Текст книги "Свидетели"

Автор книги: Ольга Гурьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 8 страниц)

У самых дверей мои колени подогнулись, и, не поддержи меня моя племянница, которая, совсем запыхавшись, бежала вслед за мной, я, наверно, встретила бы Жанну коленопреклоненной. Но пока отпирали замки и отодвигали тяжелые засовы, я успела снова овладеть собой. Однако же ни слова я не могу припомнить из того, что я говорила Жанне и что она мне отвечала. И ее лицо, показалось мне, излучало сияние или, может быть, мои глаза были полны слез, так что я не сумела различить ее черты и только помню, что была она высока и стройна, в мужской одежде.

Во второе мое посещение моя племянница заметила Жанне, что нескромно девушке ходить в мужском платье, и предложила прислать ей любой из своих нарядов. В ответ Жанна улыбнулась. Я подумала, что она в любой одежде исполнена высокого достоинства и скромности, и прекратила этот разговор.

В течение моего недолгого пребывания в Боревуаре я ежедневно поднималась на башню и всеми возможными способами старалась скрасить Жанне ее печальное пленение. Но к концу второй недели я узнаю, что граф, мой племянник, собирается продать ее англичанам за 2636 больших золотых монет – доход, собранный за год с Нормандии.

Я пришла в ужас. Как можно было выдать Жанну англичанам, ее злейшим врагам? И я тотчас предложила сама внести этот выкуп за Жанну. Но мой племянник отказался.

Оно и понятно. И без того рассчитывал он, что все мое состояние ему достанется.

Тогда я составила завещание, в котором запретила ему продавать Жанну англичанам под страхом лишения наследства. Кто знает, что случится впоследствии с этим завещанием? Мне известны кривые пути царедворцев, их лукавые уловки, коварство, корысть и властолюбие. И быть может, моё завещание исчезнет, мой племянник наследует мне, а я к тому времени ничего уже не смогу изменить на этом свете.

Несчастная Жанна! Она знала, чем ей грозит ненависть англичан. Смерти она не боялась, но устрашилась ужасных, ожидающих ее испытаний.

Ночью она разорвала простыню, связала полосы крепкими узлами и спустила ее из окна. Но такая страшная высота и такая короткая веревка! Разжав руки, она бросилась в пустоту.

Сухая земля рва смягчила удар, и Жанна осталась жива. Наутро ее нашли без сознания, без движения, почти без дыхания. Но как ни безнадежно было ее состояние, ее жизненная сила была так велика, что она оправилась.

Но я не сумела оправиться от этого потрясения. Когда я увидела ее, лежащую во рву, я почувствовала, что умираю. Меня уложили в постель, призвали врачей, пустили мне кровь и насильно вливали в рот отвратительные лекарства. Ничто не помогало.

Но я не хотела умирать в этом, отныне проклятом замке Боревуар и потребовала, чтобы меня отвезли в Авиньон.

Там, в Авиньоне, в монастыре Небесных братьев, покоится прах моего брата кардинала. Каждый год я посещала его могилу и приносила дары монастырю – ризу из зеленой парчи с кистями червонного золота, золотую гирлянду, украшенную драгоценными камнями, золотую статуэтку святой Катерины.

Дорога из Боревуара в Авиньон длится двадцать дней – слишком долго для моего измученного тела. Я поняла, что я умираю.

Ах, я была высокородная, я была могущественная, я была несметно богатая – ничем не смогла я помочь Жанне.

Глава пятая

ГОВОРИТ СТЕФЕН СПАЙР

Я – Стефен Спайр, лучник из гарнизона города Руана.

Едем мы двенадцать человек из Руана в Кротуа. Впереди нас Эдмонд Гэк, сержант, рядом со мной мой закадычный дружок Робин Грэв. Они веселые, добрые ребята, а едут молча, и морды у них злые и надутые. И я сам злюсь, и у меня надутая морда, и никакого нет желания пошутить или перекинуться словечком с остальными ребятами.

Едем мы в Кротуа четвертый день. Проклятая дорога непроезжая, проклятый холодный ветер дует, проклятая крупа сыплется с неба, не то дождик, не то снег. И едем мы по распроклятому делу.

