Текст книги "Тайна Дамы в сером"
Автор книги: Ольга Строгова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
* * *
Завхоз нашла трудовика в мастерской, где тот сидел, обхватив руками голову, и страдал. Она молча достала из кармана маленькую плоскую фляжку, отвинтила серебряную крышечку и протянула трудовику. Трудовик глянул на завхоза измученными, неверящими глазами, сделал пробный глоток и, всхлипнув, присосался к фляжке.
– Благодетельница… Спасительница… – истово произнес он, занюхивая выпитое рукавом халата.
– Ну что, лучше? – осведомилась завхоз, забирая фляжку назад.
Трудовик всем своим видом выразил безграничную благодарность. Мутные глаза его прояснились, согнутая спина выпрямилась, а руки почти перестали дрожать.
– Степа, – сказала завхоз, – а теперь слушай меня внимательно.
И наклонилась к нему.
Трудовик слушал внимательно, кивал, лишних вопросов не задавал.
Завхоз удостоверилась в том, что он все понял и запомнил, и напоследок еще раз предостерегла:
– Ты там, в бане, смотри у меня!
– Что вы, Катерина Алексевна, как можно! – трудовик прижал руки к груди. – Нешто мы не понимаем… Только минеральную воду! Ну, в крайнем случае глоток пивка.
Выйдя из мастерской, она нос к носу столкнулась с Приваловым. При виде завхоза тот побледнел, задрожал так, что золотые очки запрыгали на кончике длинного рыхлого носа, и вжался в стену.
– Ну? – спросила завхоз.
– Стекло… – простонал вахтер, – вчера… снова…
– А, это, – сказала завхоз, – ну разбили и разбили, в первый раз, что ли. Что-то ты, Игнатьич, нервный сегодня. Сходи в медицинский кабинет, пусть тебе валерьянки накапают.
Несмотря на то что уроки давно уже начались, в холле первого этажа было довольно многолюдно. Помимо опоздавших учеников, всеми силами оттягивавших момент, когда придется все-таки идти в класс, и ругающихся на них техничек, перед входом собралась небольшая толпа из педагогов и обслуживающего персонала, которые с интересом наблюдали за извлечением осколков стекла из рам и оживленно обменивались мнениями.
Теплый и влажный весенний ветер беспрепятственно проникал в холл. Сквозь опустевшую раму открывался захватывающий вид на мокрую асфальтовую площадку перед крыльцом, на улицу, покрытую свежими лужами, и на плывущих в их отражениях прохожих, которые торопливо складывали мокрые зонтики и спешили насладиться появившимся на несколько минут солнцем.
Внимание наблюдателей привлекла высокая, окутанная серебристым сиянием фигура, которая, вместо того чтобы проплыть мимо с остальной толпой, повернула к школе.
Фигура шествовала по мокрому асфальту, грациозно огибая лужи, и стук ее высоких каблуков странным образом выделялся на фоне обычного уличного шума. Это, без сомнения, была женщина, просто очень высокая и, помимо каблуков, статная, красивая – для тех, кто понимает и ценит крупные формы.
Над жемчужно-серым воротником длинного мягкого пальто белело овальное лицо со светлыми, то ли голубыми, то ли серыми, глазами и нежно-розовыми губами; густые пепельные волосы свободно падали на спину и на плечи. Эффект сияния создавал лучившийся на солнце серебристый мех и россыпь маленьких радужных камушков, украшавших ее элегантную светло-серую сумку и того же цвета изящные короткие сапожки.
Было в ней, несмотря на завораживающий и притягивающий взгляд блеск, что-то очень знакомое.
– О! – изумился трудовик, стоявший рядом с поваром Алисой. – Это же…
– А я ее сразу узнала, – пожала плечами Алиса, – подумаешь, ничего особенного!
Фигура приблизилась к крыльцу. Многие заулыбались, готовя слова искренних или не совсем, но подходящих к случаю комплиментов.
Фигура ступила на нижнюю, скользкую ступеньку, и в этот момент, как назло, последний застрявший осколок был извлечен из рамы. Повернувшись в неловких руках, он поймал яркий солнечный луч и отразил его прямо в глаза серебристой женщины.
