскараду. Она долго выбирала ткани на костюмы, предлагала разные фантастические идеи. Веру, конечно, увлекла эта новая забота. Браницкая уговаривала воспитанницу нарядиться идиллической пастушкой. Однако девушка видела себя в сугубо романтическом образе: дикаркой из племени американских индейцев, цыганкой, колдуньей. Выслушав ее, княгиня с недоумением покачала головой. Сама же Ольга Юрьевна выбирала меж греческих богинь и муз и ни на чем не могла остановиться.
– Терпсихорой я уже была, – ворчала она. – Помнится, года четыре тому у меня давались живые картины. Я участвовала в одной из них. «Аполлон и девять муз» она называлась.
– А кто был Аполлоном? – с замиранием сердца спросила Вера.
Браницкая задумалась, припоминая. Заметив нетерпение в лице Веры, она рассмеялась:
– Да нет, душенька, не он. И представить невозможно: Вольский с лирой! Это Евгению более пристало, но тогда я еще не знала о его существовании. Оставим это, не помню.
Они сошлись на том, что княгиня представит на маскараде боярыню в парче и мехах, а Вера нарядится в речную нимфу или ундину. Княгиня не скупилась на затраты, портнихи шили день и ночь. Во французском магазине были заказаны цветы.
Святочные дни проходили в праздничной лихорадке, гуляньях, визитах, гаданьях. Однажды Дуняша уговорила барышню лить олово. Вере вышло что-то непонятное, однако Дуня божилась, что видит профиль Вольского. Вера только фыркнула на это, однако попыталась вглядеться в застывший рисунок. И впрямь стало казаться, что она видит тонкий нос с изящной горбинкой, слегка выпяченные губы.
– Да ну тебя! – расхохоталась девица в конце концов.
Ездили в ложу французского театра. Вера все глаза проглядела в поисках знакомого силуэта. И тут впору было смутиться: Вольский сам явился в ложу княгини, чтобы выразить почтение. Холодно кивнув неизбежному Алексееву, он любезно поцеловал дамам ручки и тотчас удалился. Вера трепетала от неожиданного волнения и разочарования. Браницкая беспечно разглядывала в лорнет публику, сидящую в партере. Казалось, ей не было дела до Вольского и переживаний воспитанницы. Белокурая голова мелькнула в ложе напротив, но Вера боялась туда смотреть, тем более лорнировать. Однако она все же разглядела величественную даму лет пятидесяти, к которой Вольский обращался с мягкой предупредительностью. Это так мало вязалось с привычным его обликом, что Вера задумалась. Кто бы могла быть сия дама?
– Варвара Петровна и ее почтительный сын, – как будто в ответ ее мыслям насмешливо изрекла княгиня.
Ну да, конечно! Это его маменька. Вере показалось даже, что она видит фамильное сходство.
Однако зазвучала музыка, занавес взвился… Театр составлял одно из любимых удовольствий Веры. Сцена влекла ее к себе с какой-то магической силой, завораживала, пленяла волшебством искусства. Причудливые декорации, чарующая музыка, прекрасные костюмы – все это в сказочном мирке сцены казалось Вере необыкновенно притягательным. «Если бы хоть раз оказаться там в лучах славы и всеобщей любви! Заставить зрителей плакать, переживать, любить вместе со мной!» Она видела себя Офелией, Орлеанской Девственницей, Федрой. А то и в легком водевиле, в балете. Забыть себя ради искусства, жить страстями выдуманных людей! Да ведь это то же, что и мечты, которым юная воспитанница любила предаваться на досуге, или книги. Волшебный край!..
Бросить все, уйти в актрисы – вот достойный удел, мечталось Вере. Ей захотелось поделиться восторгом с княгиней, и девушка уже было обернулась к ней, но, вспомнив рассказ Браницкой о любовнице князя, осеклась. Неужели все актрисы столь жалкие низкие существа, как их видела княгиня? Они не имеют семьи, дома, всегда скитаются или живут на содержании. Впрочем, положение воспитанницы ничем не лучше, вдруг горько подумалось Вере. Та же зависимость, замужество, похожее на содержание.
Девушка почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она повертела головой по сторонам. Алексеев что-то шептал княгине, публика направила взгляды и лорнеты на сцену, где началось действо. Глаза Веры невольно устремились к ложе напротив. Верно, это только ей показалось, но в полумраке блеснуло стеклышко, и Вольский перевел лорнет на сцену. «Странно, – подумала Вера, – вот я вижу его перед собой, он есть. Это не моя обычная фантазия или герой из книги. Однако как же он далек! Трудно вообразить, что этот недоступный светский господин говорил мне о любви, даже целовал меня… Было ли это?»