Бургиньоны поймали французскую ведьму и продали ее нам. Королевский казначей заплатил за нее полный сундук золота, и бургиньоны обязались доставить ее в нашу крепость Кротуа и здесь уже вручить нам. Это еще хорошо, а то пришлось бы нам переть до самого Арраса, туда, где деньги были вручены за товар.

У нас мурашки но спине – то ли от холода, то ли от страха. Хоть мы храбрые ребята, а очень беспокоимся. Шутка сказать, четверо суток придется нам, не смыкая глаз, сторожить ведьму. Да мало ли что она может сделать?

Она уже дважды сбегала от бургиньонов. Первый раз ее сразу поймали, так во второй раз она взяла и улетела прямо с верхушки высокой башни. У ведьм это просто. Села верхом на помело, крикнула: «Абракадабра!» – и улетела. Но у этой ведьмы то ли не оказалось под рукой помела, то ли она второпях перепутала заклинание, а только вылетела она из башни и тут же грохнулась в ров. Другой бы человек разбился насмерть, а ей хоть бы что.

Эти ведьмы живучие. Ее убили стрелой под Орлеаном, а она воскресла. Под Жарго ей сбросили на голову каменную глыбу. От другого бы мокрое пятно, а она целехонька.

Как же нам не беспокоиться? Такие большие деньги за нее заплачены, а вдруг мы ее не довезем?..

Вот и бухта Соммы, и морские волны омывают стены Кротуа. Мы переправляемся на другой берег, нам опускают подъемный мост, и мы въезжаем в ворота крепости.

Теперь можно будет отдохнуть в караульной, обогреться, закусить и выпить.

Как бы не так!

Не успели мы спешиться, как опять стук копыт на мосту, и бургиньоны въезжают во двор.

Я смотрю, ищу глазами ведьму. Ведьмы нет! Слава святому Георгию – она сбежала от них, и нам уже не придется возиться с ней.

Я говорю сержанту:

– А ведьмы-то нет!

Он тычет пальцем, указывает на молоденького парнишку, который смирно сидит на своей лошади в самой серёдке бургиньонского отряда. Сержант говорит: ^:

– Есть ведьма. Вон она.

Я приглядываюсь повнимательней и замечаю, что действительно это не парнишка, а переодетая девушка. Смирная такая, с виду воды не замутит, а только в мужском платье. Это никакая честная девушка себе не позволит.

Так вот они какие, ведьмы,– в первый раз вижу. Я почему-то думал, что все они старые карги, нос сходится с подбородком, а на подбородке седая щетина. Но, видно, они тоже бывают разные.

Комендант крепости со своими солдатами снимают ведьму с седла. У нее связаны руки, и она сама не может слезть. Они уводят ее в башню, а мы с бургиньонами идем в караульную.

Они до того рады, что избавились от нее, прямо рожи расплылись от радости. Теперь уж она не ихняя забота. Пьют и гогочут, будь они прокляты. А нам не до веселья. Так бы и трахнул их кружкой по башке. Но мы сдерживаемся.

На другое утро они уезжают, а мы остаемся.

Ведьму надежно заперли в тюремной башне. Окно забрано крепкой решеткой – оттуда не сбежишь. И в трубу тоже не улетишь, потому что башня не отапливается и нету трубы. Но она целый день торчит у окна. Если задрать голову повыше, видно белое пятно ее лица за решеткой. На что она смотрит? В прилив море бьется о стены. В отлив кругом болото. Смотреть не на что.

Мы живем в Кротуа целую неделю. Эдмонд Гэк, наш сержант, все советуется с комендантом, каким путем безопасней везти ведьму в Руан. По дороге в деревнях жители какие-то полоумные, воображают, будто она святая. Как бы не узнали они, кого мы везём, не вздумали напасть на нас, попытаться ее отбить. А начнется потасовка, ей будет возможно ускакать – сгоряча и в суматохе не уследишь.

Надо весь путь обдумать: какой длины делать переходы каждый день, чтобы ночью останавливаться, где есть крепкие тюрьмы. И вот они целую неделю все рассчитывают и раздумывают.

Наконец все решено. Ведьму сажают на коня. Руки у нее связаны, и она крепко прикручена к седлу. Для верности мы держим в руке конец веревки, обвязанной вокруг ее пояса. Уже ей не вырваться.