Она вздрогнула, поднесла к глазам руку в тонкой перчатке и оступилась.
– Ой! – воскликнул кто-то страдальчески. Перед самым крыльцом было… очень грязно.
Все тут же отвернулись от оконного проема, решив, что ничего не видели (о нет, только не они!), и поспешили разойтись по своим делам. Даже разнорабочий, который занимался выковыриванием осколков, сделал вид, что ему срочно что-то понадобилось в противоположном конце холла.
Хотя нет, не все. Иностранный гость, только что спустившийся по главной лестнице в холл, остался. Заинтригованный странным поведением коллег, которые буквально секунду назад глазели на что-то снаружи, а теперь исчезли, некоторые – со смущенным видом, некоторые – с плохо скрытым злорадством, но все без исключения – очень быстро, он подошел к пустой раме и посмотрел вниз. После чего, не утруждая себя открыванием дверей, легко перемахнул через подоконник и мягко, почти бесшумно приземлился рядом с крыльцом.
* * *
Говорят, что в минуту опасности перед глазами человека в одно мгновение может пронестись вся его жизнь. Аделаида слышала об этом, но считала, что это не более чем образное выражение – возможно, потому, что ей самой еще не приходилось бывать в опасности. Она всегда была так осторожна и осмотрительна; даже и сегодня, несмотря на крайне взволнованное состояние, она внимательно смотрела себе под ноги, оберегая от уличных брызг новые сапоги и пальто.
И все же, когда коварный солнечный отблеск ослепил ее и она не удержалась на скользкой выщербленной ступеньке и, уже падая, взмахнула руками и изогнулась в тщетной попытке сохранить равновесие, ей в самом деле представились кое-какие картины из совсем недавнего прошлого.
Она вновь ощутила тот укол в самое сердце, то непривычно-болезненное чувство, которое охватило ее от нечаянно подслушанного признания Манечки. После этого все утро прошло как-то не так, чередой нелепых и странных поступков, о которых стыдно было даже вспоминать.
Спору нет, Бельскую давно уже следовало призвать к порядку, но ведь Аделаида просто-напросто сорвала на ней злость. Когда же в кабинет зашла ни о чем не подозревающая Манечка, Аделаиде страшно захотелось запустить в нее чем-нибудь тяжелым, и, возможно, так оно и случилось бы, если бы не явление Горчакова.
Горчаков понес какую-то околесицу насчет какого-то стекла, и Аделаида с большим трудом удерживала себя в рамках холодной вежливости, вместо того чтобы прямо указать на дверь этому зарвавшемуся денежному мешку, этому нуворишу, считавшему, что деньги могут заменить его балбесу элементарные школьные знания.
Но самым, пожалуй, неприятным и стыдным было то, что она выдала свои тайные мысли завхозу; хотя ей удалось при этом «сохранить лицо» и не разреветься, завхоз, без сомнения, сделала в ее адрес самые определенные и однозначные выводы.
Хорошо еще, что в полдень надо было ехать в Город, на семинар, и она не ушла – убежала из школы, опасаясь, что встретит еще кого-нибудь и скажет этому кому-нибудь что-нибудь не то. Или даже сделает.
Внутри Аделаиды словно поселился кто-то чужой, незнакомый, неуправляемый, кто-то, кто, в отличие от нее, был не прочь поскандалить, а возможно даже, и подраться.
Разговор с завхозом, вместо того чтобы рассеять ее ревнивые подозрения, лишь усугубил их, заменив один объект – тремя. У ревности, как известно, нет логики; те несообразности и логические неувязки, на которые сразу же указала ей разумная завхоз, хотя и были приняты ею к сведению, но нисколько не смягчили испытываемых ею переживаний.
Поистине они были мучительны, эти переживания; они заставляли страдальчески хмуриться ее тонкие брови над потемневшими, полными влажного блеска глазами, они зажгли на бледных щеках пятна лихорадочного румянца, они сделали ее дыхание прерывистым, а походку, всегда такую размеренную, – неровной и даже спотыкающейся.