При разъезде они вновь столкнулись с Вольскими. Варвара Петровна не удостоила княгиню своим вниманием, сделав вид, что незнакома с ней. Андрей ожег Веру пронзительным взглядом, но ничего не произнес, слегка кивнув и пройдя мимо, к готовому экипажу. Девушка невольно отметила его бледность, усталость черт, и доброе сердечко ее наполнилось вновь бескорыстной любовью и сочувствием любимому. «Ему отчего-то плохо, он страдает», – с грустью думала Вера, сидя в карете и следя за уплывающими огнями театра.
– Ну-с, каково же ваше решение? – неожиданно прозвучало над ее ухом.
Алексеев вдругорядь склонился к Вере так близко, что она невольно отпрянула.
– Я уж и с княгиней договорился, – прошептал он вовсе ей в ухо.
Вера затрепетала: надобно было отвечать, но что сказать этому гадкому Алексееву, если она вовсе не вольна в своей судьбе? Отказать, а что далее? У воспитанницы нет иной перспективы, кроме подобного замужества. Скрепившись душой и стараясь говорить сколь можно спокойно, бедная девушка ответила:
– Дайте мне еще немного времени. Это так непросто – решиться.
«Почему она молчит? – подумала Вера, глядя на княгиню. – Неужто и впрямь эти двое давно обо всем договорились?» Браницкая с отсутствующим взглядом смотрела перед собой, опираясь на атласные подушки и кутаясь в шубку.
– Однако я желал бы услышать ответ. Когда же? – не отставал Алексеев.
– После маскарада в Благородном собрании, – выпалила вдруг Вера, только чтобы отвязаться.
Иван Иванович же вполне удовлетворился ответом и более не донимал несчастную жертву.
И вот настал сей роковой день. Костюмы готовы, осталось только решить, надевать маски или нет. Княгиня в свое время любила интриговать под личиной, но теперь вдохновение пропало. Вера выбрала красивую полумаску с перьями, понимая, что остаться неузнанной она никак не сможет: ее выдаст присутствие княгини, которая не желает маскироваться. Все, разумеется, поймут, кто сопровождает Браницкую. Оставалось только соблюсти условность, и наилучшим решением была полумаска.
Новогодний бал начинался в одиннадцать. К половине одиннадцатого княгиня и Вера облачились в роскошные наряды и оглядывали себя в зеркале. Браницкую трудно было узнать в расшитом жемчугом кокошнике с бриллиантовыми подвесками, в парчовом сарафане и узорчатой душегрее, подбитой собольим мехом. Обе горничные руками всплескивали и без конца восклицали, разглядывая боярыню. Костюм Веры являл полную противоположность тяжелому, величественному наряду княгини. На девушке было платье из бледно-голубого серебристого газа на голубом струящемся муаре. На юбке в некоторых местах газ был подобран букетиками водяных лилий. При движении складки муара сквозь газ струились, как речная вода. Волосы Веры были убраны в античный узел, а спереди спускались к плечам чудесными локонами. В прическу тоже была вплетена водяная лилия. В руках Вера держала букетик живых цветов. Оглядев воспитанницу, княгиня произнесла:
– Остерегайся сквозняков и не выбегай на мороз разгоряченная, если не хочешь слечь в лихорадке.
С тем и поехали. Когда они скинули шубы на руки лакея и поднялись по сверкающей мраморной лестнице, Вера ахнула. Зал пестрел одеяниями всех веков и народностей, разноцветными домино в кружевах, перьями и бархатом, султанами и беретами – словом, роскошью северного маскарада, не испуганного снегами и морозами. Вера была в восторге: мимо скользила Летучая Мышь, брела Колдунья в остроконечной шляпе со знаками зодиака и с золотой палочкой в руке, проскакал веселый Арлекин… Маски закружили Веру, унесли далеко от княгини, вовлекли в свое шествие по залу. Ей что-то пищали в ухо, хватали за руки, тормошили. Ундина кружилась вместе со всеми, чувствуя, что теряет всякое соображение. Наконец она выбралась из толпы и бросилась искать княгиню. Браницкая беседовала с высоким мужчиной в черной венецианке, который показался Вере знакомым, хотя лицо его скрывала полумаска.