Мы переправляемся через залив на большой плоскодонке и на другом берегу въезжаем в Сэн-Валери. Быстро проезжаем через город от Нижних ворот до Верхних. Уже жители выскакивают из домов, но мы пришпориваем коней, мчимся как молния. За нашими спинами глухой гул толпы, нам вдогонку летят камни, но мы уже проскочили город. Перед нами бесконечные пустынные поля, и среди них чуть заметная тропа.

Мокрый снег хлещет нам в лицо, лошади скользят по гололедице. По серому небу с жалобным кликом летят какие-то дикие птицы. Стаи ворон тяжело взлетают при нашем приближении.

В этот день мы проезжаем через шесть деревушек. Люди лениво смотрят на нас с порога своих хижин. Что, если ведьма крикнет им свое имя, откроется им? Мы тесней обступаем ее и подгоняем коней.

Проклятая дорога! За семь часов мы едва успеваем проехать семь лье до города Э. А в окрестных лесах водятся банды арманьяков – всякие беглые подмастерья, крестьяне, деревенские цирюльники. Что, если сейчас они окружат нас?

Поднимается густой туман, ничего впереди не видно.

Что за крик?

Нет, это кричат кулики.

Наконец мы вступаем в Э. На ночь мы запираем ведьму в Львиной яме – тюремной башне. Следующая ночь в подземелье замка Арк.

Еще день.

Мы едем старой римской дорогой – Дорогой фей. Ведьма, совсем замученная, сидит смирнёхонько, повисла на своих веревках. Видать, закоченела до костей в своем коротеньком красно-зеленом шелковом плаще. Ведь ее поймали в Компьене летом, в летней одежде. Плащ от снега совсем промок, хоть выжимай, и липнет к телу. А ночами в сырых камнях темниц тоже не пришлось ей отогреться.

Мне становится жалко ведьму. Но я сейчас же спохватываюсь. Жалеть ведьм – это большой грех.

Теперь уже недолго.

В самую ночь под рождество мы въезжаем в Руан.

Глава шестая

ГОВОРИТ ПЬЕР КОШОН

Я – Пьер Кошон, епископ Бовэ, канцлер королевы Англии, ректор Парижского университета.

И теперь, когда Жанна в руках англичан и надежно заключена в башне руанского замка, мне предстоит судить ее и, взвесив все показания, по справедливости постановить, от добра она или от зла.

Но что такое добро и что такое зло?

Есть истинные пророки, слышавшие голос бога, и лжепророки, слышавшие голос дьявола.

Как их различить?

Лишь по тому, что они нам вещают и каковы последствия их вестей, потому что сказано в священном писании: «Не бывает дурных плодов от доброго древа».

Когда в Пуатье пытались установить истину, присутствовавший там ученый богослов, вершина познаний в подобных делах, епископ Жан Жерсон, постановил, что она девушка разумная и набожная. Повинуясь своим голосам, Жанна освободила Орлеан и короновала дофина – это добро для арманьяков. Но для англичан это зло.

Чашки весов равны и не колеблются, но я бросаю на них еще одну крупинку зла, того зла, которое она причинила мне.

Она взяла Бовэ, и я потерял свое епископство и доходы города Суассон. Она лишила меня доходов Компьена, находившегося под моей духовной властью. Из-за нее потерял я деньги и власть. И это плохо. Это зло.

Чашка весов клонится, клонится. И без суда могу я осудить Жанну по всей моей справедливости.

Но мое решение должно быть убедительно для всех людей и на все времена. Чтобы опозорило Жанну и ее короля в глазах всего света, и никто уже не смел поклоняться ей, и верить ей, и коронация стала бы кощунством и недействительна.

И, чтобы все это так и стало, я начинаю торжественный процесс осуждения и выбираю состав суда. В него входят инквизитор и сорок епископов, аббатов и докторов церковного права.

Герцог Бедфорд, регент Франции, поручая мне ведение процесса, выразил сомнение, удастся ли мне доказать виновность Жанны. Я улыбнулся – у меня были свои основания отомстить ей – и я сказал:

– Не беспокойтесь. Это будет прекрасный процесс.

Благодарный, он вручил мне на расходы более ста тысяч золотом, и я расписался в их получении.