К счастью, никто из знакомых не встретился ей по дороге на станцию. Повезло и с электричкой; она села в неотапливаемый, а потому наполовину пустой вагон и отвернулась к окну, так что ничей скучающий или любопытный взгляд не смог бы помешать ей предаваться горьким мыслям.
Мысли были горькими, когда она думала о нем; но когда она переключилась на них, на своих коллег и подчиненных, мысли стали не просто горькими – они стали злыми. У Аделаиды не было привычки думать о ком-то плохо и не было соответствующих навыков; для нее самой было удивительно, с какой легкостью и быстротой возникали в ее сознании самые нелестные и даже ядовитые эпитеты.
– Ну что, спрашивается, он в них нашел, – возмущался этот новый, скандальный голос внутри Аделаиды, совершенно не обращая внимания на болезненно сморщившуюся хозяйку, – что?!
Взять ту же Манечку – да, молодая, да, смазливая, но ведь пустая же, как кукла, в голове три с половиной мысли, и все на одну и ту же тему…
А эта манерная кривляка Татьяна Эрнестовна? Строит из себя Мисс Вселенную, а между тем «тощая кобыла – это еще не лань», как выразилась однажды завхоз. К тому же она, как сорока, любит все блестящее и постоянно обвешивается сверкающими побрякушками; не женщина, а елка какая-то новогодняя!..
А Ирина Львовна, наша подрабатывающая переводами интеллектуалка?! Нечего сказать, хороший же у него вкус! Холодная, как классная доска, сухая, как логарифм; и если, к примеру, приложить стетоскоп к ее плоской от постоянного курения груди, то наверняка услышишь не шум дыхания и биение сердца, а треск, жужжание и пощелкивание электронных схем – недаром дети единодушно и сразу окрестили ее Воблой!..
Аделаида закрыла глаза и замотала головой, силясь заглушить эти назойливо-неприличные вопли.
На мгновение неприглядные обличья трех негодяек сменил чарующий образ господина директора лицея – весь в восточном и белом, как в давешнем сне. Аделаида всхлипнула и ткнулась лбом в холодное пыльное стекло.
– Ага, – прокомментировал голос, – ну конечно же… Нам следовало бы догадаться сразу. Это же султан, шейх, турецкий паша; не успел приехать, как завел себе целый гарем…
Аделаиду моментально кинуло в жар, а потом – в холод.
– Замолчи! – приказала она непрошеному комментатору. – Ни слова больше! Ничего не хочу слышать!
– И хорошо, и правильно, – тут же засуетилось очнувшееся здравомыслие, – а вот мы сейчас выйдем из поезда, подышим свежим воздухом, а потом пойдем себе в институт, на семинар по внедрению в школе высоких информационных технологий. В институте так тихо, так спокойно; поработаем часика три, вот все глупости из головы и выветрятся…
В самом деле, электричка, дребезжа и стеная, уже приближалась к конечной станции. Аделаида вышла на платформу, глубоко вдохнула насыщенный железнодорожными ароматами воздух, прищурилась на безмятежно сияющее солнце и, почти успокоившись, спустилась в подземный переход.
Радуясь наступившей в голове тишине, она быстро, но без излишней торопливости, как в добрые старые времена, прошла несколько кварталов. Впереди и внизу блеснула тусклая гладь озера.
Аделаида остановилась, недоуменно заморгав; потом сообразила, что вместо того, чтобы, выйдя на проспект, повернуть направо, к центру, она повернула налево. Она всегда поворачивала налево и шла этой дорогой, когда приезжала к дочери. Иногда она делала небольшой крюк, чтобы взглянуть на озеро, чьи холодные свинцово-серые в любую погоду и при любом освещении воды отличались своеобразной мрачной красотой.
Аделаида посмотрела на часы и вздохнула: было без пяти два. На семинар она опоздала в любом случае. Аделаида вновь удивилась самой себе – на сей раз тому, сколь мало ее это расстроило, – а ведь она никогда и никуда не опаздывала, даже в молодости, даже на свидания со своим будущим мужем.