Стоило Вере приблизиться, мужчина растворился в толпе, однако она успела разглядеть ямочку на подбородке. Отчего он бежит от нее? Девушка не решилась ничего спросить у княгини, тем более что общее внимание привлекла пантомима, разыгранная перед самым боем часов.
Эта сцена показывала встречу Нового года. Старый Год представлял из себя дряхлого старика с седой бородой, облаченного в какие-то лохмотья и обвешанного прошлогодними газетами и объявлениями. Он печально бродил по залу в ожидании Нового Года. С первым боем часов в зал влетел юноша в новом, с иголочки, светлом фраке и с белой розой в петлице. Он кинулся обрывать со старца газеты и объявления, затем схватил дряхлого старика поперек туловища и выбросил вон. Часы еще не отбили полночь, а Новый Год уже доставал из кармана и бросал в толпу стишки с пожеланиями и пророчествами. Лакеи разносили на подносах бокалы с шампанским. Все пили, смеялись и поздравляли друг друга.
Вера подняла один из листочков и прочла:
Средь бурь страстей и в вихре света
Святую младость сохрани.
Твой добрый гений близко где-то —
Его мольбы не обмани.
Девушка поморщилась от плохих стихов, однако на минуту задумалась. С хор грянула музыка, и маски были вытеснены танцующими в соседнюю комнату. Вере стало отчего-то грустно и одиноко. Общее веселье более не трогало ее, даже танцы не влекли. Она все старалась разгадать, отчего Вольский избегает ее. Вокруг Веры вертелся некто, одетый капуцином. Она не сразу догадалась, что это Алексеев. «Опять Алексеев, неизменно он! Неужели это судьба?»
– Желаете мороженого? – спросил Монах, и Вера обреченно кивнула.
Сидя в уголке на стуле и сняв маску, девушка ела из вазочки мороженое. Она наблюдала, как роскошная Боярыня танцует с высоким мужчиной в черной венецианке. Алексеев что-то бубнил Вере на ухо, злословя в адрес масок и танцующих, попавшихся на глаза. Нужно было на что-то решиться…
В соседнем зале разыгралась ссора. Алексеев тотчас потащил Веру наблюдать: он охоч был до всякого рода скандалов. Два молодых офицера с султанами громко бранились и хлестали друг друга по щекам. Алексеев сообщил, что это два друга не разлей вода и эта ссора весьма странная. Вокруг офицеров толпились зрители, их попытались разнять. Однако молодые люди не на шутку разошлись. Они уже хватали друг друга за горло, силясь душить. Вера вскрикнула и готова была вмешаться, однако рядом раздался весьма знакомый, по-мальчишески звонкий голос, который произнес:
– Это всего лишь шутка. Я знаю молодого Апраксина, он мастер розыгрыша. Не тревожьтесь за них.
И впрямь, очень скоро на глазах у взволнованной публики молодые офицеры расхохотались и обнялись. Однако Вера уже не смотрела на них: ее взоры были обращены к белокурому господину в полумаске, который насмешливо улыбался, глядя на шутников. Бедная девушка ничего не понимала, не знала, как себя вести, что говорить и говорить ли. Вольский к ней сам обратился, значит ли это что-нибудь? И что ей делать далее? Она стояла в растерянности, терзая ни в чем не повинный букетик цветов и глядя с мольбой в прорези маски, где блестели насмешкой синие глаза.
В этот момент в зале появился странный лакей. Он без конца спотыкался и едва не ронял поднос с бокалами. Предлагая шампанское, лакей так уморительно кланялся и гримасничал, чем вызвал смех присутствующих. Когда же он от неловкости уронил парик, все узнали князя Мещерского. Довольная новой шуткой, публика смеялась и веселилась.
Мучительная нерешительность не позволила Вере сказать и двух слов дорогому человеку. Вольский стоял рядом, но никогда еще они не были так далеки друг от друга. Кто-то тронул девушку за руку. Это была Браницкая.
– Идем, душенька, я познакомлю тебя с одним господином.
Бросая на Вольского отчаянные взгляды, Вера подчинилась.
Вольский молчал и не трогался с места. «Да он ли это?» – даже засомневалась Вера. Браницкая подвела девушку к крупному солидному господину в испанском костюме:
– Позвольте, Алексей Степанович, представить вам мою воспитанницу Веру Федоровну Сверчкову.