Он это знал, и я знаю, что этот процесс противозаконен. Жанна взята в плен в бою и с оружием в руках. По закону надлежит отпустить ее за выкуп или держать в плену бесконечно. Но нельзя судить и нельзя присуждать к казни.

Я продал закон, и англичане купили его.

Что со мной? Я вдруг спохватываюсь, что, пока я все это обдумывал, я сидел в моем кресле сгорбившись, опираясь локтями на колени, подперев ладонями щеки, и мой язык, высунувшись изо рта, облизывал губы. Небесные святые, помогите мне! Точь-в-точь так же сидит на высоком парапете в соборе Парижской богоматери каменный, неподвижный отец лжи и источник зла – дьявол...

И вот начинается процесс, и Жанну вводят в залу суда. Её стриженые волосы отросли и падают ей на глаза. Её лицо не умыто – ведь я распорядился, чтобы воды ей едва хватало утолить жажду. Её одежда, недавно богатая и яркая, запачкалась и истерта цепями. Но она не смущена своим видом, она движется прямая и гордая, будто особа королевской крови. Её  цепи звенят по каменным плитам пола, а она приближается, высоко подняв голову,– рыцарь без страха и упрека.

На мгновение мной овладевает холодный страх, будто весь мир упрекает меня и до скончания веков мое имя будет проклято.

Но тотчас все мое существо наполняется бурным весельем. Такое я чувствовал, когда еще мальчишкой случалось мне драться. Мой противник шел на меня, засучив рукава и сжав кулаки, здоровенный, сильный, выше меня на голову, а я знал, что сейчас подставлю ему подножку и он шлепнется лицом на камни и в кровь расквасит нос.

Я нагибаюсь вперед и с улыбкой, ласково спрашиваю:

– Твое имя и прозвище?

Она отвечает:

– На моей родине звали меня Жаннетой, во Франции – Жанной. Никаких прозвищ я не знаю.

Я ожидал, что она назовет себя посланницей неба, божьей дочерью, и на этом я ее поймаю. Но она почуяла ловушку и обошла ее.

Я говорю:

– Поклянись отвечать правдиво на все вопросы о твоей вере и о всем другом, что ты знаешь.

Она отвечает:

– О моем отце и матери и о всем, что я делала на дорогах Франции, я охотно клянусь говорить. Но о моих голосах я ничего не открою. И даже если вы мне отрубите голову, я ничего не скажу, потому что это тайна.

Я говорю терпеливо, скучающим голосом:

– Клянись просто и без условий. Она отвечает:

– Поразмыслите как следует о том, что вы собираетесь спрашивать, вы, мой судья. Потому что вы берете на себя большую ответственность.

И тогда, чтобы усыпить ее внимание, я начинаю ее расспрашивать о ее родителях и детских играх, о священном дубе в Домреми, о том, как она с подружками сплетала венки и вешала их на его ветвях. Понемногу, незаметно я перехожу к ее голосам. Ее лицо светлеет, и, увлекшись, она говорит:

– Я слышала голоса в полдень, летом, в саду моего отца, когда звонили колокола.

Колокола? Студентом в Парижском университете я тоже слушал колокола. Они перекликались, то вступая, то отступая, ведя свою сложную мелодию, хоровод небесных сфер. Тонкие дисканты перебивали друг друга, торопливо вознося свои детские голоса. И тревожные удары большого колокола, от которого сотрясались стены моей кельи.

Я тоже слышал голоса, но я знал, что это звонарь Собора богоматери дергает веревки колоколов.

Жанна говорит:

– Я поняла, что это голоса ангелов, святой Маргариты и святой Катерины.

– Как же ты узнала, что это они? Как ты различала их друг от друга?

Жанна хмурится и повторяет:

– Я знала, что это они, и я их различала.

– Но как это?

– Я узнала их, потому что они назвали мне свои имена.

– Но, Жанна, ведь имена ничего не значат. Они могли обмануть тебя. Подали они тебе какой-нибудь знак, что это действительно они?

– Я вам сказала, что это они. Если хотите, верьте мне.

Я продолжаю допрос, отвлекая ее внимание мелкими подробностями, утомляя ее и раздражая, стараясь добиться признания, что ее голоса не от бога.

– А в каком виде они являлись?

– Их головы были увенчаны коронами. Я видела их лица.

– А волосы у них есть?