Вместо того чтобы бежать со всех ног к автобусной остановке или к перекрестку ловить попутную машину, она вышла на берег и неторопливо спустилась к воде.
Как давно она не гуляла, не бродила вот так, в одиночестве, никуда не спеша, в свое удовольствие! Никого не было в этот час здесь, на раскисшем от весенней грязи берегу. Город шумел за спиной, но как-то приглушенно и удаленно, словно озеро обладало способностью поглощать ненужные и неуместные в природе звуки. Аделаида опустилась на старое прогнившее бревно, подперла рукой щеку и погрузилась в созерцание солнечных бликов на темной озерной воде.
* * *
Аделаида провела на берегу озера несколько часов. Она устала, замерзла и проголодалась, от долгого сидения на бревне у нее затекла спина, но, когда она возвращалась в город, лицо у нее было спокойное и даже довольное, как у человека, который наконец-то сумел хотя бы на время договориться с самим собой.
Странный, неприятный, волнительный день кончился. Наступал вечер, свежий, нетронутый, полный неизвестных возможностей, и лишь от нее самой зависело, как она его проведет.
Для начала она сделала то, чего, заботясь о своем здоровье, не делала никогда раньше, – зашла в кафе быстрого обслуживания и заказала себе хорошую порцию жареного холестерина (клубный гамбургер и двойная картошка).
Сидя среди беззаботно жующих студентов и школьников, Аделаида и сама на какое-то время почувствовала себя молодой.
Сытая и довольная, она вышла на улицу, под розовые разгорающиеся фонари, и остановилась в раздумье. «А может, теперь домой? – робко предложило здравомыслие. – Выпьем аспирину на случай возможной простуды и ляжем спать». Аделаида, улыбнувшись, покачала головой. Пройдусь-ка я по магазинам, решила она.
Спустя самое небольшое время она оказалась у того самого обувного магазина, где четыре дня назад встретилась с дочерью. По правде говоря, те серые сапожки с витрины не выходили у нее из головы, несмотря на то, что за их цену запросто можно было бы приобрести новый диван.
И все же Аделаида оказалась там – просто чтобы полюбоваться на них еще раз.
Вместо сапог на витрине она увидела огромное, бьющее в глаза объявление «ПОТРЯСАЮЩИЕ СКИДКИ! ЗАЙДИ, И ТЫ ПРИЯТНО УДИВИШЬСЯ», украшенное неимоверным количеством восклицательных знаков.
Аделаида, поколебавшись, зашла.
Несмотря на призывное объявление, в магазине практически никого не было – за исключением двух рыжих продавщиц и одного вороного окраса мужчины, который, стоя перед девушками и темпераментно жестикулируя, что-то вещал им с сильным кавказским акцентом.
Заслышав звук открываемой двери, он крутанулся на каблуках, и на его усатой физиономии мгновенно появилось выражение полнейшего восхищения и готовности услужить даме.
Он подлетел к Аделаиде, предложил ей кресло и засыпал ворохом трескучих комплиментов. Из них можно было заключить, что, уже переступив порог магазина, она сделала его счастливейшим человеком в мире, а уж если она что-нибудь здесь приобретет…
Ошеломленная Аделаида робко осведомилась о техсапогах.
Усатый на секунду задумался, потом повернулся к продавщицам и щелкнул пальцами.
Сапоги были явлены.
Вблизи они выглядели еще более изумительно, чем на витрине.
Сняв перчатку, Аделаида осторожно погладила их мягкую светло-серую кожу. Усатый, восхищаясь безупречным вкусом покупательницы, поцеловал кончики своих коротких толстых пальцев в золотых перстнях.
Уступив уговорам, Аделаида примерила сапожки. Ей было немного стыдно, но она просто не знала, как отделаться от настойчивой любезности хозяина. Вопреки ожиданиям (и смутной надежде, что не подойдут по размеру, и тогда можно будет сослаться на это обстоятельство и спокойно уйти), они нигде не жали, были легкими, теплыми и, несмотря на непривычную высоту каблуков, устойчивыми и удобными.