Испанец любезно поцеловал Вере ручку и стал с интересом разглядывать девушку. Было очевидно, что она весьма понравилась, но никакого торжества или радости по этому поводу Вера не испытывала. «Приценивается, как к товару в лавочке!» – думала с негодованием оскорбленная Вера. Новый знакомый пригласил ее на французскую кадриль, отказывать было нельзя. Кадрили тянулись бесконечно. И хотя кавалер ее был любезен, неплохо танцевал и пытался увлечь занимательным разговором, Вера тосковала и бессознательно искала в толпе Андрея. Вольский танцевал с некой безликой худенькой девицей, наряженной в какую-то нелепую тунику, обнажающую ее костлявые ключицы и тоненькие ручки. Девица цвела от удовольствия, как казалось Вере, и не в меру смеялась, норовя прижаться к мужчине. Должно быть, ревнивый взор ее видел все в искажении, но Вера была вне себя.
– Кто эта особа, наряженная в греческий костюм? – спросила она у кавалера.
– Та, что танцует с Вольским? – заинтересовался Испанец. – О, это богатейшая невеста Москвы, девица Изотова. Вольский знает, кого выбирать. Не бог весть из каких дворян, но состояние миллионное.
«Вот в чем дело! – пронеслась в голове бедной воспитанницы. – Он предпочел богатство… Как это пошло и несправедливо!»
– У него есть шанс? – силясь говорить как можно безразличнее, поинтересовалась Вера.
– Отчего же, самый верный! Вольский – прекрасная партия. Его богатая матушка только и ждет, когда он женится на миллионше и преумножит их состояние. На Вольского заглядываются все московские невесты, а этой и впрямь повезло. К тому же он красавец.
Алексей Степанович без всякого злого умысла причинил своей даме боль. Веру вдруг перестали слушаться ноги. Она пожаловалась на головокружение и попросила довести ее до стульев. Испанец захлопотал:
– Вы очень бледны, здесь душно. Хотите, принесу вина?
Вера кивнула, только бы как-то отделаться от незадачливого кавалера. «Вот и все, – думала она. – Конец всем надеждам… И впрямь этот бал все расставил по местам. Если не он, тогда все равно, за кого идти замуж. Сегодня же дать ответ Алексееву и избавить наконец княгиню от его преследований, да и от лишних хлопот за воспитанницу!» Вера храбро осушила бокал, принесенный Испанцем, а за ужином еще несколько. Княгиня только недовольно поднимала бровь и многозначительно смотрела, однако ничего не произнесла. Впрочем, хмель мало действовал на возбужденные нервы девушки, ее стало клонить в сон. К разъезду в шесть утра Вера уже ничего не понимала, и Алексеев чуть не на руках донес ее до кареты. Прощаясь, он пробормотал:
– Так до завтречка? Я явлюсь за ответом.
Вера силилась произнести, что не надо до завтра, она уже решилась, но только махнула рукой. В карете девушка заснула, а проснулась уже другим человеком. Враз повзрослевшим, опустошенным, почти лишенным надежды на счастье и готовым на гибельный шаг.
Утомленная балом, княгиня не обратила внимания на это перерождение, и только на следующий день она приметила в поведении воспитанницы некоторую странность. Вера смотрела на все погасшим взором без всякого выражения, плохо ела, что с ней случалось крайне редко, и проявляла полное безразличие. Браницкая пыталась растормошить Веру, выспрашивая, о чем она беседовала с Алексеем Степановичем да какое впечатление на нее произвел маскарад. Девушка отвечала односложно, невпопад, будто не слышала княгиню. Казалось, она вся сосредоточилась на своих переживаниях или прислушивалась к чему-то в себе. Не дождавшись от Веры сколь-нибудь разумного объяснения на вопрос, что с ней происходит, Браницкая рассердилась и оставила воспитанницу в покое.
А Вера нуждалась в чьем-то теплом участии, добром слове, совете, но не было рядом никого родного, заботливого… Девушка подумала о Марье Степановне, которая, конечно, не дала бы ей пропасть. Вера перечитывала последнее письмо маменьки, разглядывала образок, который та прислала своей питомице на Рождество. Марья Степановна писала, как тяжело им живется. Сергей Васильевич потерял место, уже не в первый раз. Он отказался принять взятку и с кем-то крупно не поладил. Саше, натурально, придется попрощаться с мечтами об университете. А Вера так хотела увидеть Сашку студентом! Где там, им жить не на что.