– Конечно! С чего бы им стричься.

– А эти волосы длинные и обильные?

– Я не знаю. Я не знаю, есть ли у них руки и другие видимые члены тела. И об их одеждах я не буду говорить, потому что я о них ничего не знаю. Но я видела их лица, и они говорили со мной, и я понимала.

– Как же они могли говорить, если у них нет тела?

– У них прекрасный, нежный и кроткий голос. Они говорят по-французски.

– А по-английски они не говорят?

– С чего бы им говорить по-английски? Они не на стороне англичан.

Я начинаю дразнить ее, надеясь вывести из себя:

– Есть у них серёжки и кольца?

– Я ничего об этом не знаю.

– Они одеты или обнажены?

–Что же, вы думаете, что у бога не во что одеть их?

Так бесконечно тянется допрос. Я замечаю, как она устала и побледнела, и я снова повторяю те же вопросы.

–Ты ничего не сказала о теле и членах святой Маргариты и святой Катерины.

– Я сказала вам все, что я знаю, и больше я ничего не скажу. Я их хорошо видела. Я вам все сказала. Уж лучше бы велели отрубить мне голову. Я больше ничего не скажу.

– Жанна,– говорю я,– почему ты думаешь, что это бог создал их такими, какими ты их видела? Ведь известно, что дьявол Люцифер является в ослепительном свете, в виде прекрасного мужчины, и ему ничего не стоит принять женский облик. Если бы дьявол явился тебе в виде ангела, как бы ты узнала, добрый это ангел или злой?

– Разве я не отличила бы, ангел это или нечто, что под него подделывается?

И она говорит о том, что ее святые являются ей в сопровождении миллиона ангелов, очень маленьких, в бесконечном количестве.

У меня самого в глазах начинают мелькать и кружиться какие-то светящиеся точки, искры, звезды, трепещущие крылья. У меня кружится голова. В этой высокой обширной зале какой-то тяжкий воздух. Мне кажется, что пахнет серой. Откуда я знаю, может быть, эти сорок епископов, и аббатов, и докторов церковного права переодетые черти?

Я совершенно измучен. Мой язык распух и не помещается во рту. У меня едва хватает силы приказать отвести Жанну обратно в ее темницу.

Глава седьмая

ГОВОРИТ ПЬЕР КОШОН

(ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Уже три месяца тянется процесс, и я не могу добиться признания, что её голоса и дела, послушные этим голосам,– от дьявола.

Я допрашиваю ее в зале суда, и я допрашиваю её в её темнице.

Это хорошая темница, способная сломить дух и тело. Обширная, низкая, и нету в ней окон. Посередине, у толстой колонны, поддерживающей потолок, настелен деревянный помост. На нем охапка соломы и две миски. На этой подстилке Жанна прикована цепью за ногу к колонне так, что может она лечь, и сесть, и ступить два шага – не больше.

Три тюремщика не покидают ее ни на мгновение. Их старательно выбрали, думаю, по всей стране не найти им подобных. Я сам не могу без отвращения смотреть на их тупые и жестокие лица. Когда она бодрствует, она принуждена слушать их наглые насмешки. Когда она спит, они лежат рядом с ее подстилкой; сторожат каждое ее движение.

Но ничто на неё не действует. Ни тяжесть цепей, ни спертый зловонный воздух, ни жалкая пища, ни постоянное присутствие этих негодяев. На все мои вопросы она отвечает смело и правдиво, но о тайне своих голосов говорит: «Не знаю», или: «Спрашивайте о другом».

Я пытался запугать ее угрозами. Я показал палача и орудия пытки. Она сказала:

– Поистине, даже если вы разорвете меня на части, так что душа отделится от тела, я ничего вам не скажу. И после, если бы я даже сказала что-нибудь, я буду говорить, что вы принудили меня силой. И мои голоса сказали мне, что уже недолго осталось терпеть и скоро я буду освобождена.

Я убеждаю ее:

– Жанна, если ты не хочешь верить церкви и её служителям, значит, ты еретичка и будешь сожжена для спасения твоей души и тела. И она гневно говорит:

– Ничего другого я не скажу. И если я увижу огонь, я снова скажу то, что я говорила, и ничего другого.