Сделав несколько шагов по услужливо подстеленной ковровой дорожке, Аделаида поняла, что не хочет их снимать.
Между тем усатый, молча закатив глаза и всплеснув руками, словно потеряв дар речи при виде подобного совершенства, отошел к столику у кассы и начал что-то писать. Аделаида испугалась.
– Но, простите, я не могу купить их за такую цену, – заявила она, вернувшись в кресло и поспешно расстегивая левую «молнию».
– А кто говорит о цене? – возразил темпераментный хозяин, жестом предлагая Аделаиде не торопиться. – Кто говорит о цене, когда прекрасная женщина хочет прекрасную вещь? Забирайте их, они ваши!
Аделаида испугалась еще больше и на всякий случай оглянулась на продавщиц. Те стояли в отдалении, сложив руки, и улыбались приклеенными улыбками.
– Ну, разве что вы захотите оставить мне на память маленький сувенир… – усатый протянул Аделаиде квитанцию.
– Это же все равно большие деньги! – воскликнула Аделаида.
– Вай, разве это деньги?! Это ничтожная доля их настоящей цены с того момента, как они красуются на ваших очаровательных ножках! Это крошечный сувенир, чтобы я не совсем умер от горя, когда вы покинете мой магазин!..
Аделаида прикусила губу, чтобы не рассмеяться, но все же покачала головой.
– Увы, – воскликнул хозяин, – горе мне, несчастному! Эта жестокая красавица хочет, чтобы я разорился! Да будет так! Чего хочет женщина, того хочет бог!
Выхватив у Аделаиды квитанцию, он широким жестом зачеркнул обозначенную там цену, а внизу написал другую, поменьше.
Это судьба, решила Аделаида. Ровно столько денег и было у нее с собой, не считая мелочи и обратного билета на электричку. Собственно говоря, это были все ее деньги – выходя сегодня утром из дома, она зачем-то прихватила всю оставшуюся после отъезда мужа наличность.
Притихшие было внутренние голоса снова подняли гвалт, но на сей раз им не удалось ни смутить Аделаиду, ни остановить ее отсчитывающую деньги руку.
«Да, – отвечала голосам Аделаида, – я знаю, что делаю. Нет, я делаю это не для того, чтобы понравиться Карлу Роджерсу, директору лицея, супермену, султану турецкому, или кто он там есть на самом деле. Я делаю это не для него. Я делаю это для себя».
* * *
Аделаиде нелегко давалось принятие важных решений, но, однажды определившись, она начинала неуклонное и неотвратимое продвижение к намеченной цели. Любые препятствия, встречающиеся на этом пути, преодолевались ею с той же основательностью и вдумчивой серьезностью, с которой она относилась ко всему в жизни (за исключением того, что, по ее мнению, не заслуживало внимания).
Возможно, поэтому ей редко попадались действительно непреодолимые препятствия.
Отсутствие наличных денег в тот момент, когда она окончательно решила изменить свой внешний облик, было серьезным препятствием. Но не непреодолимым.
Дело в том, что у Аделаиды была с собой еще и сберкнижка.
Отправляясь в город, она всегда брала с собой сберкнижку – на тот случай, если ей удастся навестить дочь, а той потребуются деньги.
Такое случалось часто, и Аделаида даже перевела вклад в то отделение Сбербанка, которое располагалось рядом с домом дочери – нужно было только перейти улицу.
Она никогда еще не пользовалась этим вкладом в своих личных целях. До сегодняшнего вечера ей это просто не приходило в голову.
Подойдя к знакомой двери под ярко-зеленой вывеской, Аделаида обернулась и посмотрела вверх. Все окна Леночкиной квартиры были ярко освещены. По задернутым шторам плясали тени, из открытой форточки доносился хохот и модные в этом сезоне музыкальные звуки.
Что бы ни происходило в квартире, там явно жили в свое удовольствие.
У Аделаиды отчего-то защемило сердце; вдруг показалось, что и окна напротив, и обшарпанную дверь сберкассы, и этот мелкий, светящийся над вывеской дождь она видит сегодня в последний раз.
Аделаида вытерла платком намокшее лицо и высморкалась, и от этого простого действия странное ощущение исчезло.
Получив деньги, Аделаида отправилась дальше, к центру, заходя во все заслуживающие внимания торговые точки.
Совсем уже вечером заглянула она и в небольшой, уютный салон красоты, владелицей которого, по счастливой случайности, оказалась мамаша одной из ее девятиклассниц.
Несмотря на поздний час, она лично занялась Аделаидой.
Серебряные нити у лба и висков были безжалостно закрашены; длинные волосы подстрижены до плеч и чуть подвиты на концах. Лицо и шея вначале подверглись пилингу с помощью измельченной в пыль скорлупы кедровых орешков, затем была наложена питательная маска с маслом авокадо, и наконец, после удаления маски, лицо покрыли тонким слоем защитного французского крема и слегка припудрили.
Кожа Аделаиды, и без того чистая и белая, приобрела безупречную матовость и нежную бархатистую мягкость.
Аделаида долго и с некоторым недоверием присматривалась к своему отражению. Не то чтобы лицо сильно помолодело или как-то особенно похорошело, но появилось какое-то новое выражение, какой-то огонечек в кротких светлых глазах под длинными подчерненными ресницами. Это лицо определенно притягивало взгляд. Этому лицу более подошло бы другое имя, нежели Аделаида (звучит, без сомнения, красиво, но как-то слишком уж величественно и даже грозно); что-нибудь похожее, но более мягкое и женственное… Скажем, Делла.
Вернувшись домой, Аделаида свалила все покупки в угол спальни (вместо того чтобы аккуратно разложить, расставить и развесить их по надлежащим местам) и набрала полную ванну горячей воды пополам с ароматной розовой пеной.
В то время, когда завхоз в гостинице улыбалась своей уничтоженной невестке, Аделаида уже крепко спала. Ей снилось, что наступило завтра, что она встала, тщательно оделась, причесалась, проделала все нужные манипуляции с лицом и, во всем новом, дорогом и красивом, отправилась в школу. А там сразу же увидела его.
* * *
Так оно, в общем-то, и случилось. Когда Аделаида открыла глаза, полные обиды и боли (очень хотелось заплакать, но жаль было ресниц), то увидела над собой его лицо и почувствовала, спиной и затылком, его руки. То ли из-за этих, отнюдь не лишенных приятности прикосновений, то ли оттого, что падение оказалось удачным, боли в голове и спине не ощущалось совершенно. Зато зверски ныли левый локоть и бедро.
Аделаида осторожно скосила глаза – кажется, пальто не очень пострадало, досталось лишь перчаткам. «Это я, значит, боком… О ступеньки…» – сообразила она. Сумка лежала здесь же, на ступеньке, а не в луже, как могло бы быть. Аделаида повеселела и сделала попытку встать.
– Осторожнее, – предупредил ее профессор, – не делайте резких движений.
Его глаза были совсем близко, темные, серьезные, без легкомысленных искорок, скорее даже усталые, с покрасневшими белками. Заглядевшись в них, Аделаида чуть не забыла про многооконную школу за спиной; когда же оттуда послышался звонок, она вздрогнула и, чтобы отделаться от наваждения, сказала невежливое:
– У вас глаза красные.
– А у вас грязь на щеке, – тут же парировал профессор.
Но поддерживать ее за спину все же перестал. Подал сумку и деликатно отвернулся, пока она, глядя в зеркальце, вытирала платком испачканную щеку и вообще приводила себя в порядок.
В школу вступили вместе – Аделаида слегка прихрамывала, но опереться на предложенную руку отказалась. Как выяснилось, зря – в холле не было ни души.
Извинившись перед гостем, Аделаида поспешила к завхозу.
Завхоз, повертев в руках мягкую шелковистую ткань, пообещала, что к вечеру все будет сделано. И следа не останется; и перчатки высушим и отчистим… Так, Аделаида Максимовна, повернитесь-ка! Нет, с новым платьем все в порядке, а вот колготки сзади поехали. Ничего, не переживайте, у меня в сейфе всегда хранится пара-другая новых. Ну, что вы, какие пустяки, не стоит благодарности!