Я так устал, что бывают дни, когда мой врач не разрешает мне подняться с постели. Такая у меня к ней ненависть, что я не могу больше терпеть. Моя ненависть душит и убивает меня. Нам двоим нет места на земле. Пока она жива, нет мне жизни.

Я посылаю ей искусно приготовленного карпа. Золотисто поджаренного, под пряным соусом, который скрывает запах и вкус яда.

Я стою у окна и смотрю, как слуга, несущий блюдо, переходит через двор замка. Вот он дошёл докруглой тюремной башни. Открылась узкая щель двери. Он вошел, и дверь закрылась за ним.

Я стою у окна и смотрю.

И вдруг дверь распахивается. Слуга бежит обратно. Без стука он врывается в мою комнату и кричит:

– Она съела совсем немного и упала в корчах. Она умирает.

О, что я наделал!

Сейчас она умрет не осужденная, не опозоренная. Это мученическая кончина. Ей будут поклоняться как святой. О, до чего меня довела моя ненависть! Что скажет Бедфорд? Что он сделает со мной? И деньги, которые я от него принял и не исполнил обещанного.

Я кричу:

– Врача! Врача! И врачу я кричу:

– Скорее! Спаси ее, и я тебя озолочу! Неделю она на грани смерти. Неделю я брожу как потерянный. Как отец, у которого отнимают любимое дитя. Как влюбленный, теряющий свою возлюбленную.

Наконец – о счастье – приходят и говорят, что она вне опасности.

Я прихожу к ней. На ее лице следы мучительной болезни. Теперь мне удастся ее сломить.

Я, добрый и заботливый, выражаю ей мое глубокое сочувствие. Я говорю:

– Дитя мое. Ты не хотела бы, чтобы тебя взяли из рук англичан и увели из этой гнилой темницы? И отдали бы тебя в светлую церковную тюрьму, где вокруг тебя были бы добрые монахини и ты молилась бы вместе с ними и была бы спасена?..

И я говорю:

– Жанна, зачем ты ходишь в мужской одежде? Ведь нет в этом необходимости, и особенно теперь, когда ты в плену. Не думай, что ты поступаешь хорошо. Бог создал тебя женщиной, а ты, вопреки его воле, стремишься принять мужской образ. Это ересь и противно церковным законам. Перестань носить эту одежду. Надень женское платье!

Уже не первый раз я говорю ей эти слова. Но каждый раз она отвечала:

– Я делаю так по велению моих голосов.

Теперь, ослабленная болезнью, она говорит:

– Лучше мне умереть, чем жить закованной в цепи. Но если вы правда поместите меня в другую тюрьму, и снимете с меня оковы, и вокруг меня будут женщины, я буду послушной и сделаю то, что вы хотите.

– Сделай,– говорю я,—и ты будешь освобождена.

Я приказываю снять с нее оковы, бережно поддерживая, увожу в соседнюю комнату. Я сажаю ее в кресло и говорю:

– Жанна, я верю тебе, но надо, чтобы все остальные тебе поверили. Ведь все видели, что ты ходишь в мужском платье, и они могут усомниться, что ты раскаялась и согласна поступать, как полагается доброй девушке. Подпиши эту бумагу, и я покажу ее судьям, и все будет кончено.

Я протягиваю ей лист пергамента и вкладываю ей в пальцы перо.

– Подпиши. Подпиши же! В отчаянии она защищается:

– Я не могу подписать. Я не понимаю, что тут написано. Я не должна подписывать эту бумагу.

Я говорю:

– Если ты сейчас же не подпишешь, ты будешь сожжена на костре.

– Ах, как вы стараетесь меня соблазнить. Я ничего не сделала дурного.

– Тогда подпиши!

Она теряет силы, она соглашается:

– Я согласна сделать все, что потребуют.

Я беру ее за руку, я веду ее рукой, и она подписывает.

Вечером кардинал Уинчестер и епископ Теруан, советник короля Англии, гневно упрекают меня, что теперь, когда Жанна отреклась от своих голосов, ее по закону уже нельзя казнить. Я спокойно выслушиваю их гневные крики, и когда – видно, не хватило им дыхания – они наконец замолкают, я говорю:

– Господа, не волнуйтесь. Теперь-то мы ее поймали.

На другое утро на кладбище Сэнт-Уан происходит торжественное публичное отречение.

Еще совсем рано, но в этот майский день солнце светит ярко. Под его лучами серые камни собора нежно розовеют, деревья в цвету, свежая трава зеленым ковром на могилах.

Здесь пред лицом судей и кардинала Уинчестера, епископов Нойона, Норвича и Теруана, магистра Гильома Эрара; здесь, пред толпой жителей Руана, сбежавшихся на зрелище; здесь, в окружении английских солдат, которые подавят любой возмущенный возглас, Жанне читают ее отречение.

Ослепленная солнечным светом, которого она так долго не видела, оглушенная рокотом человеческих голосов, и, наверное, голова у нее кружится от свежего воздуха, она еще пытается увильнуть:

– Если есть в моих словах и делах дурное, злые слова и злые поступки – это моя вина.

Магистр Эрар восклицает громко, так что всем его слышно:

– Ты отрекаешься от своих слов и дел?

И вторично:

– Ты отрекаешься?

И в третий раз:

– Ты отрекаешься?

И Жанна, склонив голову, говорит:

– Я подчиняюсь воле моих судей.

Тотчас солдаты хватают ее. Я приказываю:

– Отведите ее обратно в темницу.

Там с нее срывают мужскую одежду и кидают ей женское платье. Пусть наденет его, как обещала в своем отречении.

Её ноги непривычно путаются в длинной, до полу, юбке.

И теперь она поймана, теперь она поймана! Попалась пичужка в ловушку.

Прощай, прощай, все кончено! Настало время радоваться, время пировать и веселиться.

Глава восьмая

ГОВОРИТ

ДЖОН БАРДОЛЬФ

Эй, автор, что ты отворачиваешь свое лицо? Боишься смотреть на нас? Мы твое воображение, а ты трусишь? Не прячься в подушку, не закрывай голову одеялом. Смотри, смотри, слушай:

– Я – Джон Бардольф, тюремщик. Это Джон Грэй – мой товарищ. А этот – третий. Нас трое. Мы тюремщики Жанны.

Ночью, как было нам приказано, мы спрятали женское платье. Жанна просыпается и не может встать. Нечего ей надеть – вот потеха!

– Жанна, вставай! Ах ты, лентяйка, продери глаза. Уже петухи трижды пропели – на дворе день.

Она зарылась в солому, вертится, как червяк, пытается прикрыть свою наготу.

– Не стыдись, красотка! Не стесняйся, душечка! Вот тебе твои штаны и курточка. Вставай, одевайся.

– Господа, я прошу вас, отдайте мне женское платье. Вы знаете, мужская одежда мне запрещена.

– Не хочешь – как хочешь. Лежи хоть до ночи. Она вертится, крутится, больше нет силы терпеть.

Она надевает мужскую одежду.

– А мы было думали, что ты девушка. Хотели было тебя ущипнуть. Эй, ведьма, приятна тебе привычная одежда?

Тут в темницу врывается епископ, монсиньор  Кошон, и ловит ее на месте преступления.

– Вчера ты отреклась, клялась быть послушной. И суток не прошло, ты вновь впала в ересь!

Теперь уж ее осудят. Теперь уже всё. Теперь уж по праву и закону – костер.

Эй, автор, мы уходим. Мы свое сделали, свое сказали. Что же ты не смеешься нашей хитрой шуточке?

Глава девятая

ГОВОРИТ

ЖЕНА ДЮРОМА

Я – жена Годфруа Дюрома, руанского гражданина. Раньше мой муж был скорняк и у него была лавка в кожевенном ряду подле гостиницы «Бога любви». Но лет десять тому назад он за преклонным возрастом удалился от дел и купил маленький домик на площади Старого рынка, между гостиницей «Весов правосудия» и харчевней «Котла».

С утра я сажусь с моей прялкой у окна второго этажа и смотрю на площадь. Отсюда мне видно и угол церкви Спасителя, и бани «Серебряного льва», и лавку мясника Робэна ле Пелетье, у которого я покупаю мое воскресное жаркое, и гостиницу «Кошки и мышки», и прямо против моих окон улица Тюрьмы, а на ее углу богатые дома господ де Баквиль и де Бондевиль.

А улица вся заставлена тележками зеленщиков, и если поторговаться, так можно дешево купить ранние овощи.