Кстати, вы помните, что сегодня в час концерт самодеятельности для нашего гостя? Ну да, да, начальная школа, «Снежинка», Вася Мухин… и еще девятиклассники осилили-таки первое действие «Горя от ума». Софью Настя Ягужинская играет, и очень, по-моему, неплохо, она и в жизни такая же вертихвостка…
Между нами говоря, Аделаида Максимовна, я думаю, что всего этого недостаточно. Самодеятельность – это, конечно, хорошо… песни там, стихи, пляски… однако же, соловья баснями не кормят. Да, именно это я и имею в виду. Ну что вы, о нашей столовой не может быть и речи! Я имею в виду ужин в домашней обстановке. У меня. Сегодня вечером. Разумеется, будут только свои.
О, как жаль что вы не сможете прийти! Ну что же, приглашу кого-нибудь из завучей. Сами понимаете, должен же быть кто-нибудь из администрации; ведь гость как-никак директор, он может обидеться на подобное невнимание. Из педагогов кого-нибудь позову… Ирину Львовну, например; она за последние дни так изменилась, выглядит просто замечательно; хотя, конечно, не так хорошо, как вы…
– Я приду, – сказала Аделаида, – вы правы, Екатерина Алексеевна. Я, как директор школы, обязана присутствовать.
Поднявшись к себе, Аделаида застала в приемной свою секретаршу и гостя. Гость сидел в Манечкином крутящемся кресле перед компьютером и учил Манечку строить таблицы в Excel’e, а Манечка, пристроившись рядом на ветхом стуле для посетителей, склонила кудрявую головку к самому его плечу – чтобы лучше видеть экран, разумеется.
Аделаида, задрав подбородок, гордо прошествовала мимо.
Но дверь из кабинета в приемную закрывать не стала.
Профессор, впрочем, недолго испытывал ее терпение – в считаные минуты закончил урок и, стукнув для приличия в приоткрытую дверь, вошел в кабинет со своеобычным безмятежным выражением красивого лица.
Осведомившись, как она себя чувствует, и получив положительный ответ, он напомнил госпоже директрисе о ее любезном обещании, данном еще в понедельник.
Аделаида и ждала этих его слов, и опасалась услышать их. От мысли, что она снова останется с ним наедине, хотя бы и в школьном кабинете, хотя бы и на небольшое время, г-жа директриса вздрогнула и оглянулась по сторонам, словно ища защиты у родной, привычной обстановки.
Остаться наедине, впрочем, и не удалось – на пороге неслышно возникла Манечка и доложила, что к Аделаиде Максимовне посетители. Мамаша Кудрявцева из 6-го «А».
«Надо было запереть дверь, – не совсем последовательно укорила себя Аделаида, – теперь начнется…»
Вслух же она сказала:
– Ну вот, профессор, сейчас вы и увидите будничную работу директора российской школы. Боюсь только, что это окажется далеко не так интересно, как вы себе представляете.
Гость кивнул и отступил в дальний угол. Там, скрытый от входной двери шкафом, он устроился на низкой банкетке, ободряюще улыбнулся Аделаиде и замер.
Аделаида сделала знак Манечке, а когда вновь посмотрела в угол, то заморгала от удивления; гость не то чтобы стал невидимым, но каким-то непостижимым образом ухитрился слиться с окружающей обстановкой.
Посетители, во всяком случае, его явно не замечали.
Зато они замечали другое. Директрису, всегда такую вежливую, тактичную, понимающую и склонную идти навстречу справедливым требованиям, сегодня словно подменили.
Мамаша Кудрявцева, например, едва приступив к привычным жалобам на учителей, придирающихся к ее бедному ребенку, и угрозам обратиться в гороно, если немедленно не будут приняты меры (в частности, если не будет призвана к порядку учительница географии, осмелившаяся выставить Вове двойку в четверти), была огорошена предложением тут же, немедленно, не сходя с места, изложить свои жалобы письменно. Аделаида достала из ящика стола лист бумаги и ручку, положила их перед Кудрявцевой и ровным голосом начала диктовать.
– «Заведующей городским отделом народного образования… Кудрявцевой А.Н. заявление. Сим довожу до Вашего сведения, что в школе № 11 творятся возмутительные безобразия…»
На этом месте мамаша отодвинула ручку с бумагой подальше от себя, словно опасаясь, что те могут ее укусить, и, приоткрыв рот, уставилась на Аделаиду.
Аделаида, не обращая внимания на действия Кудрявцевой, продолжала тем же спокойным, размеренным тоном:
– «…на основании чего прошу немедленно уволить директора школы Шереметьеву А.М., полностью расформировать педагогический состав, а моего сына Кудрявцева Вову, как способного ученика и потенциального отличника, поместить в школу с углубленным изучением математики, физики, географии и прочих естественных наук. Число, подпись».
Кудрявцева медленно сползла со стула и задом попятилась к двери, на всякий случай выставив перед собой свою большую клеенчатую сумку.
– Анна Николаевна, вы заявление свое забыли, – ласково напомнила Аделаида.
Кудрявцева издала неопределенный звук, нащупала за спиной спасительную дверную ручку и, рванув ее, вылетела вон.
Из угла послышались сдержанные аплодисменты. Аделаида залилась румянцем и слегка поклонилась в ту сторону.
Следующей посетительницей была дама из СЭС. Аделаида хорошо ее знала – она часто появлялась в школах и других образовательных учреждениях с прокурорской суровостью на лице и пачкой чистых бланков для составления актов.
На сей раз дама выражала недовольство состоянием старого холодильника в столовой и грозилась по этому поводу столовую временно закрыть, а на школу наложить штрафные санкции.
Еще какую-нибудь неделю назад Аделаида стала бы оправдываться, просить, объяснять, ссылаться на скудное финансирование и хроническую нехватку денежных средств; но сегодня она слушала инспектрису молча, невозмутимо и даже с некоторым дружеским любопытством.
Пока инспектриса, надев очки и поджав губы, перечисляла по бумаге пункты нарушений, Аделаида взяла оставленное Кудрявцевой заявление, сложила и аккуратно согнула листок в нескольких местах, так что получился ровный и вполне симметричный «голубь». Полюбовавшись своим творением, Аделаида вставила ему в клюв, для улучшения летных качеств, тяжелую металлическую скрепку и изящным движением запустила под потолок.
Описав красивую дугу, голубь вылетел в открытую форточку.
Аделаида вздохнула и развела руками.
– Да-да, я вас внимательно слушаю, – подбодрила она замершую на полуслове инспектрису, – если не ошибаюсь, мы дошли до пункта одиннадцать.
– Что… это… было? – прерывающимся голосом осведомилась санитарная дама.
– Ах, это? Это был голубь, – охотно объяснила Аделаида. – К счастью, он бумажный и потому не загадит нам крыльцо, как это делают настоящие. У нас, знаете ли, по соседству обретается целая стая этих переносчиков туберкулеза и других опасных инфекций; впрочем, о чем я? Конечно, вы знаете. Я ведь уже трижды обращалась к вам, в городскую инспекцию, с просьбой истребить этих вредных для здоровья школьников птиц или хотя бы отогнать их подальше… Но, видимо, в инспекции все заняты более важными делами. Думаю, мне придется обратиться в область.
Дама тут же сгребла все бумаги в папку и заторопилась к выходу, бормоча что-то о трудностях переходного периода… кадровых перестановках в отделе… в конце концов, заявление могло и затеряться; работы много, надо подождать, дойдет очередь и до ваших голубей.
После ухода санитарной дамы Аделаиде принесли на подпись несколько бумаг; потом выяснилось, что завуч по воспитательной работе до сих пор не сдала в гороно план занятости детей на каникулах, и Аделаида делала ленивице деликатное начальственное внушение; наконец, ей пришлось еще разбираться в личном конфликте между одной из учительниц начальной школы и младшей англичанкой.