Старый рынок так и кишит народом. И ремесленники, и горожанки со своими слугами, и крестьяне из окрестных деревень, и путники, верховые и пешие. Тут и трезвые, и пьяные, споры, и драки, и торговля. И карманные воришки, и банщицы, зазывающие желающих смыть дорожную грязь гостей. Есть на что посмотреть. И так-то весь день до самого вечера, а потом фонари у подъезда гостиницы гаснут, и ночь, и тишина.

Но в эту ночь под тридцатое мая я не могла заснуть. Все время меня будили то визг пилы, то стук молотков. Свет факела то вспыхивал, то мерцал, проникая сквозь плотные полотняные занавески моей кровати.

Я подумала, что назавтра готовится казнь, но не могла понять, почему же такие долгие к ней приготовления. Ведь казни на Старом рынке не редкость, и немало горожан поплатились жизнью за свою ненависть к англичанам. И все мы здесь, в Руане, осторожны в своих разговорах, а увидев англичанина, и вовсе замолкаем – немеем, как рыбы, набравши в рот воды.

А красный свет факелов перебегал от стены к стене.

Я не выдержала и осторожно выскользнула из-под одеяла, чтобы не разбудить мужа. Он намного старше меня и нуждается в отдыхе. А обеспокоишь его раньше времени, будет ворчать и браниться.

Итак, я потихоньку встала и босая подошла к окну. Тут я увидела, что нагнали на площадь много рабочих и они высоко, ряд за рядом, возводят каменную кладку, скрепляют ее раствором, так что вместо низенького нашего эшафота вырастает подножие для костра, длинное и широкое и высокое – такое, что отовсюду издалека будет его видно. А вокруг костра у самой ограды церкви Спасителя, с той стороны, где кладбище, из крепких бревен и длинных досок сколачивают эстрады.

И тут я поняла, что этот костер для Жанны и эстрады для ее судей и убийц.

Я упала на колени и, положив руки на сиденье табурета, долго плакала и молилась, чтобы случилось чудо, чтобы Жанна спаслась, чтобы не для нее были эти приготовления, чтобы пусть вдруг ночью напали на Руан войска французского короля и все его отважные капитаны, соратники Жанны – Дюнуа, Ла Гир, Алансон и как их всех зовут,– взяли бы Руан, и освободили Жанну, и убили бы проклятых англичан, уже столько лет поработивших нас.

Между тем рассвело; я умыла лицо и руки, неслышно оделась и, прикрыв за собой дверь, вышла на площадь. И уже каменщики и плотники ушли, окончив свою работу, а со всех улиц, из всех домов выбегают люди и спешат к Тюремной улице. И я поспешила вслед за ними.

Так, во всё более густой толпе, прошла я сперва на север улицей Веселых ребят, свернула к востоку улицей Конопатчиков, улицей Дудочников к перекрёстку Медного горшка. И тут я увидела Жанну.

Раньше я не видала Жанну. Я думала: она грозная, сияющая, в блестящих доспехах, поднятым мечом изгоняющая англичан из Франции, будто Адама и Еву из рая. Она сильная, здоровая, никакие раны ей не страшны, впереди всех кидается в битву. Сострадательная, милосердная, не позволяет своим солдатам проливать невинную кровь, убивать мирных граждан, и, повелительную, они не смеют ее ослушаться.

И теперь я увидела Жанну.

На тележке, запряженной четырьмя лошадьми, окруженная отрядом английских лучников стояла девушка, такая иссохшая, такая изнуренная, такая серая, будто каменная статуя мученицы на портале собора.

И о ужас! Голова у нее была обрита догола – позорное наказание, которому подвергают только самых дурных женщин. И из широко открытых, изумленных, испуганных глаз лились слезы. Все лицо было мокро от слез.

И, глядя на нее, я почувствовала такую скорбь и боль, будто пронзили меня мечом от горла и до ступней, и я зарыдала, и рыдающая толпа, теснясь, несла меня из улицы на улицу, так что в беспамятстве проделала я весь обратный путь и снова очутилась на Старом рынке.

Жанну сняли с тележки, и два монаха-доминиканца помогли ей подняться на южную эстраду.

Здесь проповедник – Николай Миди его проклятое имя – долго говорил, и его слова доносились до нас: